Его предчувствия оправдались днем позже. Накануне Дюваль получил из конторы Фарлини счет, который следовало побыстрее оплатить, и как раз выписывал чек, когда у ворот кто-то позвонил. Мадам Депен уже ушла. Дюваль никого не ждал. Он заклеил конверт, надписал адрес и сунул письмо в карман. Это могла быть сборщица пожертвований для слепых или детей, перенесших полиомиелит. Обычно он что-нибудь давал и сейчас, проходя через сад, вытащил из кошелька несколько монеток. Он увидел женщину в черном, которая спросила, когда он подошел поближе:

– Вы мсье Дюваль?

– Да. Рауль Дюваль.

– Я – сестра Вероники.

Он уже протянул руку, чтобы открыть калитку, но вдруг навалился на нее всем телом, словно от выстрела в упор.

– Чья сестра?.. Ничего не понимаю…

– Я полагаю, она вам все же говорила обо мне. Хотя я прекрасно понимаю, что ничего для нее не значу, но тем не менее… Тереза… Тереза Ансом.

– Ах да… Тереза… Конечно, конечно…

Он уже подыскивал какой угодно предлог, лишь бы спровадить эту женщину. Но словно актер, забывший свою роль, он вдруг остро ощутил свою беспомощность, обреченность… Все кончено. Эта женщина в черном… она носит траур, потому что узнала правду… она пришла, чтобы поквитаться с ним.

– Вы узнали адрес в полиции?

Он и сам не понимал, что говорит. Он открыл калитку. Она прошла перед ним, держа голову очень прямо, даже немного вызывающе. Они с Вероникой были очень похожи, только эта оказалась пониже ростом, потемнее и постарше – словно копия, ссохшаяся от времени.

– Нет, в больнице… В прошлом месяце я потеряла мужа… У него была опухоль, он и болел-то совсем недолго. Он так мучился…

Она раскрыла сумку, достала носовой платок и приложила его к губам. В роли вдовы она была неподражаема. Дюваль чувствовал себя почти завороженным. Она продолжала своим обычным, сухим и резким голосом:

– Конечно, я написала об этом Веронике. Послала ей извещение.

Она протянула Дювалю конверт с траурной каймой, с зачеркнутым адресом.

– Если бы бедная Вероника сообщила мне о своем замужестве, все было бы очень просто. Но ведь я для нее не существовала! Вот я и указала на конверте ее девичью фамилию, которую она снова взяла после развода. Письмо я отправила в Париж, по ее прежнему адресу. Оттуда кто-то – надо думать, консьерж – переслал его в Канны. Из Канн его направили в больницу в Блуа, а уж из Блуа вернули мне с пометкой: «Адресат неизвестен». Меня это удивило и встревожило. Времени у меня теперь много – сами понимаете, одна в пустой квартире, волей-неволей все время думаешь, – вот я и села на поезд и сегодня утром явилась в больницу в Блуа. Там они проверили по журналу приема больных и нашли ее имя: Вероника Дюваль, урожденная Версуа. Вот так я и узнала и о ее замужестве, и о несчастном случае. Мне дали ваш адрес… и все мне рассказали…

Дюваль немного успокоился, но вообще-то он здорово струхнул. Ему следовало бы подумать об этом заранее. Не скрывая любопытства, она поглядывала на вновь обретенного зятя.

– Там я узнала, что вы специалист по лечебному массажу… Даже в этом ей повезло… Да она и всегда была удачливой. Хотя мне не следует так говорить после того, что случилось… Как она?

– Неважно, – намеренно резко ответил ей Дюваль. – Совсем неважно… Весь правый бок парализован… говорить она не может… все еще слаба… В общем, калека.

– Ах, Рауль, как мне вас жаль!

Дюваля передернуло.

– Ведь вы позволите мне звать вас Раулем? – продолжала она. – Как же вы справляетесь?

Они неторопливо шли по аллее к крыльцу. Она быстро, словно хищная птица, высматривающая добычу, оглядела дом и сад.

– У меня весьма преданная служанка.

– Я ведь могла бы вам помочь… Когда такое несчастье, нечего ворошить прошлое, верно?

– Я вам очень признателен, но еще какое-то время ей придется избегать любых потрясений… Доктор запретил строго-настрого… Никакого шума, никаких посещений.

– Даже для родной сестры?

– Вот именно… Вы ведь не знаете… Она все еще очень, очень тяжело больна… Из-за пустяка у нее может подскочить температура.

– Стоило мне тащиться в такую даль… – обиженно протянула она.

– Если бы это зависело только от меня, – продолжал Дюваль, – я бы вас тут же провел к ней. Как же иначе? Но она мне этого никогда не простит… Знаете, почему?

Он наклонился и прошептал ей на ухо:

– Она считает себя обезображенной… На виске у нее еще осталось несколько шрамов и волосы пока не отросли: часть головы пришлось выбрить наголо, чтобы сделать перевязку.

В черных глазах Терезы блеснул и тут же погас радостный огонек.

– Вероника всегда была гордячкой, – сказала она, – неудивительно, что теперь она не желает никого видеть.

– Прибавьте к этому, что она сильно исхудала. К тому же она в полном сознании, что только усугубляет положение. Она и меня-то еле терпит.

– Она совсем не говорит?

– Нет. Только делает знаки левой рукой. По существу, она отрезана от мира… Зайдете на минутку?

Они поднялись по ступенькам и остановились в прихожей.

– Я снял этот дом, – снова заговорил Дюваль, – потому что он стоит на отшибе. Соседей у нас нет. Машины почти не проезжают. Здесь тихо, как в больнице.

– Дом сдавался со всей обстановкой?

– Да.

– Вам это, наверное, недешево обходится.

– Приходится идти на жертвы… Вот гостиная.

Он распахнул дверь. Войдя, она тут же заметила фотографию на круглом столике.

– Да это же Фабьена! – воскликнула она. – Никуда от нее не денешься.

– Разве вы с ней знакомы?

– Вы спрашиваете… Еще бы! На свое несчастье.

– Присаживайтесь и расскажите мне все по порядку.

Она одернула юбку, чтобы та не смялась, и осторожно присела на диван.

– Только не говорите мне, что вы ничего не знаете!

– О чем вы?

– Разве Вероника не рассказывала вам, из-за чего мы с ней поссорились?

– Она избегала разговоров на эту тему.

– И правильно делала. Надо вам сказать, что Веронику вырастила я. Мать вечно болела. Она умерла от туберкулеза. Я пожертвовала всем ради этой девчонки. Она ведь меня на тринадцать лет младше, ну, я и относилась к ней как к дочери. Характерец-то у нее не из легких, ну да мы кое-как ладили. А потом она познакомилась с этой Фабьеной. И прямо влюбилась в нее… Только не подумайте ничего такого! Вероника – вполне нормальная женщина. Я просто хочу сказать, что она восхищалась Фабьеной до неприличия… Только и говорила об этой Фабьене… И во всем стремилась ей подражать. Но, на беду, у той водились денежки, а у нас-то не густо… Ведь я работала, мсье.

Она вынула носовой платок и теперь комкала его в руке, являя собой живую картину скорби.

– И давно они так дружат?

– Уже много лет! Вам, Рауль, трудно себе представить, что это такое. Извините меня, я говорю то Рауль, то мсье… Как только все это вспомню, просто голова идет кругом. Стоило Фабьене купить себе браслет, как Веронике хотелось точно такой же. Фабьене нравилась какая-то книга, и Вероника сходила от нее с ума. Ну, а меня они и знать не хотели. Я ведь не их поля ягода. Фабьена приглашала Веронику на вечеринки… Вы ведь понимаете, что это такое. Вероники никогда не бывало дома. Она возвращалась Бог знает в котором часу. Так она и познакомилась со своим мужем… с первым… Шарлем Эйно… Он был вроде как помещик, намного старше ее… Мсье якобы занимался скотоводством. Уйму времени он проводил в Америке…

– В Америке?

– Ну да, в Америке. Нет, вообразите себе!.. Он садился в самолет, как я сажусь в такси… впрочем, я никогда не беру такси… Слишком дорого. Вероника мне об этом рассказывала нарочно, чтобы позлить. «Чарли в Нью-Йорке» – так она говорила. Тогда они обе помешались на этом типе. Чарли то, Чарли се… Чарли купил Мятного Ликера. Чарли купил Ночную Красавицу… Это значит, лошадиные клички. А вы сами, Рауль, играете на скачках?

– Никогда не играл.

– И правильно делаете. Вижу, что вы разумный человек.

– А этот мсье Эйно был очень богат?

– Откуда мне знать? Я-то всегда как говорю: в таком деле, как у него, честным путем много не заработаешь…

– А Фабьена… она замужем?

– Нет, насколько я знаю. Но ведь мне они говорили только то, что хотели. Да я по сию пору уверена, что они с ним… ну, вы понимаете?.. Ведь из-за чего-то Вероника с ним развелась… И это очень быстро произошло, можете мне поверить.

– Но тогда бы подруги поссорились. Вы так не думаете?

– Ах вот вы о чем… Мне это тоже приходило в голову… Ну а что, если мы с вами отстали от жизни, бедный мой Рауль?

Теперь она улыбалась, радуясь, что ей удалось заронить зерна сомнения в душу Дюваля. Почти умиротворенно она продолжила:

– Когда я поняла, что Веронике я больше не нужна, я устроила свою жизнь. Пора было и о себе подумать, как вы считаете?.. Вот я и вышла за славного парня и перестала видеться с сестрой. Да она и не пыталась меня удержать. Какое там! Между нами, только честно, – заметьте, что я не люблю лезть не в свое дело, – но скажите, разве вас она сделала счастливым? Ведь нет?.. Она же страшная эгоистка!.. К тому же, наверное, между вами всегда стояла Фабьена.

Она не спускала с Дюваля своих черных глаз, в которых, словно угли, тлела злоба.

– Да нет, – отозвался Дюваль, – Фабьену я и в глаза никогда не видел.

– Ну так скоро она даст о себе знать, будьте уверены. Вас не так легко найти, уж я-то знаю. Но она что-нибудь придумает; и вам еще повезет, если она не посеет между вами раздор. Хотя, конечно, калека…

У нее вырвался короткий сухой смешок.

– Вряд ли ей теперь вздумается кому-то подражать!

Спохватившись, она тут же добавила проникнутым печалью голосом:

– Как мне жаль ее, бедняжку.

– Что-то я не совсем понял, – признался Дюваль, – отчего эта Фабьена имела на нее такое влияние?

– Ну, вы ведь мужчина. Вот вам сразу и лезет в голову: друзья, товарищи… А будь вы женщиной, вы бы знали, что такое безнадежное соперничество. Для Вероники Фабьена была как бы образцом для подражания.

– Пусть так! Но зачем же перенимать ее вкусы!

– Вкусы? Скажете тоже! Не только вкусы, но даже ее манеру одеваться, разговаривать, курить… И смех, и грех. Только так оно все и было. Осечка за осечкой. С этого и пошли наши ссоры. Ну, теперь с этим покончено. Так даже лучше… Что же вы думаете делать дальше? Вам надо работать… Вы не можете оставаться здесь вечно… Я не хочу навязываться, но если вам нужна моя помощь… Увы, я уже привыкла ухаживать за больными. И, если понадобится, стану присматривать за ней, как прежде.

– Благодарю вас, – отрезал Дюваль. – Возможно, когда-нибудь… Но пока, повторяю, не стоит ее утомлять.

– Вы правы. Со мной у нее связаны дурные воспоминания.

– Вот-вот. Выпьете чего-нибудь?

Она вытащила из сумки мужские часы и посмотрела на них.

– Нет, спасибо. Но если бы вы подбросили меня до вокзала, я как раз бы вовремя доехала до Туре, чтобы поспеть на поезд, идущий в Бордо.

– С удовольствием.

Они поднялись. В прихожей она остановилась и указала на второй этаж:

– Она там, наверху?

– Да.

– Мне бы так хотелось взглянуть на нее…

– Послушайте-ка, – сказал Дюваль, – как только дело у нас пойдет на лад, я вас непременно извещу.

– Бритая… вся в шрамах, – прошептала она мечтательно. – Простите, как вы сказали?

– Я говорю, что сообщу вам, как только она пойдет на поправку.

– Ну-ну… А если явится Фабьена, не пускайте ее сюда. Я вижу, вы умеете настоять на своем. Не стесняйтесь, будьте с Вероникой построже. Ей нужна твердая рука.

Дюваль усадил ее в машину. Она оглянулась на дом.

– Для вас двоих он слишком велик, – решила она.

– У вас с собой есть вещи?

– Только чемодан. Он в камере хранения.

Дюваль закрыл ворота на ключ.

– Боитесь, что ее украдут! – заметила она. – Знаете, а ведь я вас совсем не таким представляла. Мне известны вкусы Вероники.

– Вам кажется странным, что она за меня вышла?

На малой скорости он съехал вниз.

– Пожалуй, да, – призналась она, поразмыслив. – Вы так не похожи на… на того, другого.

– А какой он из себя, этот ваш Чарли?

– Высокий, плотный, краснолицый, смахивает на англичанина. Я его видела только один раз, и то мельком. Уж будьте уверены, меня ему не представляли.

– Насколько я знаю, он платит Веронике очень приличные алименты.

Едва Дюваль выговорил эти слова, как сердце у него тревожно сжалось. Об этом он тоже толком не поразмыслил. Как выплачивались эти деньги?

– Он-то? Что-то не верится. Я смотрю, она вам о себе ничего не рассказывала.

– Ничего.

– Вот чудачка! Во всяком случае, я не думаю, чтобы ей много присудили, раз у них не было детей. И знаете что? Мне даже кажется…

Она выглянула из машины, чтобы полюбоваться Луарой, и продолжала:

– Как видно, на жизнь вам с лихвой хватает. Так вот, должно быть, из-за денег она и выскочила за вас сразу после развода.

Это слово буквально взорвалось в мозгу у Дюваля. Ну конечно, деньги! Его миллионы!

– Не хотелось бы злословить, – продолжала она. – Но вы мне симпатичны, и я бы себе не простила, если бы не говорила с вами вполне откровенно. Вероника всегда тратила, не считая. И я частенько гадала, как это ей удается. Надо полагать, ей случалось брать взаймы. Никак иначе это не объяснишь. И еще я теперь понимаю, почему она мне ничего не сообщила, когда вышла за вас замуж.

– Почему же?

– Не обижайтесь, но для нее вы не были такой блестящей партией, как Чарли. Сами посудите: после помещика – простой массажист. Такое случается, но хвастать вроде нечем. Вполне в духе Вероники. Вам неприятно об этом слышать?

Дюваль промолчал. Он смутно чувствовал, что эта женщина, ядовитая, как паук, была права; она нащупала нечто гадкое и в то же время опасное. Из-за всего этого он чуть было не позабыл, что Вероники нет в живых. Он поставил машину напротив вокзала.

– Вы как будто расстроены, – заметила Тереза, доставая багажную квитанцию.

– Скорее удивлен, – поправил он. – Когда мы поженились, деньги водились у нее. У меня их не было.

Они глядели друг на друга вопросительно; чемодан стоял на земле между ними.

– Напомните-ка мне свой адрес, – произнес он наконец.

– Дакс, улица генерала де Голля, 17. Напишите мне – во-первых, о ее здоровье, во-вторых, о ваших делах. Мне многое еще хотелось бы вам рассказать. И если понадобится помощь, не стесняйтесь.

Она протянула ему руку: в самом этом движении ему почудилось что-то двуличное. Преодолевая брезгливость, Дюваль позволил ей пожать свои пальцы.

– Да, и конечно, поцелуйте за меня Веронику.

Он проводил ее взглядом, увидел, как она растворилась в толпе. Угроза миновала, но вот надолго ли? Придется ли ему покинуть Амбуаз? Укрыться в другом месте? Может быть, уехать за границу?

Не спеша Дюваль вернулся на привокзальную площадь. Он уже не знал, что и думать… Чарли, Вероника, Клер… нет, Фабьена… потому что с этой минуты она вновь стала Фабьеной… Что объединяло этих троих? Разумеется, нельзя принимать за чистую монету россказни этой бабы-яги. И все же что-то за этим кроется!.. Он повторил: «Фабьена… Фабьена», чтобы освоиться с этим именем, попробовать его на вкус, услышать его отзвуки в своем сердце… Фабьена, просившая у него прощения… Фабьена, бывшая душой этого заговора… Фабьена, ставшая мадам Дюваль… Фабьена, которую он продолжал любить.

Приближался час массажа. Дюваль опустил в почтовый ящик письмо мэтру Фарлини и сел в машину. Малолитражка, словно ученый ослик, знала дорогу домой наизусть. Дюваль и не заметил, как она довезла его до «Укромного приюта». Вероника занимала все его мысли. Она сама пожелала выйти за него замуж – и Фабьена, ее близкая подруга, наверняка знала почему. Хотя и так догадаться нетрудно: Вероника нацелилась на его миллионы, потому что знала о существовании Уильяма Хопкинса… а об этом ей мог рассказать только Чарли, который часто ездил в Америку. Надо попробовать добиться от Фабьены, что именно связывало Чарли с Хопкинсом.

«Хопкинс! – подумалось Дювалю, – а ведь я называю его так, словно он мне и не отец. И о Веронике я вспоминаю так, как будто она никогда не была моей женой… На самом деле у меня на свете есть только один родной человек – Фабьена!»

Остановившись перед домом, он снова шепнул: «Фабьена», словно это волшебное имя могло распахнуть перед ним ворота и открыть для него истину. Он попытался повернуть в замочной скважине ключ и обнаружил, что калитка заперта на одну задвижку. Но ведь он точно помнил… Та мерзкая баба даже заметила: «Вы словно боитесь, что ее похитят!» Значит, сюда кто-то приходил. Он уверен в этом. Он бросился к дому, взлетел вверх по лестнице и замер на пороге ее комнаты. Фабьена лежала в той же позе, в какой он ее оставил; она с трудом повернула к нему голову.

Стараясь казаться беспечным, он подошел к окну, чтобы распахнуть ставни навстречу вечернему солнцу. Его глаза перескакивали с одного предмета на другой. Но все вещи оставались на своих местах. Стулья не были сдвинуты. Пахло так же, как прежде. Он присел на кровать, погладил молодую женщину по лбу.

– Знаешь, – сказал он, – кто сейчас приходил? Ты, наверное, слышала, как мы разговаривали… Ты с ней уже встречалась раньше.

Голубые глаза уставились прямо на него; уголок рта снова нервно подергивался.

– По-моему, ты ее не очень-то жаловала… Да и она тебя недолюбливала. Сестрица твоей подружки Вероники… От нее я узнал, что тебя зовут Фабьеной… Красивое имя – Фабьена. Мне оно нравится. Очень женственное.

Ее глаза вопрошали Дюваля с каким-то отчаянием.

– Мы с ней долго беседовали. Она непременно хотела повидаться с тобой, потому что думала, что ты и есть Вероника. Никому ведь не известно, что Вероника умерла. По крайней мере, я на это надеюсь. Но стоит кому-нибудь сюда прийти… Для нас это окажется катастрофой. Пока я отсутствовал, никто не приходил? Если нет, сожми мне руку.

Она сжала ему руку.

– Вот и отлично. Сама понимаешь, я вынужден остерегаться. Мы с тобой оба живем словно на вулкане. Нас может погубить любая случайность, не забывай об этом. Если, на беду, кто-нибудь прознает, что ты не Вероника, я погиб… Раз уж ты была ее лучшей подругой, так, может, ты знаешь, что случилось на шоссе?.. Если знаешь, прикрой глаза.

Она прикрыла глаза.

– Но ты не знаешь всех обстоятельств. Она тебе наверняка приврала… Я и не думал ее убивать – это неправда. Сама посуди: разве я похож на преступника?

Голубые глаза были глубокими, как море. Он вздохнул и продолжал:

– Да, она мне надоела, но еще хуже надоел себе я сам, вернее, мы оба, та нелепая жизнь, которую мы с ней вели. Вот я и не стал прикручивать колесо… чтобы испытать судьбу… оставил все на волю случая… А потом… она вынудила меня написать это письмо… Имей в виду, я мог бы и отказаться… Но я подумал, что так мы скорее получим развод… Мне и в голову не приходило, что Вероника может погибнуть… Я полагаю, вы с ней в самом деле попали в аварию? Если да, снова закрой глаза… Ясно… Никто не мог ее подстроить? Если нет, сожми мне руку.

Она сжала ему руку.

– И все же, если выяснится, что Вероника утонула, письмо вскроют и передадут в полицию… Ты знаешь, у кого Вероника его оставила? Закрой глаза, если знаешь… Нет?.. Правда не знаешь?

Он взял ее левую руку и нащупал пульс.

– Какой частый у тебя пульс! Такой частый, что я не очень-то ему верю… Фабьена, одумайся! Для меня это вопрос жизни и смерти. Вероника тебе ничего не говорила?.. Если ее сестра не лжет, у нее не было от тебя секретов. Нет, плакать сейчас не время. Отвечай… Ну же, Фабьена. Подумай о нас с тобой. Разве нам плохо вдвоем? Как же так? Неужели ты хочешь, чтобы меня арестовали? Хочешь, чтобы тебя часами допрашивали… они-то не станут тебя щадить… Фабьена. Я люблю тебя. Теперь скажи все… все… Чтобы я мог защитить нас обоих.

Его губы коснулись ее лба, осторожно спустились к израненному виску, мокрому от слез. Он прошептал:

– Фабьена, любимая… Не знаю, какую роль ты играла во всем этом… Подозреваю, что не слишком красивую… но заранее… слышишь, заранее… не держу на тебя зла. Наверняка мы с тобой оба брошенные дети… сироты. Когда больше не на что надеяться, легко наделать глупостей… Я вот женился на Веронике, потому что считал ее богатой… Когда душа мертва, остаются только деньги… ведь верно? Так что мы квиты. Я женился из-за денег и чуть не убил и Веронику, и себя самого. Это чудовищно. Но я достоин прощения, потому что люблю тебя. Я вверяюсь тебе весь, без остатка. Твоя вина не может быть больше моей. Знаешь, я ведь не судья. Я все пойму. Правда еще может нас спасти. Кому Вероника отдала письмо?

Он встал, чтобы лучше видеть ее. Они бросали друг другу вызов, не произнося ни единого слова.

– Ты отказываешься отвечать?

Она закрыла глаза.

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты отказываешься?

И снова она закрыла глаза.

– Отлично. А я клянусь, что ты будешь говорить.

Он вышел, хлопнув дверью.