После завтрака мама положила перед Мальчиком книгу и сказала:

— Давай почитаем. До школы — считанные дни.

— У-у-у, — ответил Мальчик.

— Давай-давай.

— Попозже, — попросил он.

— Позже мне некогда.

— У меня от чтения делается жирно во рту, — затянул Мальчик.

— Это я уже слышала. — И мама открыла книгу.

— «По го-ро-ду бе-гут…» — прочитал Мальчик и остановился. — Я не понимаю, что это значит — «по городу бегут». Кто бежит?

— Ты читай дальше, — сказала мама, — здесь ведь нет точки.

— Как же читать дальше, если я ЭТОГО не понимаю.

— Ты не там остановился. Ну читай же!

Мальчик стал читать вразвалку:

— «…ашины… рамваи…»

— Где же все первые буквы?

Мама начинала сердиться и сейчас, наверное, захлопнет книгу.

— О чем ты прочитал? — строго спросила она. — Расскажи.

— Я не понял, — ответил Мальчик. — Я ни одного слова не понял.

И тут возле террасы появился отец. Он весь — от подмышек до колен — был обвешан свертками.

— Держите, держите скорее, сейчас уроню! — закричал он.

Они стали распаковывать свертки с конфетами, мясом, какими-то консервами. Один большой куль отец отложил:

— Это потом…

— Ну, пап!

— Нет-нет. — И достал из коробки «Конструктор»: металлические колесики, палочки, винтики. — Ты все же парень, должен разуметь в технике.

— Почему должен? — спросил Мальчик.

— Потому что здесь надо работать головой. А ты только глазами работаешь. На зайцев глядишь. А тут — посмотри-ка, сынок, — можно сложить дом, трактор…

— А пароход?

— И пароход.

— Пусть он сложит «ашины», «рамваи», например, — все еще сердясь, сказала мама.

Мальчик поглядел на отца, отец — на Мальчика, и оба незаметно улыбнулись: вот, мол, мама говорит что-то непонятное и сердится притом. А чего сердиться? День хороший, суббота.

Теперь получалось, что Мальчик и отец вместе, а мама отдельно. И за обедом было так. Отец глазами показывал Мальчику, что он, дескать, скорее съест свой суп. Мальчик торопился, и тогда мама, которая, кажется, и не смотрела на них, чужим голосом говорила:

— Прекратить!

Как только кончился обед, Мальчик хотел сразу побежать к зайцам. Но мама удержала его за руку:

— Мы не дозанимались. Ты забыл?

— Нет, я не забыл, но…

— Тогда прошу.

Мальчик сидел на жестком-прежестком стуле, тер глаза, в которые точно песок насыпали, и читал:

— «По городу бегут…» — читал он.

— Ну дальше, дальше.

— «…машины. Трамваи, автобусы весело…»

— Что — весело?

— Вот и я не понимаю, что весело.

— Ты снова не там остановился.

— Почему не там?

— Потому что нет точки. Понял?

— Понял. Нет точки.

— Ну, читай до точки.

— Так ее же нет.

— Есть она. Вот где.

— У-у-у, как далеко! А ты говорила — две фразы…

— Ты еще и одной не прочитал.

— Ну да, уже вон сколько…

— Не торгуйся! Читай…

— «…домов смеются прохожие…» Как это «домов смеются»?

И так до самого вечера.

А вечером…

Мальчика уложили, когда было еще светло. Летом его всегда так укладывали. А сами ушли на террасу, там зажгли свет, и светло-желтый квадрат от этого света лежал на стволе ТОЙ сосны.

Мальчик долго глядел на ветки сосны — они казались черными, потому что все-таки было не очень светло, и они сплетались, перепутывались, и опять Мальчик видел в них черные ямы и светлые ходы и выходы, как в тот вечер, когда мама рассказывала ему про Филюшку.

Она тогда еще любила Мальчика и гладила по волосам, и им обоим очень нравился этот Филюшка. Маленький совсем, лупоглазый и лопоухий, крылышки слабые и — остался один.

Мальчику жалко Филюшку. И себя. И того вечера, когда мама его так баюкала, а вот теперь сердится и даже не поцеловала перед сном. И он не замечает, как пододеяльник, которым он укрылся до самого носа, делается мокрым и холодит лицо, а в горле начинает что-то перекатываться и хлюпать. И тогда он ревет, не раскрывая рта:

— М-м-м!

И прислушивается: не идут ли по лестнице.

Не идут.

Он ревет еще громче. Теперь на «а»:

— А-а-а!

Потом слышит шорох и замолкает, затаивается.