P. S. Ничего не зря!..

…Иной раз идёшь и не замечаешь, как много осталось позади. А потом в какой-то миг оглянешься – и будто проснулся! Осознаешь, сколько всего повидал и пережил. Но уже в следующий миг продолжится путь, как ни в чём не бывало шагнёшь, глядя вперёд.

И вправду, зачем задумываться над несбывшимся? Копаться в прошлом, искать в нём ответы на давно забытые вопросы… Сущность человека устроена таким образом, что всегда находит новые и новые вопросы, и для них требуется искать новые ответы, и в старых дилеммах более нет надобности страннику, блестящей искоркой исчезающему в будущем. Лучше просто идти, не оборачиваясь бо́льшую часть пути, чтобы создавать иллюзию движения, фантом некоего смысла во всём том бреду, который творится вокруг…

Я отмечал свой день рождения в одиночестве. «Happy birthday», следующий после отпразднованного летом девяносто восьмого. Того самого, перед уходом на вокзал и поездкой в стиле «хомо вояджер», как герой «Аз победиши», в поиске настроя для смены среды обитания.

В тот день с утра я пробудился, продолжил ходку, как обычно, и небо, помнится, было грустное и лёгкое, светлого на удивление цвета. Через какое-то время нечто смутно колыхнулось в памяти, и я, поднапрягшись, вспомнил-таки, что за дата. Миновал почти год с той поры, когда я навсегда поставил крест на прежней жизни, и тридцать три плюс один – после того, как мои глаза впервые увидели свет в этой жизни.

Да уж, в отчуждённом мире не было ни торта, ни пиццы, ни поздравлений, и мне даже как-то не верилось, что в натуре – день рождения. Но к тому моменту имел определяющее значение как раз «плюс один», проведённый в Зоне, а не все предыдущие. Поэтому зарубку в памяти я всё же поставил: запомнил цвет неба в качестве подарка к годовщине…

Несколько месяцев спустя наступила вторая зима. Вторая, которую я встретил в Отчуждении. Первую я едва пережил и о приближении ещё одной старался не думать, однако она, зар-раза, в итоге неизбежно грянула. Я ещё держался за счёт припасов, которые нашёл весной девяносто девятого на армейском складе. Случайно в руинах наткнулся на подземный ход, а спустившись, обнаружил настоящий бункер в несколько этажей, наполненный всякой всячиной. Food, drink, weapon, ammo, health – полный набор. Сокровища были надёжно защищены от влияния времени различными консервирующими средствами. В бункере находились немало охранников, но, к счастью, их трупы давно превратились в пятна и тени, потому не могли мне навредить.

Моя память теперь очень хитро устроена и любит преподносить сюрпризы. В ней случаются загадочные провалы, я ни черта не помню о некоторых периодах своего рейда, но также из её глубин частенько откуда ни возьмись берутся самые неожиданные сведения. Некоторые премудрости полевой кулинарии Отчуждения, например. Я вполне просвещён на предмет того, плоть каких мутантов и какие растения можно употреблять в пищу без риска отравиться и как лучше приготовить. Могу справиться, исходя из собственных познаний. И где только я их почерпнул, эти знания… Не важно, главное, что они мне пригождаются как нельзя кстати.

В первую очередь, само собой, информация о сущности и строении запретной зоны, к границе которой меня когда-то отвёл проводник Макарыч. Во многом благодаря бесценным и точным знаниям я умею выживать здесь, виртуозно чую и распознаю ловушки изменённых участков пространства, и вообще у меня невероятный «нюх» на опасности, благодаря которому, в частности, большинства возможных столкновений с монстрами запросто избегаю. А в целом я на столько всякого разного оказался способен в течение первого «плюс один» и дальше, что давно перестал удивляться сам себе.

Оказался бы не способным – давно уже перестал бы живым быть.

Это Отчуждение, демон раздери, а не парк культуры и отдыха. Самый последний на белом свете пункт в списке территорий – кандидатов для праздных прогулок.

Самое дно мироздания, можно сказать.

По форме отчуждённое пространство – огромная ямина.

С высоты полёта сканирующего дрона зона страха представляет собой круглую выемку в земле, огромных, до сотни километров диаметром, размеров. Похоже на арену какого-то дьявольского Колизея, только не возвышающегося над поверхностью планеты, а помещённого в неё по самые края.

В ней несколько круговых замкнутых колец-террас, которые накладываются друг на друга, носят концентрический характер. Внешний круг самый большой по площади, расположен совсем неглубоко – в него-то я и спускался первой ночью по косогору, перейдя минное поле. В нём я воевал с кабанами и кладбищенской нечистью. Каждый последующий круг меньше диаметром, но зато глубже. Пятый круг самый малый, настоящий котлован, углублён на несколько километров и диаметром всего два-три кэмэ, а в его эпицентре расположен бездонный колодец. Бездонный – в буквальном смысле. Куда ведёт, неясно. Но точно не сквозь планету. В иные измерения, выходит так.

Во второй круг ещё можно спуститься без альпинистского снаряжения, что я и сделал перед тем, как едва не покончил с собой гранатой, вручённой дедом за минуту до преодоления внешней границы. В третий без специального комплекта уже не спустишься; те верёвки и крепления, найденные у погибших защитников дота, пришлись очень кстати.

Сейчас я в третьем. Но чем глубже, тем опаснее и нестабильнее окружающая среда. Локации тасуются, меняются местами, монстры не дают передышки. Не каждого зверюгу возможно победить, от некоторых остаётся только убегать.

Прежде я не раз видел это во сне – с высокого ракурса, все пять кругов. Только не мог понять, что оно означает. Потом понял. Во сне я даже мог просматривать наперёд некоторые маршруты, чтобы определиться, куда дальше идти. И ещё однажды мне показалось, что я слышу другой голос. Не «инструктора», бесполый, а… вроде женский. Так просто – он каждую ночь звал меня по имени, а я всё не мог понять, что это такое, выделить из всеобщего шума. Потом я разобрался и попытался ответить, но другой голос уже не отозвался – видимо, «женщина» ушла, не дождавшись… Я не придал особого значения её исчезновению. Хотя долго пытался вспомнить что-то важное об этом призыве. Не смог.

Вторая зима, едва не доконав меня в начале календарного декабря, позволила всё же дожить до новогодней ночи. Коварная, тварь, припасла подарочки на эту дату.

Я провожал девяносто девятый без фейерверков и хлопков шампанских пробок, вокруг меня царила гробовая тишина. Засел я в древнем коллекторе, измученный и замордованный, но собранный и всегда готовый бороться – это парадоксальное сочетание давно стало моим обычным состоянием. Снег прекратился, ярко светила луна, её свет освещал окрестности, проникал в моё укрытие. Потом «ночное солнце» скрыли чёрные заслоны туч.

С пришествием полуночи по часам наступил две тысячи сотый (я продолжаю пользоваться привычным календарём родного мира, хотя он вряд ли имеет смысл для хронологии Отчуждения) – мне пришлось хорониться понадёжнее, потому что разразился Аврал. Как будто нарочно.

Я сделал сам себе новогодний подарок – залез глубже в коллектор и выжил. Аврал переждал, но следующие двое суток буйствовала «обычная» непогода, из-за вьюги видимость была на нуле, снежные хлопья тоннами валились с неба. Пришлось отсиживаться.

Плеер по-прежнему был при мне и работал, хвала производителю, made in EU. Помню, сижу такой в укрытии, дико холодно, звенит пурга, а у меня в наушниках звучит живой голос Виктора Цоя:

Одна из неувядающих песен более чем столетней выдержки, «Апрель» легендарной группы «Кино»[5].

Хотелось весны, в душе разгоралась тоска, и от её болезненного огня даже сильнее хотелось дойти до конца, за стену, дождаться тепла… Я ощутил, как по щекам бегут слёзы, но где-то внутри лучится свет. Потом это двойственное состояние ушло, и внутри остался только настрой на победу. Усталость и бессмысленность приглушились, и я готов снова идти напролом. Я поставил песню на режим повтора и, закрыв глаза, ещё раз слушал припев, думая о высшем и чистом.

Воистину, ран на моём собственном теле уже было не счесть, подлечив, я переставал обращать на них внимание. То и дело получал мелкие повреждения, заделывал их подручными средствами, и постепенно боль проходила. Случалось и так, что меня трепало всерьёз, но в единичных случаях. Я знал, что рассчитывать не на кого, и потому полагался исключительно на себя, не нарывался по глупости.

Собственно, потому и умудрился до сих пор избежать фатальных ранений, хотя агрессивная среда силилась добить изо всех сил. Потому что, когда в целом мире не на кого рассчитывать не в переносном, а в прямом смысле, единственный рецепт спасения – полагаться только на свои ум, силы, способности, опыт, волю… и удачу.

Просматривать все варианты наперёд и чуять верный, продлевающий жизнь. Это очень непросто. Требует абсолютно трезвой оценки собственных ресурсов и соответственно адекватной самооценки. Но только честно признаваясь себе в том, на что ты способен, можно делать шаги на пути к саморазвитию.

Третьего января, когда погода более-менее утихомирилась, моя ходка продолжилась. Я единственный шёл против течения, в сторону, одному мне известную, выстраивал эксклюзивный курс по лабиринту, даже монстров почти не встречал. Был случайным наблюдателем, отыгрывал этакого бесстрастного Уату, приглядывающего за этим одиноким, как я сам, и неуютным миром. Смотрителем и хроникёром, собирающим факты, впечатления и умозаключения, неведомо, правда, для какого архива или базы данных.

Странно, но я всё чаще думал о Нелли. Несбывшейся моей любви… Зачем-то многократно повторял имя в разных вариациях, будто пробуя звучание на вкус. «Нелли, Неля, Не Элли, Элли, Эли…» И неожиданно самый короткий вариант меня привлёк больше всего, он приоткрыл в глубине памяти дверцу в потаённый подвальчик, однако у меня не получалось ухватиться и вытащить на поверхность сознания объяснение, почему это в общем-то незнакомое имя показалось мне жизненно важным.

Казалось бы, за долгое время у меня из памяти её образ должен был совсем выпасть, но вот никуда не девался. Только теперь я осознал, что действительно случилась любовь, от которой ушёл на вокзал, не распознав… Сейчас там благодаря человеческой способности фантазировать, за рамками материальной действительности, мы могли с ней видеться и разговаривать, могли быть вместе, несмотря ни на что.

Я мечтал о ней. Поэтому мне всё меньше хотелось раз за разом возвращаться со свиданий с любимой, вновь опускаться в реально окружающую действительность, в которой я находился физически. Я ушёл бы туда, за стену, отделяющую реальность от несуществующих плоскостей, насовсем… если бы мог.

Но я не могу. У меня всё ещё остаётся невыполненная миссия.

О прошлом мне также напоминают три вещи, которые можно потрогать руками. Помогают не забыть, что я человек.

Рождающий тепло шарик-сувенир, оставленная в купе брюнеткой-попутчицей трогательная заколочка для волос и письмо из дота.

«Дорогая Молли!..»

Дорогая Нелли…

«Я верю, что когда-нибудь ты обязательно прочитаешь это письмо. Хотя в таких обстоятельствах это кажется невозможным, я почему-то убеждён, что как-то оно всё же попадёт к тебе».

Мне хотелось бы верить, что когда-нибудь скажу тебе об этом лично. Хотя в нынешних обстоятельствах это кажется невозможным…

«Парадокс, обычно, когда люди долгое время находятся на большом расстоянии друг от друга, связь между ними слабеет. Но я, оказавшись так далеко, только теперь понял, что на самом деле невероятно сильно тебя люблю!»

Если люди разлучаются и долгое время не видят друг друга, не общаются и не обмениваются впечатлениями о прожитом, то начинают забывать… Но я только теперь по-настоящему вспомнил о тебе, до меня с опозданием дошло, что полюбил тебя.

«Мы жили почти в соседних домах, и ты мне понравилась с первого взгляда, но я всё сомневался, не мог понять, что именно к тебе испытываю. Зато теперь знаю и хочу, чтобы ты знала».

Мы жили в одном городе и почти каждый день встречались, я в любой момент мог прийти к тебе, поговорить с тобой, но даже не понимал, какое на самом деле счастье мне дано… Теперь знаю и хочу, чтобы ты – знала.

«Я непременно выберусь из того ада, в котором очутился не совсем по своей воле, вернусь к тебе, и тогда… А если не выберусь, то желаю от всей души, чтобы ты была счастлива, и всегда буду незримо присутствовать в твоём сердце, поддерживать в трудную минуту, утешать в час скорби и подсказывать верное направление на распутье жизни, потому что…»

Я постараюсь выбраться, вернуться, и мы снова встретимся. Вспоминай обо мне. Самое важное для человека, чтобы в целом мире кто-то его не забыл…

«…I LOVE YOU».

Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

…И по-прежнему – никаких, сука, компромиссов!

Теперь-то я понял, почему для этого задания был выбран и взят именно я. Другой бы давно уже застрелился или бросился в изменку и лишил себя тяжкого груза, необходимости идти дальше в этом аду. После стольких часов бескрайнего одиночества, неведения, безысходности, которые пришлось перенести.

Я же вопреки всему продолжаю влачить никому не нужное существование, тщательно слежу, чтобы загрубевшее сердце не переставало биться. Я и врач, и пациент «в одном флаконе». Сам себе не позволяю летального исхода.

Изо дня в день – по установившейся привычке, разговоры с несуществующими друзьями. То есть для меня-то они очень даже существуют во время наших встреч. Да и сам я чувствую себя живым по-настоящему только во время этих встреч. Остального как бы нет. Остальное ерунда.

Не раз я прокручивал в памяти тот самый диалог, который произошёл в день нашей последней встречи в «Бродвее»…

– А помнишь?..

– Это было незабываемо, брат!

Я стараюсь как можно лучше помнить эти мгновения, взгляды, музыку – жаль расставаться с прошлым, но частичка его всегда будет у меня в груди. Как-то так. Поглощаю эту особую музыку, этого любимого мной человека, это заведение, свой родной город.

– Что с тобой? – удивлённо спрашивает Лютик. – Ты плачешь?..

– Разве? Тебе показалось. Песня красивая играет, да? Так о чём это мы… Я думаю, ценности у каждого человека свои. Некоторые вообще не знают, что такое любовь. Я тоже не знаю, но одно могу сказать о ней: она неповторима. И то, что, казалось бы, ни с того ни с сего происходит с нами вновь, случается каждый раз впервые…

– Просто каждый раз ты воспринимаешь это уже с другой точки зрения, наученный предыдущим опытом, повзрослевший…

– Я думаю по крайней мере то, какие чувства ты испытываешь к человеку, зависит от того, какой это человек и каков ты на данный момент. Даже если ты влюбляешься в кого-то во второй раз, это уже совершенно другой человек, и ты совершенно не такой, какой был, и любовь абсолютно новая.

– Суть всё равно одна и та же, и вожделение никогда не будет любовью, зависть никогда не будет ею… Как же мы отличаем её, если она каждый раз новая?

– Может, это в людях заложено? Способность чувствовать некие ценности… Эта чувствительность – внутри нас. У кого она настроена на сходные частоты, могут познать счастье взаимной любви…

– Взаимная любовь – большая редкость. В связи с этим очень немногие понимают, точнее, воспринимают, что вообще такое эта неуловимая любовь, путают её с инстинктом размножения, привязанностью и прочими вещами. Некоторые посвящают себя тому, чтобы найти любовь… Но я думаю, это не значит, что нужно хвататься за первую встречную, которая тебе хоть немного подходит. Ведь та единственная – всё равно одна на свете… Иначе не было бы смысла. Тот, кто ищет, сможет найти. Я вот буду искать и верить, что однажды… Если ты понимаешь, о чём я.

– Да, да, друг, я понимаю… Наверно, как никто другой тебя понимаю… – Нечего скрывать, на глаза и вправду навернулись слёзы. – Ты, сам того не зная, помог мне некоторые важнейшие проблемы осмыслить и разложить по полочкам… Когда сейчас говорил. Действительно, встречные птицы могут петь сладко, но из-за них не стоит переставать искать свою, Синюю. И ты не грусти, старина. Что-то действительно в человеке заложено, в самой глубине души, это позволяет отличать любовь от нелюбви, хорошее от плохого… Хотя они зачастую самые разные и внезапные обличья принимают. Слушай, как играет джаз! Это будет наша с тобой песня. Запомни, если я вдруг исчезну и ты не сможешь меня найти: если ты вдруг где-то при каких-нибудь обстоятельствах услышишь эту песню, знай, мы с тобой обязательно встретимся!.. Ты только не забывай… И продолжай искать…

– О чём это ты? Куда исчезнешь? – Лютик рассмеялся и заказал ещё пива, у него в кружке осталось совсем немного. – Ты не исчезай, ладно? – сказал он вполне серьёзно и допил крайний глоток. – С кем я ещё буду пить пиво?

– Я думаю, у каждого своя дорога. Рано или поздно обязательно появляется некое обстоятельство, которое означает приближение конца привычного уклада жизни. Иначе ничего и не было бы… Однако у каждого своя дорога, собственная – с тупиками, ямами, прямыми участками, но всё же дорога.

– Некоторые дороги пересекаются между собой, – развил мысль Лютик, – некоторые обрываются где-нибудь в глуши, а некоторые ведут к звёздам.

– Верно глаголешь, брат. Удивительно, насколько у двух разных людей могут совпадать образы и направления мыслей… И не совпадать – тоже. Мы с тобой определённо в чём-то совпадаем. Думаю, если бы я отправился в неведомые дали космоса, к этим далёким манящим звёздам, я бы взял тебя с собой, и мы бы полетели вдвоём на одном корабле. Как думаешь, человечество когда-нибудь доберётся… туда?

– А то! Кажись, в первобытную эпоху дикие люди сидели в пещерах возле огня и боялись высунуться в ночь, под дождь, трепеща перед неведомыми духами и злыми зверьми…

– Ну, некоторые и не боялись…

– Это уже отдельные случаи, исключения…

– Конечно, если человечество ухитрится не угробить само себя до той поры, пока достигнет такой стадии прогресса.

– Может статься, что та цивилизация, которая выйдет на межзвёздные просторы, хоть и по-прежнему называемая человеческой, на деле будет разительно отличаться от нашей… У нас, конечно, полно недостатков. И если те, будущие, обойдутся без них, я только за. Главное, чтобы отмирание ценностей не произошло. Не атрофировалось то самое чувство отличия, что хорошо, что плохо, что правильно, что нет, что любовь, что ненависть, что настоящее, а что фальшивое, что дружба, а что приятельство… Но знаешь, как бы оно там ни было, я думаю, игра стоит свеч. Смерть стоит того, чтобы жить… А любовь стоит того, чтобы ждать.

Время, как вода, утекает сквозь пальцы, и нас всё меньше, как карандашного грифеля, оставляющего след на бумаге Хроноса. На что ещё тратить дни и ночи беспрестанного пути, как не на философствования и духовные изыскания?.. Как-то по ходу я открыл для себя ещё одну стихию – литературную. В неё погрузиться помог, как ни странно, плеер.

Вспомнил я, что в его неисчерпаемой базе аудиоматериала не только песни, но и аудиокниги! Раньше предпочитал глазами усваивать книги, а не ушами, но тексты ведь и вправду не только читать, но и слушать можно. За неимением другого… Я научился параллельно идти-выживать в ходке и слушать-мечтать в авторских мирах, даже самый мрачный из коих казался мне светлым в сравнении с отчуждённой, трупной реальностью. Так что ещё один камень разнообразия в огород удручающей однотипности.

…Подходил к середине первый месяц новоявленного, две тысячи сотого. Середина второй зимы в Отчуждении. Полтора бесконечных года, в течение которых я не видал ни единого человека, кроме себя самого в зеркале (пару раз в разрушенных домах).

Я остановился на небольшой возвышенности и обозревал снежный пейзаж, расстилавшийся передо мной. День выдался стабильно пасмурный. Вдали торчали голые остовы деревьев. Посреди белоснежной перины виднелась заброшенная электростанция, основательно обставленная разнородными аномалиями. Туда я и навострил лыжи.

Но на подходах к станции меня подстерегали снеговики. Ещё один сорт нелепых бастардов Отчуждения, доселе невиданный мною. Я назвал их таким словом не просто по ассоциации с безобидными новогодними скульптурами, а потому что они и были вылитыми снеговиками. Тело каждого представляло собой тройку поставленных друг на друга снежных шаров, необъяснимой силой смыкаемых меж собой.

Сперва я даже не смог уверенно определить, что передо мной монстры, а не какой-то незнакомый вид изменок. Традиции были соблюдены: снизу самый большой ком, сверху самый маленький, а между ними средний. В «голове» зловеще тлели два алых уголька-глаза. Для довершения образа недоставало только ведра на башке и морковки, утопленной тупым концом в сердцевине верхнего шара!

Они довольно быстро передвигались, скользя по снегу, лавируя между округлыми глянцевыми буграми, форсировали на полный вперёд. Вот только как именно они собираются меня атаковать? На всякий случай я всё равно не подпускал их ближе, чем на десяток шагов. Пока что монстрики лишь пытались забросать меня снегом: пару раз я зазевался и получил неприятное послание за шиворот.

Я предвидел, что глаза этих тварюшек могут обладать гипнотическим свойством, и старался избегать смотреть в них. Пули безжалостно крошили снег и неистово мочалили махровые триады посаженных друг на друга шаров. Мне даже стало весело – так, бывает, веселится мальчишка, вынося толпы туповатых зомби в незатейливой видеоигре или предощущая, что намечается знатная драка.

И вот тут-то возникла реальная проблема.

Неуклюжий, как сонный медведь, на сцену вышел ОН. Мелкие снеговички были отвлекающим манёвром, разминкой перед появлением действительно опасного врага. Теперь на меня надвигалась грозная фигура рослого, как пятиэтажный дом, и толстого, как самосвал, снеговика. У него в придачу к эффектной внешности (и возможности просто раздавить меня всей своей массой) имелся как минимум один козырь в рукаве – телекинез.

Мне это окончательно смешало карты, потому что моя же любимая винтовка ощутимо шибанула меня по лбу и выскочила из рук, словно в неё вселился демон. Со всех сторон сыпался снег, оружие и прочие предметы ополчились против меня. Я уже знал, что бывают случаи, когда нельзя убить, можно только убежать. Из этой ситуации как раз и был только один выход – улепётывать!

Хотя снежные завалы и затрудняли подвижность, я всё равно уходил со значительной форой от неповоротливого великана, куда менее продвинутого в плане мобильности, нежели младшие его собратья. Для спасения мне надо было лишь поднажать – ну и щепотку везения. Главное, удрать как можно дальше, за пределы досягаемости снежного годзиллы, пока ему не надоело развлекаться с моими же вещичками и не взбрело в башку меня самого попробовать запулить в какую-нибудь аномалию.

На бегу с моего туловища содрало куртку, оставшаяся позади винтовка описала в воздухе недовольную загогулину и открыла беспорядочный огонь. Выстрелы могли поразить меня разве что случайно – я молился только, чтобы противник не додумался вызвать детонацию всех патронов, которые у меня имелись при себе. Вот это был бы полный…

Нельзя бежать по прямой из-за рассредоточения изменок по всем окрестностям, и я всё время петлял, но при этом старался провести преследователя поблизости от как можно большего числа аномальных ловушек. Он их не замечал и пёр напропалую, полагая, что при его габаритах вездеходность сойдёт ему с рук. Как назло, в обозримой видимости не было ни одной огненной области ИФП, чтобы проучить шаровика-мерзавца! Его било током, плющило, но снежная махина наскоро восстанавливала сама себя, пользуясь окружающим обилием подходящего материала, и пёрла дальше.

Как только большая часть предметов на мне перестала брыкаться, я возликовал – необходимый отрыв был достигнут.

К этому моменту я умчался метров на сто от верзилы. Разрушенная станция отдалилась. Заняв позицию, изготовил к бою широкополосный лучевик, заменивший «Теслу», позаимствованную ещё в доте. Отметил, что происходящее эпично, как в нью-голливудском боевике AAA-класса: снеговик-гигант и его свита, будто бы спешившие на бал к дьяволу, да ошибившиеся адресом, плюс захватывающие суперспособности и чисто апокалиптические декорации – лютая зима, тотальная разруха, смертоносные аномалии.

Полный постап, коротко говоря!

Я взял на прицел верхнюю часть туловища монстра и с относительно безопасного расстояния разнёс её. В тот же момент «карета превратилась в тыкву» – два нижних шара безвольно рассыпались, угли в глазах младших снеговиков потухли, а сами они стали мирно лежащими кучками снега.

– Попался, который катался, – проворчал я по установившемуся обыкновению комментировать вслух.

Удовлетворённый победой, пошёл раскапывать винтовку. «Рысь» я не брошу ни за что!

Хорошо, что лучевик мой поменьше и полегче, и я смог удержать его при себе, когда зловещий монстр обрушил на меня свою телекинетическую мощь и пытался вырвать всё, что плохо на мне «удерживается».

Вот и поигрался в снежки, что называется.

Сколько уже таких «игровых эпизодов» в памяти хранится! И это замечательно. Есть, значит, кому запоминать.

Продолжаю…

* * *

И мы – пошли.

Когда добираемся в ту часть леса, где, по идее, уже случались необычные проявления, Макарыч, идущий впереди и левее меня, совсем снижает темп, движется гораздо медленнее, натурально начинает прокрадываться.

И мне даёт совет стараться только так и ходить. Совсем уж бесшумно наступать на лесной покров и не задевать ветви не получается, но методика хождения старожила заключена в том, чтобы шума производить как можно меньше. Он совершает несколько шажков, останавливается, принюхивается, вертит головой по сторонам, прислушивается к собственным ощущениям. Потом, проанализировав окружающее, продвигается ещё чуток вперёд и воспроизводит тот же цикл. Я повторяю за ним, пытаясь учиться.

Поэтому мы преодолеваем расстояние очень медленно. Зато как бы сливаемся со средой, делаемся частью леса, воспринимая практически каждый звук, каждое малейшее изменение атмосферы. Идём не по прямой, петляем, то и дело забирая то в одну, то в другую сторону. Попутно старик негромко, почти шёпотом наставляет меня, говорит, что следует избегать любых участков, которые покажутся в силу осознанного анализа или даже просто померещатся мне подозрительными. Я тогда не сразу и врубаюсь, о чём он, собственно, что же имеет в виду… Разжиженную почву, ямы, от которых веет холодом, участки, где хоть что-нибудь не совсем нормально, вроде того, что ветер кружит листья будто бы каруселью.

Признаки, могущие ускользнуть от неучёного, неопытного глаза, указывают на участки, вступив в которые можно моментально лишиться жизни. Это если повезёт. А если не повезёт, пугает Макарыч, будешь умирать долго и мучительно, сполна расплатившись за собственную беспечность…

Ещё он советует обходить места, в которых, на первый взгляд, ничего такого, но, блин, мурашками по коже ни с того ни с сего!.. Меня вдруг осеняет: неспроста дед не пустил давеча напрямую, когда я, вылезши из-под трупа чудовища, вознамерился было к нему ломануться…

Я мотаю всё-всё на ус – Макарыч знает куда больше меня, и все эти премудрости могут мне потом пригодиться. Ох, пригодятся, и я ещё не раз скажу спасибо бывалому деду, который не пожалел времени и сил, чтобы поделиться знаниями со мной… А я каким-то чудом не пропустил мимо ушей, ухватил, хотя на подходе к границе и близко не осознавал степени значимости его уроков.

Наконец мы выходим на большую поляну, лохматящуюся длинными стеблями пышно-жёлтой травы. И поперёк этого открытого пространства тянется оборонительный вал, настоящее крепостное сооружение! Во всяком случае, я бы именно так назвал то, что открылось взгляду.

Только не кирпичный и не земляной, а бетонный. Кажется, я верно определяю грязно-серый материал, из которого отливали «насыпь». Высотой как минимум в три человеческих роста, преграда убегает в заросли по обе стороны от нас, и там, за деревьями, надо понимать, продолжается неизвестно на какую длину. С виду участок, который доступен для обозрения, выглядит запущенным, изгрызенным временем и непогодой, бетонная поверхность покрылась порослью, вьющиеся растения типа плюща не заставили себя ждать. Но вал всё ещё не развалился и не осыпался. По крайней мере здесь, конкретно перед нами.

Он что-то от чего-то отделяет. И судя по солидности сооружения, всё, что за ним скрывается, строителями преграды признавалось более чем серьёзной угрозой.

Макарыч отвлекает меня от ошарашенного разглядывания вала, на который я таращусь во все глаза, и акцентирует моё внимание на нескольких странных явлениях. Указывает на едва заметный дымок, стелющийся над землёй метрах в пяти от нас; потом на идеально круглую проплешину, на её поверхности не осталось ни единой травинки; и на небольшой вихрь, кружащийся тоже неподалёку от нас, в своём вальсе приподнимая над почвой камешки и мелкий сор…

Старик поднимает крупный обломок щебня, валявшийся у его ног, и закидывает в этот самый вихрь. Когда «посылка» достигает адресата, её вдруг резко взметает вверх, а потом неведомая сила крошит гранит.

Раскрошился! Камень! В воздухе!

Я застываю, не веря собственному восприятию… Дед хмыкает, крепко берёт меня под локоток и ведёт дальше, лавируя между разными странностями, демонстрируя, что вполне можно использовать для прохода промежутки, ежели таковые отыщутся. Пока ведёт, вкратце разъясняет, где какая хрень находится, где пролегают её владения и что каждая делает…

– Тута, канешна, не все образцы, – подытоживает Макарыч. – На все одной поляны не хватило бы, да и пополняется коллекция… в реальном времени. Короче, принцип ты понял? Запомни, коль на глаз не могёшь определить границы энтой мутности, подбирай камушки или ещё чегой-то подобное да обкладывай её со всех боков… Покуда не вызнаешь наверняк, не лезь. Никада не прикидывай примерно, без исключенья каждый сантиметр важный, малость промашка, и ты труп. Туды, где сомневаесся, лучше не суйся, коль жизнь дорога.

Пробравшись через поляну, мы вступаем под сень бетонной ограды. Останавливаемся в нескольких шагах от неё.

Эта линия, судя по всему, теперь выполняет функцию визуального разграничения, показывает, где кончается нормальное и начинается ирреальное. Когда-то вал сооружался, чтобы изолировать одно от другого, но теперь эта задача уже ему не по силам, и с той стороны сюда, к нам, кое-что просачивается… Сновидения, страшные зверушки, изменённые участки пространства, например.

А сейчас просочусь я. Внутрь, отсюда туда.

– Всё, парень, здесь расходимся, – как-то даже грустно сообщает Макарыч, – забирайся по бетону, энто не тяжко, хватайси за стебли… Перелезешь через забор, опустись, и ты тама… Ужо по самую макушку тама, без дураков. За что боролся, на то и… – Он вдруг придвинулся вплотную ко мне и зашептал в самое ухо: – Чесслово, я б и дальше с тобой пошёл, до самого конца. Да не могу старуху свою бросить, понимашь, куды ей без меня…

Я киваю и порывисто обнимаю проводника. Горячо обещаю, что, если назад вернусь и буду идти этой же дорогой, обязательно загляну к ним.

– Не трынди, ё-моё, – бурчит Макарыч, – негоже о возврате болтать перед началом ходки. На-ка вот, держи! – добавляет дед, скидывая с плеча ремень своего оружия, о котором я уже знаю, что эта система называется «Рысь», и производилась она недолго, в двадцатых годах, перед самой революционной сменой поколений вооружения. – Вона, тута предохранитель… сюды вставляшь патроны… разберёсси, короче, не малый пацан.

Я восклицаю:

– Макарыч, а как же ты?!

– Как назад дойду, ты об том? Я-то дойду, не боись, знаю, как ходить. А с голоду и без огнестрела не помрём. Вот тебе ещё! – Он суёт мне в руку какой-то приборчик, называет его «химический уловитель», инструктирует, как им пользоваться, и сообщает: – По ту сторону с давнишних годов минами засеяно. Ходь осторожно, усёк? Мины, канешна, будут тока поначалу, энто военные насовали, када здеся ещё… ну, то не важно уже! Вот запасные патроны, вот оптика, прикрутишь, ежли чего… – Он суёт мне в руки подарок за подарком. – И на вот ещё.

Старческая рука ныряет за пазуху рубахи и роется там.

Макарыч вынимает руку, раскрывает ладонь – на ней лежит граната! Самая настоящая.

– На крайняк, вдруг чё… Припрёть, дерганёшь чеку, и баста.

Я безропотно принимаю дары. Не возражаю, горло перехватило. Благодарю деда за всё молча, кивками. Он желает мне удачи и, после того как мы пожимаем руки на прощание, разворачивается спиной ко мне и очень быстро, удивительно быстро для такого пожилого человека, устремляется в обратную сторону.

Дальше мне идти самому, без проводника.

Когда Макарыч скрывается в лесу, я разворачиваюсь и поднимаю голову. Смотрю вдоль заросшей плющом неровной, изрытой вмятинами поверхности, наклонной градусов на двадцать от вертикали. Мне туда. Готов ли я лицом к лицу столкнуться с неведомой силой, притаившейся по ту сторону? Ещё немного, и будет пересечена черта запредельного…

Я отбрасываю последние предрассудки и совершаю судьбоносный шаг. Рассовав подарки по карманам и в сумку, нацепляю на плечо ремень винтовки, забрасываю её за спину и хватаюсь за вьющиеся стебли. На ощупь они оказываются крепкими, ни дать ни взять верёвки.

Поднимаю ногу и нащупываю углубление, что послужит первой опорой для стопы.

Наверх, вперёд, через границу.

Назад – значит упасть вниз.

А мне хочется туда, поближе к звёздам…

* * *

Прохождение к очередной «контрольной точке» получилось, мягко говоря, крайне утомительным: изменки натыканы вплотную, создавая суровый заслон, и прежде чем понять, как его миновать, пришлось изрядно поплутать туда-сюда и наскакаться.

Попробуй не подскочи, когда у тебя перед самым носом вдруг прошмыгнёт «шаровая молния» или «язык пламени»! Прокладывание тропы – ремесло тяжкое. Стоит лишь оступиться или промахнуться в расчётах на дециметр-другой… даже представлять не хочется, что тогда будет.

Но вот, выдержав всё это мракобесие, я проник на территорию электростанции. Уж тут можно почувствовать себя в относительной безопасности; сгрудившиеся вокруг объекта ИФП, по идее, не впустят случайных тварей.

Честно говоря, я ждал внутри чего-то оригинального… ну, в духе Отчуждения нежданчики: до сих пор работающий генератор какой-нибудь в качестве энергетической аномальности или канал-портал, ведущий за тридесять земель. Но ничего интересного не нашлось, просто древняя разваленная станция, да и всё.

Крыша нигде не сохранилась, только рухнувшие перекрытия местами образовывали навес. Пол был полностью погребён под снегом, и когда я устраивался на привал, пришлось расчищать себе местечко под одним из навесов.

Положив рядом рюкзак, давно заменивший мне дорожную сумку (я её спрятал в приметном сооружении, хотя не факт, что, если туда вернусь, оно будет по-прежнему узнаваемым), и оружие, прикрыл веки. Не буду терять время понапрасну – когда в пути представляется возможность отдохнуть, лучше использовать её по максимуму. Другой может и не представиться, логично?

– …На самом деле мы не выбираем, куда идти, – сказал мне Марлин, – но выбираем, как проходить.

Я видел его нечётко, словно в тумане; лицо медленно, но неуклонно, с каждым днём, с каждым следующим разговором всё больше размывалось, улетучивалось, тонуло в забвении. Наши встречи становились всё реже. Зато голос его доносился отчётливо, на удивление звонко, словно Марлин реально сидел прямо передо мной, в самой что ни на есть яви. Голос отчего-то не забывался. Ещё непременно виделись его глаза, уставшие, рассеянные, добродушные. В любой миг могущие стать ледяными, стальными, убийственными.

– Как твой бизнес, брат? – спросил я.

– Бизнес идёт полным ходом! – Марлин начал рассказывать, как у него дела; иносказательно, как он обожал. – Запустили новую линию сладостей… Пока смотрим на показатели спроса, думаем, что улучшить. Сладости вообще наша фишка, ну, помимо напитков… Общепит без сладостей никуда. Такого рода заведение, как у меня, держится на трёх основных китах! На атмосфере, на доступности в плане цен и расположения и на кондитерской составляющей. Киты держатся на черепахе, человеческом факторе, конечно…

Я улыбнулся, представив себе «сладости» и «напитки». Всё-таки до чего же разными путями мы с Марлином в итоге по жизни отправились… Однако надо отдать ему должное, у него есть рамки, через которые никогда не переступит. В отличие от почти всех его… э-э-э, коллег по роду деятельности.

А между прочим, с моими учёными знаниями я сейчас мог бы стать в их бизнесе легендарной фигурой. Или наоборот, всемерно его искоренять.

– …А ты-то где сейчас, тёзка? – помедлив, спросил Марлин.

И поневоле сам себя спрашиваю: а где это я? И вроде хочу ответить, но не могу.

– Не пора ли тебе?.. – Образ друга растаял.

Проснувшись, я сразу и не сообразил, из-за чего. Обычное дело – организм человека так устроен, что, возвращая сознание в реальность, он сначала проверяет, всё ли в порядке с ним самим, все ли функции работают, а потом уже ищет причину пробуждения.

Под территорией станции происходили мощные подземные толчки. Не Аврал, нет! Нечто локальное, именно под этим участком земли сконцентрированное. Я ощутил неведомые вибрации всем телом, и внутренности у меня болезненно сжались. Толчки явно шли откуда-то с глубины, но мощь их иногда достигала такой планки, что шапки сугробов, заполонившие всё обозримое пространство, подпрыгивали, и снег с них осыпался.

Толчки происходили примерно с одной и той же периодичностью – их источник как будто сначала давал одному импульсу как следует разойтись и чуть притихнуть и потом уже рождал другой. С оттяжкой, так сказать. А ещё всё это напоминало процесс, когда птенчик рвётся на свободу из яйца и разрушает скорлупу ударами изнутри. Ну, прямо точь-в-точь, и от такой ассоциации мне сделалось ещё больше не по себе.

Похоже, попав сюда, я всё же потревожил то, чего не следовало тревожить.

Когда я опомнился, а это заняло совсем немного времени – быстроумным и понятливым быть жизненно необходимо, – и хотел уже давать отсюда экстренного дёру, даже на ноги уверенно встал, похватал вещички и вознамерился стартовать… толчки, как по чьему-то приказному велению, взяли и прекратились.

Я замер в нерешительности, чуть ли не с поднятой для шага ногой. Складывающаяся ситуёвина мне определённо не нравилась, но я не почуял ещё, от чего именно и в каком направлении спасаться…

Это промедление стоило мне потом немало седых волос, хотя речь шла о какой-то паре минут. Надо было драпать, уносить ноги хоть куда, главное, прочь, а я замешкался из-за несостыковки различных признаков, пытаясь проанализировать.

И домешкался. Минуту-две длилась пауза, затем станцию вдруг лихорадочно затрясло, и всё вокруг охватило сплошное дребезжание. Я не удержался на ногах, но не потому, что не был готов. Знай заранее, всё равно скорее всего не устоял бы при настолько сильной тряске, не имея возможности ухватиться за надёжную опору…

Земля прямо посреди руин станционного корпуса разверзлась, расползлась в громадную прореху, и наружу показалось НЕЧТО.

Слово точней некуда, когда нужно охарактеризовать подобные… хм, экспонаты «выставки достижений» Отчуждения. Уж не знаю, было ли живым в приемлемом для человека смысле то, что появилось из-под бывшей электростанции… Не имелось у него головы, никаких щупалец или конечностей другого рода, не наблюдалось ничего похожего на горящие глаза… Однако исходила от него мощнейшая направленная волна зловещей, враждебной энергии!!

Я совершенно вымотался, толком отдохнуть не получилось, и до этого момента всё-таки оставался не совсем проснувшимся, что мне обычно несвойственно. Поэтому непростительно не поспевал адаптироваться к яви. Зато, хочешь не хочешь, узрев чудовищное нечто, воистину пробудился. Сказать, что я офигел, – ничего не сказать!

Эта хренотень пульсировала и стягивала в эпицентр себя всё, что ей ни попадалось вокруг. Камни, мелкие изменки, куски арматуры и балок, рваные бетонные обломки, целые горы снега напористо засасывались туда, в ядро проснувшейся аномалии. Воздух закручивался вокруг неё, и верхний край завихрения вздымался высоко в небо. Получилось что-то вроде торнадо. Вобрав в себя элементы окружающей среды, смерч как-то это всё переварил и вспыхнул потусторонним синим светом.

И потянулся ярко полыхающий вихрь ко мне… Ясное дело, я уже кинулся наутёк – сонливая неспешность испарилась без остатка – и даже успел отдалиться на какое-то расстояние… Вот только для гигантского светящегося закрученного столба разделяющая нас дистанция была удручающе незначительной.

Ну, я не растерялся и подкормил его боезапасом из своего лучевого оружия. Предположив, что, даже если луч ему вреда нанесёт не больше, чем слону дробина, можно надеяться, что вихревой столб сильнее разозлится. Когда противник раззадорен, он может частично утратить контроль, допустить промах, следовательно, у другой стороны конфликта появляется некоторое преимущество… Но нет, сверкающее крутящееся нечто проглотило энергию и не «моргнуло». Наоборот, ещё сильнее заблистало, видимо, на радостях, получив пусть и минимальную, но подпитку. Сверкало оно знатно, ну прямо как увешанная гирляндами новогодняя ёлка!

Хотя само по себе оно на ёлку не похоже ну никак, с какой стороны ни смотри. Новогоднее дерево из этой махины такое же, как из холодильника самовар. Скорее, образина отдалённо походила на какое-нибудь аморфное существо родом из классической кинофраншизы «Охотники за привидениями»…

И кстати, ведь я в итоге оказался прав – действительно энергетическая аномалия! Я предполагал её наличие как один из вариантов того, что могло быть запрятано внутри станции.

Со мной не впервые случилось такое «попадание в яблочко». Похоже, я начинаю предугадывать недобрые фокусы безумного мира, не всегда конкретно, вот как сейчас, лишь общее направление, но, как говорится, лиха беда начало! Правда, у всякого изощрённого фокусника в рукаве всегда припасена пара сюрпризов…

Посторонние мысли мелькали в голове мимолётно, фоновыми обрывками. Я уже поднаторел в боевой обстановке отодвигать назад общие размышления и сосредоточиваться на текущем действе. То есть практически наловчился в нужные моменты прерывать внутренний диалог. Точнее, он уже сам как-то почти всегда останавливался в экстремальных обстоятельствах… Этакий симбиоз: сознание не мешает телу выполнять его работу. А тело, понятно, служит сосудом для сознания.

Так недалеко и до полной гармонии, ха-ха. Как у йогов. Или у монахов?

Вот бы ещё вместо всей этой мути, бесконечных изменений пространства и нескончаемых полчищ мутантов, всего этого отчуждённого уродства увидеть нормальных животных и пасторальные пейзажи! Перебраться бы в какой-нибудь милый домик, в уединённое местечко среди зелёных холмов и пушистых облаков, наслаждаться свежим воздухом и жить-поживать в душевном спокойствии и равновесии… Да уж, раскатал губу. А кто на моём месте о таком не мечтал бы, спрашивается?..

Я уже почти выскочил за пределы корпуса, как неведомая сила повлекла меня назад. Напоминало огненную жуть на кладбище, только та была не такой огромной. Сейчас мне оставалось лишь бессильно грести руками снег – схватиться не за что, а прожорливая аномалия неумолимо подтягивала к себе. Я заскрипел зубами от яростной злости и вложил всю массу своего тела в отчаянный рывок на волю. Но пока тяга продолжалась, я ничего кардинально поделать не мог, моё сопротивление мало что значило.

Однако размер аномальности пульсирующе уменьшался, а в момент каждого сокращения хватка чуть слабела. И я, напрягаясь на максимуме, отползал на метр-другой, отвоёвывал часть пути. А потом опять обрушивался всесильный засасывающий шквал, и я опять бросал все силы на то, чтобы хотя бы просто удержаться на месте. С каждым разом притяжение становилось всё мощнее, ресурсы моего организма истощались… Но я всё же продвигался за пределы корпуса.

В один из интервалов добрался до сегмента наружной стены. Когда ОНО снова принялось вдыхать в своё нутро всё вокруг, я вжался всем телом в торчащий из земли с внешней стороны выступ. Дрожал там, как щенячий хвостик и, кажется, шептал молитвы на неведомом языке…

В памяти воскрес образ незабвенной Нелли. Я уже давно изобрёл спасительный метод: в минуту смертельной опасности думай о хорошем! Тогда и умирать становится не страшно – ведь если даже и умрёшь, то в последние секунды видя свет.

Но вот хватка аномальности стала ослабевать, и я пополз прочь, теперь выбраться из сферы притяжения казалось не таким уж нереальным вариантом. Надо лишь поднажать… Радиус охвата энергетического «пылесоса» ограничивался территорией главного корпуса электростанции и небольшой прилегающей площадки… Следующим порывом снесло тот обломок руин, за которым я только что прятался, но мне уже удалось дотянуть в периферийную зону влияния, один рывок, и всё… Только бы не подкоситься именно на финальном рывке, не попуститься преждевременно или, наоборот, чересчур не перенервничать.

– Давай, у тебя получится!!!

И я не затормозил, наоборот, ускорился.

Не знаю, кто это кричал, возможно, я сам. Но голос, мне показалось, точно прозвучал не в голове, как стало привычным с тех пор, как я уехал из Гордого. Неужели я впервые услышал его в реальности! Или это не реальность? Я как бы находился в трансе, время вокруг меня замедлило свой ход. Что-то вроде этого, я слышал, способны испытывать некоторые умирающие люди, и на грани меж жизнью и смертью они общаются с призраками.

Моё сердце пульсировало в такт чудовищной энергетической махине, и я вдруг заподозрил, что у нас с ней схожие сущности. Мы – порождения чего-то инородного, потустороннего, и нас объединяет эта незавидная семейственность. Я и сам – ходячая аномалия…

Все эти мысли покажутся мне нелепыми и никчёмными уже потом, когда я вырвусь за пределы сферы притяжения, переведу дух и с трудом поверю, что остался жив, что буквально какие-то минуты назад зависал над пастью смерти. Стоило выдохнуться, приостановиться – и ОНО поглотило бы меня!

Я спросил сам себя: а может, у меня не получилось? Может, не дополз, аномальное притяжение всё же достало, засосало меня? На самом деле распался, разлетелся на мириады частиц, погиб, и эхом закончившейся жизни длится последняя галлюцинация…

А если допустить, что параллельно существуют варианты реальности, в одном из которых я выбрался, а в другом сгинул? Ведь существуют же два мира – мой и этот. Почему же не могут одновременно быть две реальности, в каждой из которых развязка эпизода с аномалией – своя? Допустим, что могут, но отчего бы тогда не допустить, что есть и альтернативная вселенная, в которой не могут? «Вилка в вилке», получается. Причём, пользуясь этим принципом, продолжать ряд можно бесконечно. Бесконечные вопросы, бесконечные сплетения реальностей…

Демон с ними, истинного ответа я всё равно не узнаю.

Мой главный вопрос: сколько ещё идти? Как долго будет продолжаться садистское испытание на прочность, жестокая гонка на выживание? Хуже всего – неопределённость. Когда не знаешь, куда и зачем идёшь, что тебе предстоит выполнить… Хотя вроде как что-то и понимаешь, но озарение всё время ускользает, не хочет формироваться в отчётливые мысли, исчезая в глубинах сознания, и ты снова шаришь вслепую… Я пытался спросить глас во сне, направляющий меня, получить информацию на интересующие меня темы, и каждый раз ответ был спрятан где-то внутри меня, а затем я просыпался и терял его…

Я ни разу так и не решился свернуть с Тропы, находить которую мне помогал всё тот же потусторонний «советчик» из снов. Да, я подумывал: а что, если не последовать совету, на очередной развилке пойти не туда, а сюда? Но помнил, как однажды ослушался внутреннего голоса, когда пошёл через кладбище, в самом начале Пути. Чем тогда кончилось, я помнил до сих пор, потому и не повторял подобного.

Вроде вот она, отчуждённая Зона – ступай куда хочешь, на все стороны, простор для исследований о-го-го!.. Но не так она доступна, как может показаться.

Ещё вариант: вокруг просто декорации, искусно нарисованные, и Тропа мне дана только одна. Стоит шагнуть с неё в сторону, сойти – и финиш?

Типа как в игровом рельсовом шутере, вроде вокруг и видишь здания, двери какие-нибудь, да хоть горы, но на деле маршрут тебе уготован лишь один, всё остальное «для галочки», попробуешь сунуться за пределы карты и провалишься в фоновые текстуры… Возможно, и не просто декорации, может, оно там всё реально живое и интерактивное, просто не уготовано для меня.

Или наоборот – это будет продолжаться до тех пор, пока я не сверну с Тропы и не попробую идти САМ, без внутреннего голоса… хотя внутренний голос – это же и есть я сам? Или нет? Или у меня несколько ипостасей?

Ведь тогда это и будет натурально идти вслепую, идти, полагаясь только на «придаточные» пять обычных чувств, которые почему-то все считают опорными, не пользуясь внутренним видением…

Внезапное озарение прожгло меня насквозь. Да, тут же возникли встречные аргументы, но сама идея, мысль о том, что нужно только «ослушаться», сделать что-то не так, крепко засела где-то внутри. Тогда я её оставил не додуманной. Точнее, не оставил совсем, а только примирился на какое-то время, резонно решив, что Тропе ещё есть, чем удивить меня. Хотя любой шаг, даже в сторону, делается по одной большой дороге… Твоя тропа и есть ты, и с неё уж точно никуда не сбежишь. Разве что изменишься настолько, что станешь уже не самим собой.

До этого, я надеялся, ещё было далеко. Ну или хотя бы не близко. Чего я сейчас достиг? Я не стал ненавидеть себя. А проведя столько времени наедине с весьма неидеальным собой, докатиться до ненависти было легче лёгкого.

Я не забыл то, что мне было дорого, наоборот, переосмыслил некоторые ценности. Научился выживать в крайне экстремальных условиях. Глядя с таких ракурсов – сплошная польза для личности. Вот только всё это уже осталось за плечами, теперь хотелось просто возвратиться туда, откуда я когда-то ушёл.

Домой.

То, что это может выглядеть как желание «трусливого возвращенца», меня уже не особенно волновало.

Хотя я осознавал, что туда же – не попасть никак. Путь обратно закрыт для меня гарантированно, навсегда. Слишком много воды утекло, и слишком переменился я сам. Кто знает, кем стану в конце пути?.. Как припёрся сюда несмышлёным городским пижоном, не зная зачем, так и сейчас, опытный боец со смертью, до сих пор не знаю, ЗАЧЕМ?!

Миссия по спасению Земли? Бросьте, уже не оригинально. А если-таки она самая, в чём же заключается акт спасения?

Чтобы долго и нудно идти к цели, необходимое и достаточное условие: по крайней мере знать, в чём она заключена. Иначе «нудно» наберёт критическую массу и рванёт желанием не терпеть «долго» безропотно.

Предположения роились в голове, как мошки у горящей лампы, но конкретика не появлялась, не выстраивалась упорно. И я, устав теряться в догадках, по сути, просто плыл по течению. Вот почему меня так зацепила мысль о том, чтобы свернуть с Тропы… Нестерпимо заманчивая! Но тогда я был ещё слишком подчинён заданному алгоритму, и не решился.

* * *

…Остаток второй зимы выдался тусклым. Плотные облака не расходились на небе днём и ночью, и особо не видать было солнца, звёзд и луны. Всего два или три раза за несколько недель ясная погода. Зима тянулась и тянулась, повторяясь, как заезженная пластинка, и мне казалось, что она будет длиться бесконечно.

Я то стучал зубами от голода, экономил последние крохи, укрываясь от Авралов в протухших подвалах, то пёр, как слепой кролик, наобум в метель, в которой могло скрываться что угодно, и всё ждал весны, ждал потепления. Как и в прошлую зиму, поначалу я высчитывал дни, но потом надоело, и я бросил это занятие. Приблизительно и так знал, сколько ещё осталось, а планомерный отсчёт, казалось, растягивал и без того немалый срок.

«Клады» с уцелевшими запасами пищи и вещами, необходимыми мне для продолжения рейда, я обнаруживал ещё не раз – оказалось, их не так уж и мало; сообрази лишь, где и как искать. Иначе мне столько не продержаться… Вообще я сделал спорный, но небезосновательный вывод – в Отчуждении есть практически всё, что захочешь, надо только как следует поискать.

Правда, изредка складывалось впечатление, будто кто-то специально оставляет у меня на пути очередной «подарок» – еду и патроны я находил не только в подземных бункерах, но и чуть ли не на самом виду. Хотя чему удивляться – Страна чудес же, истинная игровая песочница без каких-либо правил…

Как-то я даже нашёл «резиновый» манекен женщины в натуральную величину. Он провалялся кучу лет в мрачном закутке, но выглядел, как ни странно, очень неплохо – следов порчи незаметно. Это меня и насторожило. В памяти всплыл эпизод из одной книги, где описывалась Мирабель, имитатор нагой женщины, заводная кукла, которая, когда её запускали, валилась на кровать, разводила руки-ноги и обнимала того, кто ложился сверху. Но если не повернуть неприметный рычажок на затылке, в какой-то момент руки сжимались намертво, и из нижней части туловища куклы выскальзывал стилет.

Поэтому я постоял возле манекена и не дотронулся до него. Как говорится, от греха подальше – если не знаешь, какую дорогу выбрать, выбирай ту, в которой, ты уверен, меньше поворотов.

Всё же, будь у меня напарница женского пола, это резко изменило бы положение дел. Тогда в принципе не так бы я и торопился узнать, что за миссия мне уготована. С живой спутницей не заскучаешь… Такую иллюзию я себе придумал. О, это стало одной из моих излюбленных фантазий! Воспалённый мозг иногда вдохновенно живописал идеалистическую картинку, будоража изголодавшееся тело.

Изголодался я и по общению, и по плотским утехам. И даже не разбирал, по чему – больше. Впрочем, секс тоже ведь можно понимать как своего рода общение? Так что изголодался я – по людям. Плохим, хорошим, добрым, злым, весёлым, брезгливым, храбрым, вспыльчивым. Не важно каким, но людям, и отсутствие собеседников всё ощутимее давило с каждым пройденным месяцем. Что-то – лучше, чем ничего.

Вернувшись домой, в Гордый, я бы, наверно, неделю как минимум ходил бы по улицам и обнимал всех, кто попадётся навстречу. А те бандиты? О, я бы отдал весь свой паёк или, пожалуй, даже правую руку на отсечение, чтобы снова с ними сейчас встретиться, и с каким бы неземным блаженством я внимал бы их напрочь блатной речи, получал от них тумаки и оскорбления… Но всё это безвозвратно упущено, замуровано в виде обрывков грёз и воспоминаний в моей голове.

Я боялся думать, что сталось с теми, кто мне дорог, и как они перенесли моё исчезновение. Содрогался при мысли, что Нелли каждый день, ложась спать, смотрит на мою фотографию на прикроватном столике и смахивает слезу. И это Нелли! А Марлин?! А Лютик?! Мама… Я предал их, безоглядно канув в неизвестность.

Впрочем, сексуальное напряжение выполняло и полезную функцию – не давало расслабляться. Организм большую часть времени находился в тонусе, и я готов был бегать, стрелять, крушить, лишь бы куда-то выплеснуть накопившуюся энергию.

Такие дела.

…Наступила осень сотого года.

Последняя осень двадцать первого века. Там, в «большом» мире. Если он где-то как-то «там» всё ещё есть…

Неплохо сохранившаяся дорога была усыпана листьями – красными и жёлтыми. Воздух держался особенный, сезонный – чистый, невесомый, ещё несущий в себе привкус летнего тепла, но уже освободившийся от зноя. Небо, на удивление, что бирюза. Деревья, облетая, замирали в преддверии зимы.

Лес остался в той стороне, откуда я пришёл.

Впереди вздымался ввысь непреодолимый барьер.

Полупрозрачная энергетическая стена поднималась за грань видимости. По поверхности время от времени пробегали огненные всполохи. За барьером просматривалась пропасть, и казалась она бездонной. До этого мне уже доводилось преодолевать вертикальные перепады, где с альпинистским снаряжением, а где и без него, но впервые обрыв вызвал у меня отчётливую неприязнь.

Впрочем, спуститься я всё равно не мог – мешала непроницаемая преграда, отсекавшая меня от пропасти. Силовой барьер тянулся направо и налево, терялся из виду. Странно, никакой информации о нём в моей памяти не откопалось, ничегошеньки не, совсем! А моя память порой сюрпризы преподносила шикарные, я сам изумлялся, что такое знаю.

Всё же, касавшееся полупрозрачной защитной стены, похожей на завесу из полиэтиленовой плёнки, но с бегающими электрическими искрами и ломаными линиями, – с резким «пш-ш-ш» вспыхивало и тут же осыпалось пеплом. Полное неведение в итоге.

Но мне надо было спуститься во что бы то ни стало, я чуял, что путь ведёт вниз, – и поэтому пришлось отправиться на разведку вдоль барьера, вдруг в нём есть дыры или он рано или поздно закончится. А если нет, и странное препятствие непрерывно огораживает всё, что находится ниже третьего уровня, то рано или поздно маршрут замкнётся, приведёт меня назад, вот сюда, в точку выхода.

Дорога, ведущая вдоль барьера вправо, хорошо сохранилась, и это настораживало. Чуйка не подвела – охватив значительный участок пространства, здесь расположилась «гробница». Прежде я открыто сталкивался с этой разновидностью ИФП всего два раза, а потому знал её свойства только в общих чертах. Пространство внутри неё «консервировалось» на долгие годы практически в первозданном виде. Брошенный мной камень, который попал в радиус действия, сперва повис в воздухе, был заключён в характерный воздушный кокон и только потом мягко приземлился. На основе своих скромных научных познаний я мог сделать предположение, что у людей и вообще живых существ аномалия останавливает метаболизм и мумифицирует тела.

Проверять это предположение на себе я не стал. На обочине дороги неподалёку друг от друга расположились несколько температурных аномалий, но я оперативно высчитал лазейку намётанным взглядом и воспользовался ею.

Дорога подходила к детскому лагерю, понятное дело – бывшему. Он занимал довольно обширную площадь, и я пошёл через него. Неведомой силище, которая продавила земную кору на сотни метров вниз, угодно было сделать это впритирку к территории лагеря.

Постройки выглядели необитаемыми. Основное здание обрушилось, покосившиеся корпуса наполовину ушли в почву, некогда прекрасный фонтан покорёжило, деревья одичали и мутировали. Пейзаж вырисовывался заброшенный и безрадостный. Никаких посторонних звуков, движений. Это и хорошо – авось повезёт не нарваться.

Предчувствуя грядущий Аврал, я в первую голову сейчас озаботился конфигурацией ловушек «изменок» между мной и руинами зданий, условно пригодными для укрытия. Однако спокойно заняться привычной работой не дали: за спиной в опасной близости промелькнула тень, оборачиваюсь, стреляю, ухожу в перекат. Смазанное пятно, которое я успел зафиксировать, было не больших и не малых размеров, очевидно, средний зверюга вроде муталиса или мутапса…

Перекатившись, я перетёк в положение для стрельбы полуприсев, намереваясь обнаружить цель и возобновить огонь. С первым проблем не возникло – в два прыжка возле меня оказался поджарый красный мутаволк. Я проделал обманный манёвр – подался в сторону, а когда монстр хотел настичь меня, опередил его и въехал прикладом в челюсть. Кувыркнувшись назад, зверь с положения лёжа сиганул на меня; благо, я успел отойти на пару шагов и встретить его выстрелами в упор.

Туша противника плюхнулась на землю. На миг я позволил себя подивиться – надо же, красный волк! Невиданного пурпурно-кровавого окраса, неординарный образец.

Мои пули разворотили ему грудину, изуродовали хищную голову. Но на всякий случай я дополнительно пустил ему контрольные в череп. Внешняя картина может быть обманчива, потому закрепить результат не помешает.

Я просканировал взглядом окрестности на предмет других возможных угроз со стороны здешней фауны и флоры. Пространство лагеря ответило мне задумчивой тишиной. Но в тихом омуте, как известно…

Прохожу мимо обширного участка, где некогда обреталась летняя столовая. Столы и лавочки давно превратились в труху, тент, покрывавший сооружение сверху, рассыпался в прах, и сейчас о нём напоминали только ржавые колья, торчащие из земли.

Со стороны столовой я планировал проникнуть в здание – через ту его часть, где была кухня. Обратная сторона строения ещё стояла, опираясь на три держащие стены, покрытые внушительными трещинами.

По мере приближения к столовой мне почудилось, что среди деревянных обломков и мусора кто-то лежит… Я подступил поближе, присматриваясь и пытаясь различить очертания.

Да, там лежал бывший человек. В некоторых местах со скелета, словно тряпки, свисали ещё не отделившиеся лоскуты мёртвого мяса. Каких-то вещей, амуниции или оружия на нём или вокруг него не просматривалось.

Пока я, остановившись и нацелив на мертвяка свой АПГ-39, автомат системы Подлипнюка, выбранный в качестве основного оружия для этой части путешествия, настороженно осмысливал находку… он вдруг приподнял одну руку. Я, не раздумывая, открыл огонь, пули изрешетили хлам вокруг мертвеца и его самого, хотя он успел привстать и потянуться ко мне.

Моё сердце бешено забилось… Я увидел, как из слепых окон давно покинутого здания лезут зомбаки. Полуистлевшие, нескладные трупы, разбуженные, поднятые ото сна неведомой мистической силищей. Я посмотрел на ворота лагеря – там, за только что обойдёнными мной участками ИФП, толпились ещё с десяток оживших мертвяков. Наконец я оглянулся на фонтан – с той стороны тоже резво приближались несколько… В довершение ко всему со стороны корпусов на меня шустро чапали детские трупики.

Один вопрос…

Каким образом спустя такой срок на их костях ещё присутствует плоть?!

Почему-то они не разложились на хер полностью. Тоже какой-нибудь «консервирующий эффект» Отчуждения? Хотя сейчас не до любознательности, если только она не связана с определением слабых мест противника.

Окружение зомби принимало весьма серьёзный оборот. Ринуться в здание и оттуда попробовать держать оборону?.. Обложат… зажмут, задавят числом… Впрочем, то же самое им не составит труда сделать и на открытом пространстве.

В любом случае нужно ускользать из оцепления. Как же им удалось-то так слаженно напасть! Не всякие живые так смогли бы. Разом замкнуть ловушку со всех сторон, подобно капкану.

Петляя между изменками, уже знакомыми мне, я двинулся в обратном направлении, к воротам. Сваливать из лагеря не собирался, так как банально не успел бы найти другое укрытие до Аврала. Оставалось принять бой.

Начать надо с тех, которые ближе всего к краю территории…

И тут раздался выстрел – не мой. Ногу пронзила боль, я опустил взгляд и с удивлением обнаружил, что из бедра течёт кровь. Вскинул автомат и ответил, поразив лагерного сторожа, которого долгие годы гниения не разучили обращаться с карабином.

Он находился метрах в сорока-пятидесяти от меня. Несмотря на то, что я разнёс ему череп, бравый вояка остался в вертикальном положении, и конечности его вознамерились вновь в меня целиться…

Если бы я не уклонился, получил бы вторую пулю. Она чиркнула об остатки асфальта в считаных сантиметрах от меня. В свою очередь, я пропахал врагу очередью грудную клетку и руки. Тут он уже не устоял, да и стрелять больше не мог.

А боль разгорелась в обжигающий, беспощадный пожар. Огонь невозможно было стерпеть – он бил раскалённой кочергой по нервам, терзал плоть, заглушал мысли. Я опустился прямо там, где стоял, сидел на асфальте раскорячившись, пытался сконцентрироваться и унять боль.

Времени на возврат самоконтроля почти не осталось. Несмотря на перманентно загробное состояние, обитатели лагеря не отличались нерасторопностью. И чем дольше длилось моё промедление, тем заметнее уменьшались шансы ускользнуть из оцепления.

Я стал материться вслух – громко, забористо, как только сумел. Проверенный способ на время справиться с резкой болью – выплеснутые эмоции отвлекают, укрощают остроту чувств. В крови бурлил адреналин. Так, несколько тварей сбоку уже подкрались… Развернувшись, я одарил зомби содержимым магазина своего автомата. Взял на заметку: после потери головы эти гады вполне ещё могут двигаться и быть опасными. Даже позавидовал киношным борцам с зомби-нашествиями, там гнилые бошки обычно герои протыкают или разносят, и хана уродам!

Отчаянно стиснув зубы, я начал подниматься. Мешкать нельзя, иначе ходячие скелеты подберутся поближе и покажут мне превосходство числа над умением!

Поднявшись, забросил автомат за спину, сменил его на дробовик. «Пушка» гораздо более практичная для ближней стрельбы, а основное оружие пока поостынет, ему ещё предстоит горячая работа.

Первый кандидат на отстрел не заставил себя ждать. Выскочил откуда ни возьмись, поспешил ко мне, чередуя положения «на четвереньках» и «в полный рост», активно перемещаясь, и нарвался на хлёсткий заряд дроби. Это его успокоило. Стоило сей маленькой стычке прийти к развязке, и новые кандидаты на отстрел повалили отовсюду. Целый легион подгнившего пушечного мяса.

Только успевай повторно отправлять на тот свет! Троих мне повезло скосить ещё на подходе, двум я перебил ноги, когда они подошли почти вплотную. Очень хотелось надеяться, что в лагере был всего один сторож! Или хотя бы один карабин. Под снайперским обстрелом мне долго не продержаться… А зомби хоть бы что – участь сотоварищей никого из толпы нисколько не смутила.

Да, они уже мертвы и поэтому бояться чего-то не будут. Они своё отбоялись. Не верю я, что это сами усопшие, не обретя покой в загробном мире, поднялись из могил. Без постороннего вмешательства вернуться оттуда сомнительно – вероятность исчезающе малая. Они расходный материал, контролируемый внешней направляющей силой.

Выстрелив ещё несколько раз, я вынужден перезаряжаться. Пользуясь этим, один из мертвяков ухитряется подобраться почти вплотную с тыла. Врёшь, не укусишь! Я врезал по нему прикладом с такой силой, что монстра откинуло метров на пять. И вовремя – он было полез обниматься, пытаясь схватить костлявой лапой меня за лицо. Впрочем, нерадушный приём не охладил пыл.

Он подскочил ко мне и нанёс удар, от второго я увернулся, и отсёк ему башку клинком, с треском перерубив гнилые шейные позвонки. Подоспел другой зомби, задорный мальчишка в запятнанной кровью бейсболке и вытекшими глазницами. Слишком близко гад, я оборачиваюсь, и своевременно! Отклониться с траектории удара уже не успеваю, но приседаю рефлекторно, и когтеобразно заострённые фаланги пальцев атакующего просвистели над моей головой.

Не найдя цели там, куда метил, он по инерции подаётся вперёд, а я в этот момент закончил перезаряжаться и выстрелил ему в пах. Нападавший небольшой размерами, и от массированного заряда дроби в упор верхняя и нижняя половины разлетелись надвое.

Однако с тыла уже настиг новый зомбак. Страшный удар по позвоночнику вынудил меня заорать… Я с разворота ударил мертвеца в корпус локтем, насквозь просадив трухлявую грудину, но это его не особо впечатлило, и он замахнулся другой рукой. Конечность я тотчас отстрелил, а затем прикладом сделал из её хозяина отбивную. Потом прикладом же расколол отделённую от тела башку, которая исподтишка усердно пыталась вгрызться мне в ступню.

Ввязываясь в рукопашную схватку, я терял непозволительно много драгоценного времени на каждого противника, позволяя другим подбираться ближе. Число их нарастало как снежный ком. Я не мог этого не понимать.

Солнце исчезло, на лицо мне упали капли дождя. Подул ветер – холодный, ознобный. Ну вот, это к Авралу… Признак того, что срочно следует искать, где спрятаться от притяжения, уносящего всё живое в тартарары. Аномальный ураган притягивает всех, кто не закрепился и не спрятался, вниз, в середину Отчуждения, притягивает совсем как та вихрящаяся хрень с электростанции, только в гораздо большем масштабе. Интересно, как проникает весь этот «улов» сквозь барьер, который нежданно-негаданно воздвигся на грани обрыва между третьим и четвёртым кругами?..

Нажимаю на спусковой крючок… и ничего не происходит! Демон побери, неужели от нескольких сокрушительных ударов прикладом внутри дробовика что-то деформировалось? Выяснять уже поздно, я закинул за спину повреждённое оружие – свято веря, что будет шанс его починить! – и ринулся на прорыв с одним ножом.

Ногу как будто сначала пробурили, а потом залили в отверстие жгущей огнём кислоты… Болит немилосердно, но главное, что готовности сражаться у меня хоть отбавляй!

Трёх или четырёх я смёл, затем меня сбили с ног. В таком положении куда более ограниченное пространство для манёвров. А нужно было продержаться до того, как Аврал начнёт набирать силу, чтобы толпа не успела хлынуть за мной в здание.

Тумаки обрушивались со всех сторон, отразить получалось в среднем один выпад из трёх. Вот же гады!.. Правда, по сравнению с болью в простреленной ноге это были цветочки. Я притянул к себе одного трупака, заключил в объятия и на время прикрылся им от ударов. А когда «щит» прохудится, можно легко воссоздать, благо материала на то предостаточно.

Даже больше, чем хотелось бы.

Зомби неведома усталость, и нет им конца в ошмётке коммунизма, злосчастном бывшем пионерлагере. У некоторых благодаря феноменальному «консервирующему эффекту» до сих пор оставались в целости глаза – стеклянные, невидящие, в них не плескалось и капли жизни.

А ведь когда-то все они были людьми. Каждый с индивидуальными слабостями, внешностью, особенностями характера…

Да и по фигу! Мне выжить бы.

Нечеловеческая выносливость, внушительное количество – их преимущества, но зато зомби не под силу последовательно координировать общие действия. Не обременённые сообразительностью, «рождённые в СССР» ломились скопом, все сразу, мешали друг другу и задевали соседей ударами, хотя целенаправленно и не дрались между собой. Не они все вместе жаждали разобраться со мной, а каждый из них в отдельности жаждал этого.

Стратегически их нечто натравило толпой, но тактически мертвяки действовали самостоятельно. Что было на руку мне. Также вроде как должно было радовать, что в округе полно участков ИФП, и гнилушки в них попадали, но практической пользы прореживание изменками не особо несло, потому что пространство вокруг меня заполнялось подтягивающимся подкреплением зомби. Да и мне куда больше проблем, надо следить, чтобы ненароком не вляпаться в какую-нибудь ловушку.

Пусть и сбитый с ног, я ещё мог давать отпор. Одной рукой я держал «щит», другой пытался что-то сделать наседающим тварям. Когда удалось немного оттеснить гнилую массу, я исхитрился выпростать из-под себя автомат. Лёжа на спине, описал полукруг изрыгающим огонь стволом, выводя из строя ближайших зомби.

Кусали меня не раз, и срочно требовалось вколоть себе инъекцию обеззараживающего. Почему-то я не опасался, что превращусь в зомби сам, как обычно бывает в кино. Эти твари не от вируса стали такими, их преобразовала некая сила… Однако нога моя была пробита старой пулей, а зубы, которыми кусали, гнилые – это тревожило наравне с самими ранениями, поэтому чем скорее последует укол, тем лучше, а конкретно каждой раной можно заняться позже. Но куда там! Только успевай отбиваться!..

Ветер совсем разошёлся, дождь превратился в ливень… Пора! Мяса вокруг меня было столько, что реально образовалось что-то вроде настила. Поэтому хочу упереть ладонь в землю, а нащупываю – мертвечину. Но это не мешало мне сконцентрировать всю оставшуюся энергию в одном, финальном, броске. Я нечеловеческим усилием отбросил непосредственно со мной контактирующих тварей, вскочил и устремился в сторону здания.

Мальчишки-пионеры обегают меня полукругом спереди, но до них ещё есть время. Я метнул гранату. Опасная игрушка полетела по траектории примерно на одиннадцать часов, но я не успел заметить, с опережением или с отставанием от постоянно перемещающихся мишеней…

Мурашки по коже, матушка-земля угрожающе дрожит. Скоро, скоро твои дети вернутся к тебе… Аврал близился неотвратимо, но я, живой в отличие от противников, с жизнью расставаться не намеревался, так что ничего иного не оставалось, кроме как яростно прорываться.

Граната сдетонировала, я едва успел присесть, прикрыть голову руками, открыть рот… опыт – результат ошибок, помню, когда ещё был неопытным в этом деле, швырнул гранату и сдуру стиснул челюсти – хорошо, что не в полную силу, а то остался бы без зубов, а так они просто шатаются до сих пор…

Один осколок таки полоснул меня, чиркнул по голове сбоку справа. В ушах адски зазвенело! Открыл веки – волна не успела погаснуть, впереди ярко-ярко, обежал эпицентр и несусь к двери… Гадов с десяток я уделал, бросок удачный. Зомби в отличие от меня не требуется время, чтобы очухаться после взрыва, и они уже ломятся следом, я стреляю и стреляю. Этим тварям чужды эмоции, против них бесполезен огонь на подавление, прок принесут только попадания в цель.

Значит, главное – не волноваться, просто методично отстреливать одного за другим. До цели двадцать-тридцать шагов, их я преодолел, пятясь спиной, вполоборота.

Пришло время задействовать свой главный козырь. Хорошо, что утерпел и не применил, когда повалили наземь. Я выхватил из рюкзака баллончик одноразового огнемёта, найденный в одном из бункеров.

Активировал, окатил преследователей ревущей струёй огня и на спринтерской скорости пробежал крайние метры до убежища. Если воспламенившимся зомби удастся меня догнать, гореть мне вместе с ними… Это я знал.

А вот то, что на меня возле самой двери спрыгнет тварь, не предвидел. Уж слишком неожиданно оно случилось – несёшься, ничего не замечая, и тут на тебя из окна, что прямо над дверью, обрушивается груда костей – подвижная и агрессивная. В очередной раз сваленному на землю, мне уже никуда не хотелось спешить, но сдаваться я не собирался.

Ветер наконец оторвал от земли и унёс охапку зомби, остальные попытались удержаться. Всё-таки они в каком-то смысле живые, если их притяжение Аврала не игнорирует! К счастью для меня…

Небо пошло рябью. Чем-то эта рябь напомнила ту, что пробегала по силовому барьеру. Отталкиваясь здоровой ногой, уцепившись рукой за дверной косяк, я пополз в помещение. Зомби вцепился в меня намертво, как и положено мертвецу.

Изнутри ко мне бросились ещё гады, но у меня был для них припасён сюрприз – портативный шаровой генератор. Остался последний заряд, и я берёг его специально на тот случай, когда больше вообще ничего не останется.

Устройство выплюнуло небольшой шарик, который, долетев до толпы врагов, раскрылся и окатил сразу все стремившиеся ко мне с той стороны фигуры россыпью шаровых молний. От немыслимого накала гнилые телеса просто поджарились. На моём пути не стоял больше никто из них.

Кроме одного. Прыгун по-прежнему висел на мне! И сомкнул пасть прямо в том месте, куда угодила пуля сторожа. Ну, сейчас я тебе покажу, гад! Я схватил его голову и резким движением вывернул на сто восемьдесят. Ощутил, как нас с ним начинает поднимать над поверхностью. Причём так, что сопротивляться не получится… Я забыл про зомби и во что бы то ни стало попытался затащить себя внутрь здания. Осталось совсем немного!!! Нельзя же сдаться на последнем отрезке пути, когда такие сложности преодолены!..

С неимоверным трудом, но мне это удалось, я залез внутрь, а зомбака утащили цепкие лапы аврального урагана. Однако это ещё не всё – надо блокировать проход… К горлу подступила тошнота, глазные яблоки вот-вот лопнут от давления, уши будто прокалываются иглами… Знакомые симптомы – через мгновения накатит кошмарная головная боль, от которой я скорее всего отключусь. Надо успеть… Увидел, что возле стены лежит деревянная панель, если не развалится, то сгодится, чтобы заслонить проём. Простреленная нога онемела, и я перестал её чувствовать, обессиленно распластавшись на полу. Нет, нет, только не это… Попытался пошевелиться, но сознание всё глубже проваливалось в небытие…

Ещё не унесённые ветром зомби, даром что мёртвые, улетать не собирались и драпали сюда же, в здание, спасаясь от буйствующей атмосферы. У меня не было времени по ним стрелять. Героическим усилием добрался, подтянул плиту и приставил к проёму – не знаю, как мне это удалось! Кто-то из гадов подоспел и врезался в неё с той стороны. Но я стоял, а точнее, полусидел, привалив собой панель, насмерть. Услышал страшный шум – то ли оттуда, извне, то ли в своей голове, не сдержался и залил штанины блевотиной… В преграду больше не ломились, всех унесло.

Живой без всякого «бы» и от Аврала спрятался. В который раз уцелел.

У-уф, наконец и я могу спокойно провалиться в забытье.

Живу – значит иду дальше.

…Моё странствие вокруг барьера приближалось к тому, с чего началось. Понадобилось почти полгода. Я прошёл весь путь по кругу и вернулся назад. Правда, там, куда я вернулся и откуда выступал в этот кольцевой поход, уже и в помине не сохранилось никакого пионерлагеря.

В этой ходке я проводил последний год века, в котором родился, и встретил первую весну века нового. До сияющего «полдня» двадцать второго я дотяну навряд ли, но рассвет его застал. В дороге, как положено.

После кольцевого рейда самые худшие опасения подтвердились – никакого видимого прохода сквозь барьер не было. Я напрасно проделал весь этот маршрут.

Наверху сгрудились комки туч. Из глубин небесной бездны доносились раскаты грома. На деревьях показалась первая листва. Снег растаял, дни становились теплее. «Межвековая» зима позади, наступил апрель.

Апрель первого года двадцать второго века. А я всё хожу вокруг да около, так и не найдя ключа, чтобы попасть внутрь. Пробраться за силовую стену, непреодолимой завесой оградившую нужные мне секреты Отчуждения.

Что теперь делать, я не знал. И я, наконец выбрав, оформил решение и пошёл своей дорогой.

То есть – буквально своей. Не той, что подсказывал мне внутренний голос. Не той мифической, ведущей на заветный четвёртый уровень, которую я так долго искал, обойдя пропасть по кругу.

Просто дорогой.

По обеим сторонам от неё высились серые бетонные здания.

На пути густо располагались различные аномальные изменения. Привычная в принципе картина мира.

Не бросаться же в отчаянии на треклятую стену, чтобы сгореть в безжалостном пламени, за которым, словно поддразнивая, скрывается внизу продолжение?..

Отчуждение угрожающе нестабильно по всей территории, и особенно в глубине, где последнее время обретался и я. Какие-то локации могли полностью исчезать, заменяясь другими, и потом появляться в другом месте – или не появляться. Либо кусочки соединялись между собой, образовывая новые сегменты. Либо какие-то места могли «закрыться» по неясным причинам, сделавшись недоступными из-за того, что все проходы снаружи заполнялись аномалиями, но и открыться потом могли так же внезапно. Целая галерея всяческих «либо», хоть научный труд по ним пиши. Всё это я выяснял опытным путём.

Да, не раз приходилось заходить на локальные территории, где уже бывал прежде, и обнаруживать, что всё в очередной раз перетасовано. Менялось безостановочно и хаотично, как в конструкторе или в игровом редакторе. Можно было легко заблудиться или вообще сгинуть бесследно, раствориться в этом лабиринте.

Немного помогало то, что я рисовал карту. Помогало скорее психологически – кропотливое отображение пройденного за годы маршрута подсознательно вселяло надежду, что я смогу вернуться, найти дорогу назад. На деле же карта в постоянно меняющемся окружении если и была полезна, то совсем недолгий срок: не успеешь опомниться, бах – и снова всё кверху ногами.

Но я вопреки всему последовательно отображал всё, что проходил: к примеру, поляну, а если с неё меня вдруг выкидывало в овраг посреди леса, я рисовал значок (#), означающий портал по моей системе знаков, и дальше схематично изображал уже лес. Хотя без учёта телепортирующей изменки эту поляну и овраг могли разделять километры пространства.

Постоянные перебрасывания туда-сюда во времени и пространстве изрядно затянули поход вокруг барьера по биологическому субъективному времени. Как-то раз меня вообще перенесло на самую стартовую линию – на «нулевой» уровень, и я увидел перед собой, буквально шагах в десяти, внешний вал, границу Отчуждения изнутри. Правда, всего на пару секунд – потом меня опять телепортировало.

Я ещё долго не отпускал из сознания мысль о том, что мог бы успеть выскочить. Вовне, в мой старый добрый мир… Хотя не было уверенности, что бетонный вал тот же самый. Может, просто похожее место. Может, там меня ждала ловушка. Но я всё равно корил себя, что задержался на решающую секунду, не веря своим глазам.

Только спустя долгое время смирился, что всё равно не успел бы. Это была обманка, специально подстроенная иллюзия.

Реально – ни малейшего шанса.

Ага, так ОНО меня и выпустило бы…

А ещё иногда приходилось самому отклоняться с окружности в поисках жизненно необходимых припасов. Ну и общее для этих краёв правило – не ходить прямыми векторами. Смертельные аномалии и монстры не позволяли этого делать, заставляя тратить время на поиск обходных троп.

Так вот и шёл – с середины осени до середины весны. Из века в век по ходу перебрался. Но не через барьер…

За это время многое во мне самом успело перемениться. Когда я делал примечания к карте, то обнаружил, что стал забывать, как пишутся некоторые слова. Внутренние диалоги я сам с собой и воображаемыми друзьями уже не вёл – незачем терять время и допускать всякие лишние затраты энергии.

И вот он, апрель, явился. Я смог встретить его живым. Дождался всё-таки… Как там пелось? Лишь в груди горит звезда. Действительно, теперь ночью я могу видеть звёзды. Звезда живёт очень долго, по человеческим меркам невероятно много, почти бесконечно. Что бы там и тут ни творилось вокруг, что-то проходит, что-то появляется, а она горит и горит. Пока саму её не позовёт вечность – ничто во вселенной не сможет просто так звезду погасить.

С самого начала ходки по Отчуждению, с первых суток, был запущен процесс развития моей чуйки, внутреннего голоса. Да что там, с самого моего рождения, просто здесь реалии способствовали ускорению интенсивности.

И теперь я могу ясно различить, чему он не претит, а чего строго-настрого не велит делать. Раньше интуитивное понимание проявлялось у меня в двух вариантах: или категорически предостерегало от чего-нибудь, или, наоборот, выдавало чёткую программу действий в экстремальной ситуации. Позже я научился определять целый спектр оттенков даже при отсутствии прямой смертельной угрозы – куда пойти лучше всего, куда можно, но ничего хорошего не ждать, куда не ходить вообще.

Вот я, решившись пойти вопреки, и шёл теперь в таком направлении, куда «не ходить вообще». Но и в таком, где меня не ждала гарантированная погибель. Два в одном. Если объяснить примитивно, я последовал по варианту пути, которым идти не рекомендовалось без каких-либо веских причин, но если очень надо, то можно – например, при наличии смертельной угрозы.

По-прежнему не давала покоя та идея. Но и с логической стороны моим, казалось бы, противоестественным действиям существовало объяснение. Ведь мой внутренний голос – это не какие-то тайные мистические силы. Это я сам и есть. Нужно только уметь в нужные моменты прислушиваться к себе. И если я до сих пор не пришёл к цели – значит что-то делаю неправильно. Значит, нужно делать не то, что делал раньше.

Из этого не следовало, что нужно терять бдительность – она сохранилась на прежнем уровне, просто я пошёл другим курсом, но держался всё так же настороже, был готов ко всему. А вдруг жизнь всего одна? Просрать её задаром после ожесточённой борьбы будет крайне глупо…

Вот сейчас, наверно, стоило бы улыбнуться, но я разучился. Повернул в неказистый проулок между домами, уводящий прочь от центральной улицы. И на полпути к обрушившейся арке услышал позади шипение. Сразу обернулся. Заморосил мелкий дождь, который я заметил только сейчас. Гром, и на небе вспыхнула молния. На миг яркий свет осветил обуянную страстями землю.

И я увидел, как блеснул глаз – безжизненный, тёмный. А другого глаза не было. Тень немного выше моего роста, похожая на силуэт кобры с раздутым капюшоном, стремительно атаковала. Если бы всё происходило ещё три года назад, тёмный глаз и молния были бы последними, что я увидел в этой жизни. Но я прожил немного дольше.

Потому что за эти годы моя реакция ускорилась настолько, что стала по-настоящему нечеловеческой. Я сам стал кем-то вроде вот этого существа, которому принадлежал глаз. И это был мой выбор.

Змея слишком рано себя выдала. Всего секунда ей потребовалась бы, чтоб выйти на такую дистанцию, с которой добыча от неё уже никуда бы не ускользнула. Но когда я резко свернул, ей пришлось выдать себя – следовать за мной долго она не намеревалась.

Не знаю, откуда это взял, но уверен, что реагировал соответственно. В общем, успел увернуться и метнул нож ей в функционирующий глаз. Бросок и полёт клинка вместе заняли доли секунды, потому что расстояние было три шага, не больше, однако… невероятно, но факт!.. я промахнулся.

Голова вражины смазалась в воздухе и провела посланное мною в полёт оружие мимо себя. Я отпрянул назад, но тварь не дала мне далеко уйти.

Длинный, живой, толстый «шланг» обвился вокруг шеи. Змеиная голова выросла прямо напротив лица, в каких-то сантиметрах. Глаз уставился в мои глаза. Я словно попал под гипноз, не шелохнулся даже… Змея распахнула полную кривых острых зубов пасть, из глубины потянулся ядовитый язык… Вот и всё?!

Я возжелал неистово: только не сейчас!!! Мне совсем чуть-чуть до цели дойти, я почуял, я знаю, я почти пришёл…

Да, легко и быстро окончить путь мне не суждено. Змея обмякла и отвалилась, разжав удушающий захват, так и не достигнув цели. Я не без труда освободился от объятий и посмотрел на поверженного противника. Без сомнения, та же самая, которую я убил в свою первую ночь в этом мире. Точнее, думал, что убил. После того случая мне пару раз встречались похожие мутанты, но эта была не просто похожа, эта была той самой, о чём косвенно свидетельствовало отсутствие второго глаза.

Тот, через который я её голову прострелил тогда. И если бы не прострелил, не стоял бы здесь и сейчас. И ведь не добил, пожалел силы и боезапас. Оставил тварь мучиться в конвульсиях. А она не умерла; немыслимым образом выжила и отправилась вслед за мной. Чтобы отомстить. Вот это цель у змеюги появилась! Для этого ей нужно было всё время упорно преследовать меня… Как же она меня ухитрилась не потерять, не упустить – чуяла, что ли, по запаху и как-то сканировала по энергетическому «шлейфу»… Как такое стало возможным, я, честно, не представлял себе. Даже сейчас, всякого насмотревшись.

Потому растерянно разглядывал порождение Отчуждения, внезапно прервавшее свою ходку мести. Что ж, если не в силах понять… остаётся принять как неизбежную данность.

Красноречивое напоминание о том, что случайность, которой сначала не придаётся значения, может в итоге набрать важности очень и очень великой.

А я-то думал, наивный, что последнее слово в том поединке осталось за мной. Вот уж воистину: никогда не стоит говорить о чём-либо «последний», лучше использовать – «крайний»… Если не можешь быть стопроцентно уверенным, что судьба не сыронизирует в своей особой манере и не выпишет тебе подзатыльник. Вдобавок расплата по счетам может ещё и грянуть в самое неподходящее время. Так что остаётся лишь беречь себя, соблюдать осторожность и воздерживаться от того, чтобы испытать уверенность раньше времени, даже когда очень хочется…

Леди Удача не отвернулась.

На самом деле убить змею удалось, когда она мне уже почти отомстила. Ударил из-под низа вторым ножом. Петля-то стянула мне главным образом горло, поэтому у меня получилось сработать рукой. И я вслепую, наудачу, попал туда, куда метил.

Броня змеи, что покрывала её тело, состояла из чешуек. Когда одна такая пластинка прилегает к другой, между ними остаётся узкий зазор. И вот если в эту щель под определённым углом воткнуть остриё ножа… Ну, я, собственно, и воткнул. По самую рукоять – клинок так и застрял в черепе, я не смог его вытащить обратно. Сам мозг у змеи отдельным слоем брони не покрывался – и, пронзив глотку твари снизу, заточенная сталь легко до него добралась.

Однако, зная о змеиной способности к воскресению, на этот раз я решил подорвать её гранатой. Вдруг притворяется? Хотя вряд ли, один глаз по-прежнему был открыт, но тело валялось мёртвым грузом, без движения, никаких конвульсий, как тогда.

И в этот миг я последний раз послушался свою чуйку, которая сообщила, что змея больше не представляет угрозы. Я наклонился – и прикрыл ей глаз. Всё-таки получалось, что на протяжении всех моих приключений в Отчуждении именно этот враг был самым заклятым, неотступно следовал за мной по пятам, жаждал реванша. Неясно, почему змея раньше не напала, хотя могла бы, наверно. Так или иначе, реванш случился сейчас. И этот враг – единственный, с которым я встретился два раза. В начале и в конце пути. Кто-то вроде главного соперника в чемпионате.

Вот я и отдал ему должное.

Отдав, постоял ещё немного, по-прежнему не в силах справиться с изумлением. Упорная преследовательница поразила воображение по-настоящему. Если бы кто-то сейчас подкрался ко мне сзади, я мог и не успеть среагировать. Так что пора было с этими сантиментами завязывать.

– Ну, бывай, – прошептал я, – ты была достойным противником…

Повернув голову, я глянул на барьер и горько усмехнулся. Стоит, сволочь радужная, чтоб ему пусто было.

Капли дождя ползли по лицу, смешиваясь со слезами.

Теперь все долги розданы. Я подсунул под змею гранату и отбежал за ближайший угол. За моей спиной в плаксивое небо взметнулась взрывная волна. «Крутые парни не смотрят на взрыв!» – пришла в голову загадочная, нелепая фраза откуда-то из далёкого прошлого.

Не моего прошлого, а того человека, который однажды впервые пришёл в отчуждённую Зону, влекомый голосом из завораживающих ночных видений…

Я углубляюсь всё дальше в переулок – арка пройдена. Что же меня ждёт? Пока ничего не происходит. А потом отовсюду появляется ТЬМА. Она смотрит из окон опустевших домов. Она оплетает ноги, волнами опускается сверху. Но мне не страшно. Я уже не умею бояться. Я просто останавливаюсь, стою и смотрю, что произойдёт дальше.

Тьма поглощает меня целиком. Я отношусь к этому равнодушно, так как готов к смерти. Да, не хочу умирать, но готов.

Проваливаюсь в бездонную пропасть. И я не знаю, сколько продолжалось падение – может быть, года, десятилетия, а может быть, всего секунду.

За этой пропастью нет уже ничего. Вообще ничего – ни света, ни тьмы, ни запахов, ни образов, ни даже пустоты. И меня – нет.

Пришёл.

Финиш.

Точка.