Нина Сокол, наверное, не отказалась бы участвовать в университетских соревнованиях, если бы ее снова попросили. Но день проходил за днем, а к девушке никто не обращался с такой просьбой, словно о ней все забыли, словно она уже никому не нужна. Конечно, это все Ирина Гонта, это ее рук дело!

Но мысль о том, чтобы подойти к Ирине и сказать ей о своем желании, даже не приходила Нине в голову. Неужели она должна сама напрашиваться на участие в соревнованиях, о которых в газетах, наверное, даже не упомянут?

Она со смехом сказала об этом Софье Дмитриевне Карташ, и та хорошо поняла настроение девушки, но не осудила его, а, наоборот, подлила масла в огонь.

— Смешно! — сказала она. — Конечно, такие соревнования тебе ни к чему, нечего зря тратить, драгоценное время и силы. Можешь быть уверена, когда дело дойдет до решающих встреч, тебя попросят.

Нина наконец услышала то, что хотела услышать, и успокоилась. Теперь она с полным равнодушием наблюдала за тем, как факультет готовится к соревнованиям, без особого интереса слушала споры о том, у кого больше шансов завоевать первое место, разговоры о силах и возможностях университетских спортсменов. Ее немного удивляло и казалось непонятным, каким образом Ирина и Максимов сумели так заинтересовать всех студентов, но, приглядевшись внимательно, она поняла, в чем тут дело. Секрет заключался в том, что Ирина ничего не делала одна: сначала она собирала комсомольцев–спортсменов, те организовывали вокруг себя товарищей, и так постепенно, от студента к студенту, весь факультет был вовлечен в подготовку к будущим соревнованиям. Конечно, имелись и исключения, но очень незначительные, и на них можно было просто не обращать внимания.

Одним из таких исключений явилась Нина. Она это понимала, но не желала поступиться своим самолюбием. Воображение рисовало ей утешительные, льстящие ее честолюбию, картины. Вот факультет журналистики отстает в соревнованиях, и нужен один рекордный результат, чтобы вывести его на первое место. Тогда все, и Ирина и Максимов тоже, приходят к ней и просят выручить, она соглашается, ставит новый университетский рекорд, и только благодаря ей факультет журналистики выходит на первое место. И тогда все начинают понимать, с кем имеют дело, и раскаиваются в том, что не ценили ее, не относились с уважением, обижали ее. Да, да, обижали.

В чем это выражалось, Нина сама не знала, но чувствовать себя обиженной было приятно.

Соревнования начались в субботу парадом всех участников и должны были закончиться в воскресенье вечером. Манеж был украшен белыми с голубой полосой флагами спортивного общества «Наука», на стенах висели лозунги и плакаты. Играла музыка. Соревнования напоминали большой студенческий праздник.

Нина Сокол в этот день переживала мучительные колебания. Сначала она решила вообще не показываться на манеже, где проводились соревнования, и держалась этого сурового решения довольно долго — почти до семи часов вечера, то есть до начала парада. Но чем ближе к семи подходила часовая стрелка, тем труднее становилось ей бороться с желанием пойти.

Ведь там, на трибунах, будет много студентов–неспортсменов, почему бы среди них не быть и Нине Сокол? Это даже интересно — все заметят, что она не участвует, и удивятся. Очень хорошо! Итак, нечего сидеть дома, скорее пальто на плечи, шапочку на голову — и в дорогу. Может, она понадобится, чтобы выручить свой факультет. Конечно, ей непременно надо быть там. И, ухватившись за этот предлог, Нина поспешила в манеж.

Она пришла вовремя — парад только начался. Вдоль манежа выстроились студенты всех факультетов Их приветствовал ректор университета и секретарь комсомольской организации; потом торжественно зазвучали гимны Советского Союза и Советской Украины.

Все было так красиво и значительно, что Нина даже забыла о небольшом, всего только университетском, масштабе этих соревнований. К ней никто не подошел, не попросил принять участие, и от этого на сердце было тяжело и неприятно, и где–то зашевелилось сознание собственной неправоты, но признаться в этом не хотелось.

В глубине души еще тлела надежда, что настанет минута, когда для победы понадобится ее помощь.

Небольшие трибуны манежа помещались наверху, как балкон в театре, с них хорошо видно все, что происходит внизу, на беговой дорожке. Нина не отрываясь смотрела на своих товарищей, которые готовились к первому старту. Она видела Ирину Гонта, Валю Волка и других студентов, таких знакомых, близких и в то же время таких далеких сейчас. Нина все острее ощущала недовольство собой и не знала, как от него избавиться.

К ней подошел высокий мальчик лет тринадцати, в черной форме суворовца с широкими лампасами на штанах и красными погонами на плечах; он удивленно посмотрел на нее и очень вежливо попросил разрешения сесть на соседнее свободное место. Девушка сначала взглянула на него мельком, потом повернула голову и вгляделась в его лицо внимательнее. Он кого–то напоминал ей, но кого — она не могла вспомнить сразу.

— Вам, вероятно, кажется, что я на кого–то похож? — спросил суворовец, заметив ее взгляд. — На меня часто так смотрят люди, которые хорошо знают мою сестру.

В этом юном будущем офицере поражало чувство собственного достоинства и уважения к другим. Даже в том, как он заговорил с Ниной, как попросил разрешения сесть на свободное место, как старался ничем не мешать ей, чувствовалась настоящая воспитанность.

— А кто твоя сестра? — спросила Нина и тут же поправилась: — Кто ваша сестра?

— Моя сестра — Ольга Коршунова, спортсменка. Вы, наверное, ее знаете. А меня зовут Леонид Коршунов.

По тону, каким мальчик произнёс эти слова, Нина поняла, что он гордится сестрой, любит ее пылкой, самоотверженной любовью и глубоко убежден, что лучше ее нет никого на свете.

Тем временем начались забеги на шестьдесят метров. На больших щитах обозначалось количество очков, полученных каждым факультетом. Пока что журналисты шли неплохо, но трудно было предсказать, какое они займут место. Вот на старт вышла Ирина Гонта. Она пробежала дистанцию, далеко обогнав своих соперниц, и количество очков факультета журналистики сразу же увеличилось. Диктор объявил время, результаты бега — Ирина повторила лучшее время Нины.

— Жаль, что вы не можете участвовать в этих соревнованиях, — сказал Леня Коршунов.

— Разве вы меня знаете?

— Знаю. А ваша Ирина Гонта молодец! Если б не она, факультет не набрал бы столько очков.

В его тоне слышалось сочувствие — он был совершенно уверен, что только важные причины не позволили Нине Сокол выступить на этих соревнованиях. Спрашивать об этих причинах он счел невежливым, но узнать о них ему очень хотелось. В самом деле, странно — происходят университетские соревнования, а известная спортсменка сидит одна–одинешенька в публике.

И Нине вдруг захотелось оправдаться перед этим тоненьким, спокойным и таким уверенным мальчиком. Она чуть не начала рассказывать ему о своих переживаниях в последние месяцы, но вовремя спохватилась, просто на кончике языка задержав первое слово. Он, этот маленький офицер, наверное, не понял бы ее, а если бы и понял, то осудил бы. Он счел бы рассуждения Нины явно неправильными. Девушка вдруг рассердилась на Леню Коршунова. Хорошо ему сидеть и толковать про успех факультета журналистики, когда у него самого, должно быть, нет на душе ни пятнышка и никому в голову не придет сказать, что он чего–то не сделал для своих товарищей, для сестры или для своего училища. А если б он запутался, как Нина, то, наверное, не говорил бы таким тоном.

К Нине подошла Карташ.

— Тренировку перенесем на понедельник, — сказала она. — Завтра тут все занято.

— Хорошо, — кивнула Нина. Появление Софьи Дмитриевны показалось ей сейчас неуместным. Скорее бы она уходила!

— А я для тебя приготовила подарок!

Нина вопросительно взглянула на Карташ.

— Смотри, — ответила Софья Дмитриевна, протягивая девушке газету.

Нина посмотрела и увидела большую фотографию, где они были сняты вместе с Карташ. А немного ниже жирными буквами написано:

/Студентка университета, отличница учебы и мастер спорта Нина Сокол обсуждает со своим тренером Софьей Карташ план штурма мировых рекордов.

— Отличница учебы, — произнесла Нина растерянно. Темные буквы плыли перед ее глазами.

— Правда, здорово? — радовалась Карташ.

— Отличница учебы, — еще раз сказала Нина. — Кто это им сказал?

— Конечно, я. — Карташ и не собиралась отпираться.

Нина подумала, как будут издеваться над ней товарищи, и чуть не заплакала. Как же она теперь в университет покажется, если все знают, что у нее три тройки! Как смела Карташ это написать!

— Вы завтра же пойдете в редакцию, — едва сдерживая гнев, сказала Нина, — и скажете, что произошла ошибка. Слышите?

Карташ рассмеялась:

— Что за глупости! У нас ведь так заведено — раз чемпионка, значит, должна быть отличницей.

— Но это же вранье!

— Весеннюю сессию сдашь на «отлично» — вот и не будет вранье.

«Вранье!» — чуть не крикнула Нина.

Ярость застилала ей глаза, и девушка не видела ничего–ни манежа, ни публики, ни спортсменов. Только испуганное лицо Карташ стояло перед ее глазами.

— Завтра я пойду в редакцию сама, — голос Нины дрожал, и Софья Дмитриевна поняла, что тут уже не до шуток.

— Вот уж не ждала такой благодарности! Можешь идти в редакцию! Никто таких опровержений давать не будет. Это смешно и. несолидно. А мне будет очень жаль в тебе ошибиться.

— Мне тоже, — отрезала Нина. — И я очень прошу вас меня больше не рекламировать. Поняли?

— А я–то думала, ты меня поблагодаришь, — развела руками Карташ.

Глаза Нины блеснули таким огнем, что Софья Дмитриевна испугалась. Пожалуй, здесь она немного перегнула палку. Ничего, все это пройдет. И она сказала:

— Без тебя соревнования проходят совсем неинтересно.

Девушка отвернулась, явно не желая продолжать разговор.

— Ты останешься до конца?

Молчание.

— Поедем вместе домой?

Нина не ответила. Карташ отошла.

Когда Нина села на свое место, Леня Коршунов спросил:

— Это ваш тренер?

— Да.

— А я читал в «Советском спорте», что вас тренирует Максимов. Это ошибка?

Нина не могла продолжать этот разговор. Чтобы изменить его, она спросила:

— Как поживает Ольга?

— Хорошо. Летом приедет в гости.

Помолчали.

— Вы будете выступать завтра? — не выдержал Коршунов.

— Нет, я вообще не буду выступать. Зачем мне выступать на таких соревнованиях? — резко ответила Нина.

Коршунов промолчал, вникая в смысл ее слов. Молчание продолжалось довольно долго — внизу за это время прошло два забега. И Нине вдруг стало ясно, что этот мальчик все понял, все знает и очень неодобрительно к ней относится.

«Ну и пусть!» — Нина разозлилась и на свой факультет, и на эти соревнования, и на Леню Коршунова, и в первую очередь на себя самое.

Леня Коршунов больше не произнес ни слова, только позже, уходя, поклонился Нине, словно уронив на грудь свою круглую стриженую голову. И по тому, как он это сделал, по выражению его лица, было ясно, что он понимает ситуацию и порицает поведение Нины.

А внизу продолжались соревнования. Как кузнечики, прыгали в длину спортсмены, и Шансы факультета журналистики на первое место колебались. Рядом шли математики и биологи, то обгоняя, то отставая от журналистов на одно–два очка. И Нина вдруг почувствовала, что ей вовсе не безразлично, будет ее факультет первым или нет. Он должен быть первым!

Но она не имеет права хотеть этого, она ничего не сделала, чтобы помочь ему победить. Нет, какое фальшивое положение! Надо сейчас же что–то предпринять!

Первый день соревнований окончился. Журналисты и математики набрали одинаковое количество очков. Все должно было решиться на другой день.

Шумная, громкоголосая толпа студентов и зрителей двинулась к вешалке. Нина задержалась на трибуне, не желая встречаться ни с кем, но не вытерпела, сошла вниз и сразу же натолкнулась на Валю Волка, стоявшего в коридоре с товарищами. Настроение у него было, как видно, чудесное. Он прыгнул в высоту на сто шестьдесят сантиметров–тг результат не очень высокий во всесоюзном масштабе, но для Волка рекордный. А главное, этот прыжок принес журналистам драгоценное очко. Словом, у Валентина были все основания сиять от счастья.

— А, Нина, ты тоже тут?! — закричал он. — А мы думали, ты заболела.

— Нет, я не заболела, — сухо ответила девушка.

— Болезнь эта называется «зазнайтикум чемпионалис», — послышалось сбоку, и Нина могла поклясться, что произнес это Игорь Скворчик, не участвовавший в соревнованиях, но исполнявший обязанности судьи.

— Она у нас теперь отличница, — послышалось сзади.

Нине стоило большого труда сдержать себя и не обернуться на это ехидное замечание. Сделав вид, что не слышит, она пошла к вешалке, не поднимая глаз. Вокруг оживленно разговаривали, — ей казалось, что говорят только о ней: если раздавался смех–значит смеялись над ней, если молчали — значит думали о ней и осуждали. Ей казалось, что общее внимание сосредоточено на ней одной.

Нина поспешила выйти из манежа. Она боялась, что если задержится еще хоть на минуту, то обязательно снова услышит какое–нибудь язвительное замечание, и тогда произойдет что–то непоправимое.

Трамвай был битком набит студентами и Нина с ужасом увидела совсем близко от себя Русанова. Значит, он тоже был в манеже и, должно быть, все понял. До последней остановки девушка не решалась поднять глаза — так страшно было ей встретить знакомый взгляд.

Март шел над Киевом, дыша влажным тревожным ветром, почерневший снег почти растаял на улицах, и в воздухе уже пахло весной. А Нина ничего этого не замечала, погрузившись в думы о том, какой горькой и запутанной стала ее жизнь.

Дома ее ждало письмо от Илоны Сабо. Она писала на венгерском языке в адрес ВОКСа, там письма переводили и посылали адресату перевод вместе с оригиналами. Ответы шли за рубеж таким же образом, и незнание языка нисколько не мешало корреспондентам.

«Очень хочу повидать тебя, — писала Илона Сабо, — и, может быть, мы встретимся летом на международных студенческих соревнованиях. Мне очень нужно с тобой поговорить, не только у меня, но и у многих моих подруг накопилось немало вопросов, на которые можете ответить только вы, советские девушки. Сейчас мы учимся, работаем, живем, беря пример с вас. Я собираюсь выйти замуж за Шандора Керекеша, ты должна его помнить по Берлину, — такой длинный, черный, бегает восемьсот метров, и мне нужно было бы посоветоваться с тобой о своей будущей жизни…»

Нина дочитала и отложила письмо. Международные студенческие соревнования! Как она мечтала о них! А теперь, когда даже Ирина Гонта показала такое время, никуда ее, вероятно, не возьмут. Что же случилось? Ведь она сейчас бегает не хуже, чем раньше. Да, не хуже… А Ирина Гонта бегает куда лучше, чем в прошлом году, вот где причина. И теперь она как будто боится… Ирины. Да не может быть! С какого времени она стала бояться этой маленькой Гонта?

Нина быстро схватила портфель, открыла его, разыскала тетрадку, максимовский план тренировки. Вот это будет настоящая работа! Она будет работать по этому плану, она все наверстает!

Захотелось сейчас же, не откладывая, проверить себя, попробовать свои силы. Нина сорвалась с места и снова села. Да что с ней такое? Почему такая паника? Сейчас вечер, тишина, на столе горит маленькая лампа, а в соседней комнате сонно дышит Степанида Павловна. Еще будет немало случаев попробовать свои силы, торопиться некуда.

Нина взглянула на письмо Илоны, и мысли ее приняли иное направление. Для далекой подруги она была высоким примером, от нее ждали совета, по ее образцу Илона хотела строить свою будущую жизнь. Но имеет ли право Нина Сокол советовать Илоне Сабо, живет ли она сама так, чтобы являться примером для всех девушек на свете?

Оказывается, что даже ее личная жизнь вовсе не частное дело, если с нес хочет брать пример Илона Сабо. Нина почувствовала новую, до сих пор незнакомую ей ответственность. Как же она должна жить, чтобы встретить Илону и честно ответить ей на вопрос, не кривя душой, а опираясь на опыт своей недолгой, но правильной жизни?

Нина вспомнила о Лене Коршунове. Вот у него, наверное, никогда не возникают такие вопросы, потому что его научили сурово относиться к себе и товарищам, прощать шутки и промахи, но карать презрением малейший намек на измену дружбе. Как он вел себя после разговора с Ниной! Этот тринадцатилетний мальчик все понял, а она не смогла скрыть своих переживаний, чуть не накричала на него.

Нет, надо как–то изменить свою жизнь, с кем–то посоветоваться… Но с кем? На память ей пришли отцовские слова: «Почему у тебя нет подруг?» А правда, почему? Как это случилось? Да что там говорить, конечно же она сама оттолкнула от себя всех девушек, которые хотели дружить с ней в начале учебного года. Осталась только Карташ. Даже подумать о ней противно!

Скорей бы приходил отец! Надо с ним поговорить — ведь он все–таки единственный человек на свете, который понимает Нину.

Шаг за шагом перебирала Нина прошедший год своей жизни и не находила ничего, кроме ошибок. Быть может, она немножко преувеличивала свои грехи в этот вечер, когда впервые почувствовала, как страшно остаться одной, без друзей.

Щелкнул ключ в замке, вернулся усталый, раскрасневшийся от ночного морозного воздуха Петр Павлович. Он удивился, что Нина еще не в постели. Первый час ночи — в это время дочь обычно спала.

Он умылся и поужинал, то и дело поглядывая на Нину, — судя по ее виду, предстоял очень важный и неотложный разговор. А девушка, услышав шаги отца, разволновалась до того, что у нее даже руки дрожали.

Но постепенно она овладела собой, вспомнила о своих мыслях, сомнениях и, когда отец поужинал, рассказала ему все, не утаив ни одной подробности, ни одного шага. Все — от первого знакомства с Илоной Сабо до последнего ее письма и разговора с Леней Коршуновым.

Старый Сокол слушал Нину, не перебивая ее ни словом, ни взглядом, и думал, что давно уже следовало ему вмешаться в жизнь дочери. Но если у нее хватило сил разобраться в себе, значит, найдутся силы, чтобы исправить свои ошибки…

— Я все тебе сказала, папа, — —закончила Нина. — Что мне теперь делать? Посоветуй, потому что я сама не вижу никакого выхода.

Сокол не сразу ответил дочери. Он чувствовал огромную ответственность за каждое свое слово.

— Очень хорошо, что ты сама до всего дошла, — сказал он наконец. — А выход у тебя только один — пойти и честно покаяться.

— К кому? На собрание?

— Нет, только к Максимову. Другим ничего не надо говорить, это не поможет. Тут не слова нужны, а дела. Люди ценят хорошие поступки куда больше, чем хорошие слова. Не знаю, сможешь ли ты завтра включиться в соревнование, может, это и не нужно, но помогать Ирине в спортивной работе ты обязана. Так, чтобы это стало твоим комсомольским поручением. А главное, поговори с Максимовым.

Именно разговора с Максимовым девушка боялась больше всего.

— Папа, а может… может, ты сам с ним поговоришь? — вырвалось у нее.

Сокол засмеялся, погладил Нину по щеке большой, сильной рукой.

— Нет, уж говори сама, мое дело сторона. Только имей в виду, говори все ему. Если чего не скажешь, утаишь что–нибудь, так все начнется снова. Тут надо резануть раз и навсегда.

Нина не спала всю ночь. Боже мой, как же она завтра подойдет к Максимову? Что он ей скажет? Ведь можно сгореть со стыда! Нет, ни за что, лучше умереть! Она задремала только под утро и встала словно после тяжелой болезни. Хотела было посидеть дома, но в последнюю минуту передумала и поехала в манеж. Она попрощалась с отцом, причем никто из них ни словом не обмолвился о вчерашнем разговоре, и пошла с таким чувством, словно ей предстояло выполнить какое–то важное и опасное задание.

Нина снова села на трибуне, поймала на себе взгляд Лени Коршунова и молча ответила на его вежливый поклон. Разговаривать с ним ей совершенно не хотелось. Русанов сидел внизу, у барьера. Нина боялась смотреть в его сторону. Вот ужас был бы, если б Владимир Русанов каким–нибудь образом узнал о ее мыслях.

А в манеже тем временем происходили решающие события. Три факультета — журналисты, математики и биологи — шли вровень, и до последней минуты было неясно, кто из них завоюет первенство. И когда после толкания ядра, последнего вида соревнований, факультет журналистики на два очка опередил остальных, Нина бурно захлопала в ладоши. Она была горда за свой факультет и в ту минуту совсем забыла, что ничего не сделала для его победы.

Потом она все вспомнила, и настроение у нее упало. Где–то в душе у нее шевелилась досада на то, что эта победа добыта без Нины Сокол, однако она все–таки заставила себя сойти вниз, к Максимову, но заговорить с ним не решилась, найдя уважительный предлог в том, что Николая Дмитриевича все время окружали студенты, а разговор следовало вести наедине.

На другой день она не пошла на тренировку к Карташ, но не пошла и к Максимову. И только на третий день, после долгих мучений и колебаний, она отважилась остановить Николая Дмитриевича в университетском коридоре.

Тренер удивленно и, пожалуй, недоброжелательно взглянул на девушку, но, заметив, как дрожат у нее губы, пригласил:

— Ну–ка, давай зайдем на кафедру.

Вся дрожа, Нина плотно закрыла за собой высокую дверь, близко подошла к Максимову и, не вытирая слезы, катившиеся по щекам, сказала:

— Николай Дмитриевич, я больше не буду!