В семь часов утра в сто сорок третьей комнате общежития пронзительно завизжал будильник. Семь девушек сразу же раскрыли глаза и подняли головы с подушек. Резкий звон, казалось, мог разбудить и мертвого, но на Веру Кононенко он не произвел никакого впечатления. Тихонько посапывая носом, она продолжала сладко спать.

Ирина Гонта спрыгнула на пол, накинула халатик.

— Вставай, Вера, пора, — тормошила она подругу, но та не обращала на эти слова никакого внимания. — Ах так! — воскликнула Ирина. — Вставай, а то буду делать водные процедуры!

Вера уже проснулась, но глаза ее все еще были закрыты.

— Хорошо, пощады тебе не будет, — торжественно заявила Ирина и только успела намочить водою из графина кончик полотенца, как Вера открыла глаза.

— Подействовало! — смеялись девушки.

Ирина распахнула форточку над своей кроватью.

— Простудимся! — запищала Вера. — Закрой сейчас же!

— На зарядку! Становись! — торжественно скомандовала Ирина.

Девушки, еще полусонные, заспанные, теплые, розовые, одна за другой поднимались с кроватей. Ирина открыла еще одну форточку, в комнате стало свежо, и сон как рукой сняло. Первые лучи утреннего солнца уже искрились в морозных узорах окон.

— Левую ногу отставить назад, руки над головой, вздох! — командовала Ирина.

Шестнадцать тонких девичьих рук, выскользнув из рукавов халатиков и пижам, поднялись над головами.

— Руки вниз, ногу на место, выдох, — звенел голосок Ирины.

Она командовала с увлечением, совершенно убежденная в полезности своего дела, и убежденность ее передавалась подругам. Не сразу начала сто сорок третья комната делать по утрам зарядку. Сначала девушки не соглашались и всячески отлынивали, лучше поспать лишние десять минут, утром так хорошо спится.

Прошли уже те времена — сейчас зарядка сделалась для всех такой же необходимой, как умывание.

— Раз–два! Раз–два! Раз–два! — покрикивала Ирина. — Все! Умываться!

Комната опустела, но через несколько минут она снова наполнилась веселым гомоном. Девушки принялись стелить свои постели, дежурная выметала сор, стирала мокрой тряпкой пыль… Потом — завтрак, последний взгляд на тумбочку у койки, не забыто ли что–нибудь, — и скорей по длинным лестницам вниз, на улицу, к памятнику Богдану Хмельницкому, а там — на трамвай, либо пешком по Владимирской к широким дверям университета.

Ирина всегда шла пешком, приходила за десять минут до начала занятий, успевала поболтать со всеми подругами, из бумаги складывала смешного рогатого чертика, ставила его перед собой на парту, вынимала конспекты и к моменту прихода преподавателя была совершенно готова к работе.

— Железный характер, — подсмеивались подруги, поглядывая на острые рожки чертика. Но перед зачетами выяснилось, что самые лучшие конспекты — у Ирины, видно, чертик и в самом деле имел магическую силу.

Внимательно, по–хозяйски наблюдали за всем, что делалось на первом курсе факультета журналистики, веселые карие глаза Ирины. Ей до всего было дело — и почему Валя Волк получил тройку по английскому, и почему Саня Семидуб так демонстративно невзлюбила Игоря Скворчика. Короткий, немного курносый носик влезал во все дела курса, и даже странно было бы, если б какое–нибудь из них обошлось без секретаря комсомольского бюро.

Особенно встревожил ее переход Нины Сокол в другую группу.

— Почему ты перешла к Карташ? — обратилась она к Нине, когда они шли рядом по коридору.

— Прости, пожалуйста, но это совершенно не твое дело, — ответила Нина: привычка Ирины вмешиваться в чужие дела казалась ей бестактностью. — Я и сама уже не маленькая и хорошо знаю, с кем мне лучше работать, где у меня будет больше успехов и где ко мне будут относиться как следует.

— Ах, вот в чем дело! — протянула Ирина, и то, что она сразу поняла истинную причину ухода, разозлило Нину.

— Кажется, я имею право выбирать себе тренера!

— Я и не возражаю против твоего права. Рыба ищет, где глубже, а человек — где легче. Так?

— Это ты так сама додумалась или где–нибудь вычитала? — насмешливо спросила Нина.

Ирина и не подумала обижаться.

— И сама додумалась и вычитала, — весело ответила она.

На этом разговор и оборвался. Будто ничего особенного и не было сказано, но Нину задело за живое. И что за манера у этой Гонта говорить в глаза самое неприятное! Будто нельзя промолчать! Все уже решено, и ничего изменять Нина не станет. Она не доставит Максимову удовольствия выслушивать ее покаянные слова. Даже если она поступила неправильно, возврата быть не может. А собственно говоря, почему же неправильно? Она кругом права, и хватит об этом думать.

А комсомольскому бюро первого курса в эти дни пришлось много думать о физкультуре. Приближались общеуниверситетские зимние соревнования по легкой атлетике, и журналистам очень не хотелось занять на них последнее место.

— Если всех студентов на соревнования вытянем, — горячо говорил на заседании бюро Валя Волк, — победа и полный триумф обеспечены. А если только на Нину да на тебя, — он кивнул в сторону Ирины, — надеяться будем, — полный исторический провал!

И в тот же день Ирина пошла к Максимову.

— Николай Дмитриевич, — начала она, — я пришла посоветоваться насчет соревнования. Очень нам хочется первенство университета выиграть.

— Ну, если очень, то придется нам с вами перестроить физкультурную работу.

— А зачем ее перестралвать?

— До сих пор и мне казалось, что не нужно, а теперь я ясно вижу — дальше так работать нельзя. Понимаете, в чем дело, — Максимов заговорил быстрее. — Вот мы проводим зарядку в общежитиях, устраиваем лекции по физкультуре, но студенты смотрят на них как на неприятную повинность, которую для порядка надо отбыть. А увлекаются спортом у нас единицы.

— Ну, не совсем так, — возразила Ирина. — У нас на курсе почти половина студентов — значкисты «ГТО».

— А надо, чтобы были все, — подхватил Максимов. — Вы понимаете, Ирина, я иногда очень–очень недоволен собой.

Девушка вскинула на него удивленные глаза.

— Да, когда подумаю, что, может, где–то тут, рядом со мной, ходит студент или студентка с великолепными спортивными способностями, о которых я не знаю только потому, что не заинтересовал его или ее спортом. А ведь спорт — дело моей жизни! Почему советские шахматисты завоевали мировое первенство? Потому что в нашей стране в шахматы играют десятки миллионов людей и среди них легко выявляются подлинные таланты. Почему у нас так отстает, скажем, теннис? Потому что теннисистов у нас кот наплакал, и, вероятно, лучший теннисист Советского Союза, а может, даже мира, ходит рядом с вами и никогда еще не брал в руки ракетку Но теннис — другое дело, там сложное и дорогое оборудование: корты, мячи, ракетки. А почему у нас мало выдающихся легкоатлетов? Потому что не привлекаем к спорту широкие массы молодежи. Поняли вы мою мысль, Ирина?

— Да. Мы об этом думали.

— Очень хорошо, что думали. Значит, поднимать это дело будем вместе и наверняка поднимем.

— Наверное, надо будет провести курсовые комсомольские собрания, посоветоваться в комитете, как их лучше подготовить, и чтобы вы сделали доклад, — уже соображала вслух Ирина. — Я сначала поговорю с товарищами, так сказать, с физкультурным активом, а потом мы все вместе и подготовим собрания. Вот тогда будет толк.

Ирина встала.

— У вас высокие каблуки или вы выросли, Ирина?

Девушка смутилась.

— Понимаете, расту, — словно оправдываясь, сказала она виноватым голосом. — На два сантиметра за полгода. Просто беда–девятнадцать лет, а расту, как маленькая.

— Ну, эта беда не страшна! Идемте?

— Нет, у меня к вам еще два вопроса, Николай Дмитриевич, — голос Ирины сразу стал серьезным.

— Слушаю.

— Почему ушла из нашей группы Нина Сокол? У меня такое чувство, будто и я, комсомольский секретарь, тут в чем–то виновата.

Максимов ответил не сразу. Значит, он ошибался, думая, что только он сам видит все колебания Нины Сокол!

— Она надеется, что, работая с Карташ, добьется больших успехов, — сухо сказал он. — Вашей вины тут вовсе нет, а моя есть, и очень значительная. Работая с Ниной, я тренировал ее мускулы, оттачивал технику, добивался молниеносной реакции, а надо было воспитывать характер, волю, желание работать. Карташ — хороший тренер, но я не уверен, поможет ли она Нине достичь успехов. И для нас всех это очень… грустно. Из этого случая я уже сделал для себя все выводы.

— И я тоже, — сказала Ирина.

— А второй ваш вопрос? — Максимову явно не хотелось продолжать этот разговор.

— Второй? — Ирина на секунду задумалась. — Скажите, Николай Дмитриевич, почему у меня нет никаких спортивных успехов? Вот мы с вами работаем, работаем, а бегаю я сейчас хуже, чем раньше. Вы заметили это, правда?

— Правда, — глаза Максимова потеплели, он ласково поглядел на Ирину и чуть заметно улыбнулся. — Правда, сейчас вы бегаете хуже.

— Я просто бездарна?

— Нет. Старый ваш стиль мы сломали, а нового еще не выработали. Если мы добьемся правильной работы рук, если выработаете старт, если у вас будет правильный наклон корпуса, тогда вы достигнете того, о чем даже и мечтать не могли. Но видите, сколько «если». И за каждым стоит огромная работа.

— Я работы не боюсь.

— Знаю. И поэтому, быть может, вы добьетесь больших успехов.

В тот день Нина Сокол впервые пришла на тренировку в группу Карташ.

— Мастер спорта и будущая рекордсменка мира, — отрекомендовала ее Карташ своим ученикам. — Нина, становись на правый фланг.

Девушка прошла и встала на правый фланг небольшой шеренги спортсменок. По росту она должна была бы стоять в середине. Карташ выделяла ее во всем, даже в такой мелочи, и это очень нравилось Нине. А кроме того, в словах Софьи Дмитриевны не было ни слова неправды: звание мастера спорта Нине недавно присвоили, а рекордсменкой мира она будет наверняка.

Началась тренировка. С первой же минуты Карташ постаралась раз и навсегда забыть о плане Максимова. Ей важно было, чтобы Нина больше тренировалась в новой группе, чтобы даже воспоминание о работе с Николаем Дмитриевичем стало неприятным.

В глубине души Карташ была совершенно уверена, что круглогодичные тренировки вовсе не нужны для легкоатлетов. Весенних месяцев хватит, для того чтобы к лету обрести спортивную форму. А зимой совсем необязательно мучить себя напряженной работой, вполне достаточно гимнастики и волейбола.

Если бы в группе Карташ были спортсменки послабее, то порочность такой теории уже давно стала бы совершенно ясной. Но группа была составлена из девушек, перешедших от других тренеров, перворазрядниц и мастеров спорта, и поддерживать ранее достигнутую форму Софья Дмитриевна умела. На этом, собственно говоря, и основывалась хорошая слава тренера Карташ.

После занятий Нина никакой нагрузки не почувствовала. Не было того блаженного ощущения легкой, усталости, когда каждый мускул как бы говорит: «Да, я хорошо поработал, я сильный, я не подведу».

Девушку это встревожило.

— Я совсем не устала, Софья Дмитриевна, — сказала она.

Карташ только пожала плечами.

— Это тебе после максимовской каторги кажется, — ответила она, — а давать большую нагрузку, переутомлить организм, тратить всю энергию на тренировку и приходить к соревнованиям усталым я не позволю никому. У меня этого не будет. Я теперь отвечаю за вас. Можешь не волноваться, — уверенно добавила она, — мне твои рекорды нужны не меньше, чем тебе.

Ответ показался Нине убедительным. Кроме того, ей всегда хотелось верить тому, что приятнее, легче и спокойнее. И девушка поверила или сочла за лучшее поверить.

А в конце занятий в зале появился молодой человек в блестящей кожаной куртке. Фотоаппарат казался приросшим к его глазу — корреспондент на весь мир старался смотреть только через видоискатель.

— Рад познакомиться, — сказал он, пожимая руку Нины. — Очень хорошо, что товарищ Карташ пригласила меня именно. Какие у вас планы? На какие достижения вы рассчитываете? Поверните голову к вашему тренеру. Так, прелестно. Этот снимок будет называться «Мастер спорта Нина Сокол разрабатывает с тренером Софьей Карташ планы штурма мировых рекордов». Не возражаете? Благодарю вас. Всего доброго!