С этого момента Шаван совершенно утратил понятие времени. У него было впечатление, что он живет в пузыре, постоянно находится где-то еще, с Доминик. Каждый отъезд из Парижа становился для него мукой, каждое возвращение было ему в радость. Едва переступив порог дома, он бросался к телефону, звонил подолгу, твердя самому себе: «Она подойдет. Она не может быть очень далеко». И когда на другом конце провода трубку наконец снимали, душившая его невидимая рука разжималась на горле. «Алло, Доминик, я хотел пожелать тебе спокойной ночи. Нет. Ничего нового. Нет, ничего не нашел по своему вкусу. Но Бретань мне понравилась». Он заставил Доминик поверить, что намерен приобрести небольшой дом, чтобы разумно потратить сбережения, но, не доверяясь посулам объявлений, выезжал на место сам. Однако случалось, что Доминик так и не отвечала на звонки или, хуже того, говорила:

– Сегодня вечером я занята.

Шаван был не в состоянии совладать с собой и швырял трубку. Он в бешенстве мерил шагами гостиную, от злости хотелось пинать ногами стулья. Ему не хватало воздуха. А потом он валился в кресло и убивал себя непереносимыми видениями. Доминик в объятиях какого-нибудь похотливого старика вроде Офруа. Доминик, млеющая в любовной истоме, – ведь теперь он знал, на что способна эта женщина; он знал и то, что в жизни еще не встречал ничего подобного. Это напоминало недуг, поселившийся у него в крови и порою ослеплявший слезами. Он разговаривал сам с собой: «Какой-то кошмар. Это должно пройти. Что же я, однако, за подонок. В мои-то годы голову от любви не теряют».

И тогда он нескончаемо задавал себе вопросы, один за другим, как перебирают волосок за волоском, вычесывая вшей у обезьяны. Неужто он и вправду полюбил Доминик? Выходит, достаточно одного сладострастного объятия?.. И вслед за ним вспыхивает пожар в крови, налетает шквал страсти? Однако вряд ли с ним все обстояло так просто. Не будь Лейлы, Доминик наверняка никогда бы его не заинтересовала. Доминик – всего лишь посредник, переводчик. И коль скоро Лейла принадлежала ему, Доминик тоже становилась его женщиной… Он начинал путаться в странных мыслях; видел себя играющим в жмурки с тенями, которые ускользали, издеваясь над ним. Доминик… Лейла… Люсьена… Он любил всех троих и всех по очереди ненавидел. Дни проносились мимо, как отшвыриваемые летящим в ночи экспрессом полустанки с их бледными огнями, с тележками носильщиков на опустевших платформах. Время от времени он встречал Людовика в больнице. Незадолго до Рождества дядя ему сказал:

– Знаешь, малыш, я за тебя волнуюсь. На тебя страшно смотреть. Вот уж не думал – только не обижайся, – что ты ее так любил. Ничего не поделаешь. Приходится смириться с мыслью, что она уже никогда больше не будет такой, как прежде.

Шаван едва удержался, чтобы не пожать плечами. Ничто уже не было таким, как прежде! Ничто и никто. Начиная с него самого.

– Доктор дал мне понять, – продолжал Людовик, – что мы могли бы вскоре увезти ее домой, при том условии, разумеется, что заручимся помощью медсестры для вливаний.

Шаван слушал его рассеянно. Он молча обращался к жене. «Я тебе не изменяю, Люсьена… Ты должна меня понять. В каком-то смысле я бегаю за тобой… Доминик… Помнишь? Твоя подруга… Она то, чем была ты… И я для нее, как и для тебя, просто еще один мужчина среди прочих…» И от того, что он произнес имя Доминик, желание увидеть ее безотлагательно обожгло все его нутро. Кинув последний взгляд на странное создание с закрытыми глазами, он убежал от Людовика, бросился в такси и велел шоферу отвезти себя на улицу Труайон. И там, подобно коммивояжеру, которого ничем не обескуражишь, ждал у дверей. А когда она отворилась, Шаван прижал Доминик к себе. Напрасно стремился он скрыть волнение.

– Я поднимался пешком, – объяснил он, стараясь отдышаться.

– Мой бедненький Жорж! Ты такой же сумасшедший, как и все прочие.

Доминик увлекала Шавана в гостиную, угощала чашечкой кофе, в какое бы время он ни явился. С пристрастием оглядывала с головы до ног.

– И где ты выкопал этот галстук? У тебя такой вид, как будто ты только что прибыл из своего захолустья. И почему ты всегда одеваешься в темные цвета? Ни дать ни взять служащий из похоронного бюро. Хочешь, я займусь тобой всерьез? Да, поняла. Позже. А сейчас ты хочешь другого. Давай пошли!

Она входила в спальню первая.

Однако частенько входная дверь так и не отворялась. Шаван приникал лицом к глазку, врезанному в дерево. Может, она стояла за дверью и наблюдала за ним, но отказывалась открыть, поскольку была не одна. Шаван воображал себе пиджак, отброшенный на стул, поверх него брюки, носки, валявшиеся у изножья кровати… Сжимая кулаки, он приникал лбом к двери. «Лейла, – лепетал он, – ты не имеешь права». Наконец он уходил, но, случалось, возвращался и звонил снова. Возможно, Доминик не слышала его звонка?

Однажды он явился на бульвар Перейра как в дурмане, думая, а вдруг она вернулась. Кто? Да Лейла, кто же еще. «Я совсем чокнулся, – подумал он. – Бедный недоумок, ведь Лейла – тебе ли не знать, где она сейчас». Тем не менее он заглянул в почтовый ящик. Пусто. Но там могла лежать записочка от Фреда. «В моих же интересах, – объяснил он сам себе, – повидать его опять».

Новогодние праздники промчались как гирлянды света, бегущие по всему составу «Мистраля». Доминик встревожилась.

– Может, все-таки следовало бы известить полицию о ее исчезновении? Тут что-то неладно. Я прекрасно знаю. У Лейлы свои мелкие секреты, но будь у нее намерение отправиться в настоящее путешествие, она бы меня предупредила.

– Вы часто виделись?

– Часто – не скажешь. В этой профессии каждый печется о себе. И все же я встречалась с ней раз в неделю – десять дней, или же мы перезванивались. Может, с ней что-нибудь стряслось, я не шучу, мой миленький. Достаточно натолкнуться на психованного мужика – и тебя задушат как пить дать.

– Тебе угрожали?

– Да, в самом начале. Потом я научилась остерегаться. Лейла тоже была осторожной, но ради денег она готова на все. С другой стороны, ходить в полицию не по мне. А вот ты – да, тебе это с руки. Ты к Лейле неровно дышишь, да или нет?

– Что за вопрос… Но не хочу лезть в ее дела.

Шаван переживал эти разговоры всю дорогу. Он помнил все до последнего словечка. Помнил и расписку о долге, обнаруженную им в плюшевом медвежонке. Может, из-за нее-то на Люсьену и напали. Обслуживая пассажиров, он мысленно снова и снова перебирал свои подозрения. Потом, сам того не желая, сбивался на мысли о Доминик. Стоило оказаться вдали от нее, как ему удавалось судить о создавшейся ситуации хладнокровно. Она была безвыходной. Чего мог он ждать от Доминик? Он желал, чтобы она принадлежала одному ему, тогда как такая женщина принадлежала всем. Он брал ее напрокат, когда они выходили куда-нибудь в свет. Она предоставляла в его распоряжение свое хорошее настроение, свои остроумные соображения и дружеские жесты, порою смахивающие на порывы любви, что входило в условия неписаного договора. Он платил ей за это, и немалые деньги. Лейлины. Это Лейла оплачивала его интимные встречи с Доминик. А когда эти деньги иссякнут, Доминик пошлет его куда подальше, и тогда…

Шаван не знал, что произойдет тогда, но чувствовал, что готов пойти на самые крайние меры. Возможно, таким же психом, о котором однажды упомянула в разговоре Доминик, окажется он сам!

После несчастного случая, произошедшего с Люсьеной, события переплелись настолько туго, что он оказался в путах, которые уже ничто не могло ослабить. У него не оставалось в запасе больше ничего, кроме возможности присутствовать при далеко не смешном зрелище собственного падения. Слово это не было слишком сильным. Он и в самом деле катился по наклонной плоскости. Все, что он делал, выглядело смехотворно. Прежде он являлся своего рода интендантом, отвечавшим за питание пассажиров. Теперь же вел себя как черт знает кто. Впрочем, его команда о чем-то догадывалась. К нему относились по-прежнему с доверием, но он знал, что за спиной о нем судачат. К счастью, вагон-ресторан далеко не пустовал – ряды клиентов пополняли отпускники-лыжники, делегаты конгрессов, организуемых на Лазурном Берегу. Шаван по уши уходил в работу, с дежурной улыбкой на устах. Скоро Париж! В квартире нужно навести чистоту. Время от времени он кое-как убирался, на скорую руку простирывал свое белье, форменные куртки и бежал увидеться с Доминик.

– Ты начинаешь меня утомлять, – однажды вечером сказала она.

– А тебе не хочется, чтобы я остался?

– Представь себе, нет. У меня одно желание – побыть у себя дома одной.

– Тебе со мной скучно?

– Наконец-то дошло. Мне с тобой тоска зеленая, и нечего изображать страдальца. Мы добрые приятели, верно? Вот и радуйся. Какого еще рожна тебе надо?

И вдруг она взорвалась.

– Так я и знала, что этот момент настанет. Неужели ты не способен зарубить себе на носу, что я вольная птица? Все! Проваливай. Придешь завтра.

– Не перегибай палку.

– Что ты сказал? Не перегибай палку? Честное слово, ты возомнил себя моим мужем.

Она направилась к входной двери.

– Доминик!

– Доминик не существует. Обратись к Лейле. В конце концов, это твоя проблема.

Он взял шляпу, но остановился на пороге.

– Ты меня прогоняешь?

– Да нет же, глупыш. Я только прошу тебя – позволь мне свободно дышать. Неужели тебе не понятно?

– А можно мне прийти опять?

– Вот зануда!

Доминик вытолкала Шавана за дверь. Он побрел под дождем к Триумфальной арке, как пришибленный от горя и возмущения. По дороге он зашел в кафе позвонить Людовику.

– Извини меня, крестный. Мне бы следовало позвонить тебе раньше, но поезд сильно запоздал. У тебя есть новости?

– Есть. Им потребовалась палата, которую занимает Люсьена. Нам необходимо принять решение. Для меня самое приемлемое то, какое я тебе предлагал раньше. Врач тоже считает, что это лучший выход из положения. Они испробовали все. Так что теперь колебаться не приходится. Не бери в голову. Я с тобой.

– Спасибо, крестный. Но эта кома – чем она рискует обернуться?

– Кто знает?.. По словам Мари Анж, мозг Люсьены умер. Ты же знаешь ее, Мари Анж? Она не утруждает себя и говорит без обиняков. Не смог бы ты подыскать нам преданную служанку? Поспрашивай у соседних лавочников… А я займусь поисками медсестры, точнее, двух – ведь нам потребуется еще и ночная сиделка. Это станет нам недешево, но что прикажешь делать?.. На несколько недель или месяцев – тут колебаться не приходится. Люсьена обречена, мой бедный малыш. И видишь ли, я бы желал, чтобы она поскорей отмучилась. Так будет лучше и для нее, и для нас.

Зажатый в узкой будке, Шаван с потерянным видом смотрел на фломастерные надписи вокруг телефонного аппарата. Если Люсьену перевезут из больницы домой, он утратит свободу уходить и приходить, когда ему заблагорассудится. Людовик станет задавать вопросы. Прости-прощай, Доминик.

– И когда же мы должны ее перевезти? – спросил он.

– Как можно скорее.

– А точнее?

– В конце этой недели.

– Нельзя ли немножко повременить? Этот уикэнд – мое дежурство в «Мистрале».

– Если ты согласен, тебе ни о чем не придется беспокоиться. Решай!

Люсьена дома – это равносильно тому, что их дом превращается в больницу. Медицинская сестра постоянно путается под ногами! Не говоря уже о Людовике. Даже не поговоришь по телефону без уверенности, что тебя не услышат. «Да что я им такого сделал, боже правый!» – думал Шаван.

– Алло! – напомнил о себе Людовик. – Ты меня слышишь?

– Да-да. Я прикидывал, как нам лучше поступить. Ладно. Согласен. Выбора у нас нет.

Шаван повесил трубку и, прежде чем покинуть кафе, выпил коньяку. Темнота на улице отдавала привкусом беды.

Люсьену перевезли в субботу, когда Шаван подавал на стол блюдо с овощами, где-то на пути к Сансу. По возвращении Шаван не узнал своего дома. В гостиной стояла раскладушка. На ней он будет спать в промежутках между дежурствами на поезде, когда Людовик останется у себя. А во время дежурств Людовик его подменит. Лучшее кресло переставили в спальню – для сиделки. Людовик раздобыл стол, который поставили у постели Люсьены, – он годился на все случаи жизни. Она по-прежнему сохраняла ужасающую неподвижность, с лицом таким же белым, как подушка. Теперь на кронштейне висела только одна капельница, которая в привычной обстановке спальни приобретала зловещий смысл.

– Колба опорожняется за четыре часа, – объяснил ему Людовик. – Потом ее надо менять. Доктор уточнил все детали до последней; впрочем, всем этим заправляет медсестра.

– А где же она сама?

– Пошла в аптеку. Ее зовут Франсуаза. Увидишь, она очень опытная. Кстати, она же приведет к нам и ночную сиделку, свою коллегу. Но успокойся – нет никакой необходимости не спускать с Люсьены глаз. После того как гигиенические процедуры закончены, достаточно время от времени бросить на нее взгляд и поменять колбу.

Схватив Шавана за руку, Людовик отвел его в сторону.

– Строго между нами, – понизил голос Людовик, – разумеется, мы сделали для нее все возможное, но лечи ее не лечи, а результат один. Та, кого мы видим, уже не Люсьена. Бедная малышка!.. Я покидаю тебя, Поль.

И Шаван остался один, у изножья кровати, глядя на недвижную фигуру жены. С ее головы давно уже сняли бинты, закрывавшие лоб. Волосы отросли заново. Но не прежнего цвета воронова крыла, а светлее и не такие послушные. На этой голове, напоминающей муляж, только они и оставались живыми. На лице появилось какое-то детское и в то же время недовольное выражение, как будто Люсьена ушла из этого мира, чтобы укрыться в другом месте, известном ей одной, где есть игрушки и плюшевые мишки. И вот теперь она одним своим присутствием начнет вести за ним наблюдение, станет свидетелем его ночных похождений и постыдных возвращений домой. Как сможет он, примирившись с Доминик и едва вырвавшись из ее объятий, представать перед Люсьеной, трогать ее руки и, возможно, на глазах у растроганной сиделки чмокать в лоб? Как сможет, находясь перед одной, перестать думать о другой? Здесь он мечтал бы порвать с Доминик, а там всеми силами души желал бы смерти Люсьене. Когда же он потеряет обеих, что неизбежно произойдет в один из дней, он продолжит жизнь с призраком Лейлы, которая станет шептать ему на ушко то языком одной, то словами другой. Так что же прикажете ему делать, чтобы обрести свою мечту? Гоняться за юбками, встречаться со случайными женщинами? Шаван понял, что квартира на бульваре Перейра послужит ему убежищем, когда он уже не сможет больше выносить себя в этой спальне.

Три дня спустя он переночевал там после телефонного разговора с Доминик.

– Можем мы увидеться?

– Не сегодня вечером, зайчик. Сожалею.

– А завтра вечером?

– Исключено. Я буду с аргентинцем. Красавчик парень, приятный во всех отношениях. Ты бы его видел!

– Шлюха! – стиснув зубы, процедил Шаван и, шмякнув трубку, оборвал связь. Он вернулся к себе домой в семь часов следующего утра.

Ночная сиделка укоризненно посмотрела на него, но от замечаний воздержалась.

– Ничего нового?

– Нет. Ничего.

Шаван вошел в спальню, приблизился к кровати Люсьены. Его переполняли бешенство и раздвоенность.

– Я переночевал у тебя, – пробормотал он так, словно Люсьена способна его слышать. – Не в последний раз. И ты мне этого не запретишь!

Однако, когда ему пришлось два часа спустя помогать Франсуазе обмывать Люсьену, оказавшись перед этим отощавшим телом, податливым, как тряпичная кукла, он почувствовал, что готов рассмеяться. Над кем? Он не знал. Ему хотелось остаться одному и больше не слышать слащавых причитаний Франсуазы: «Такая молодая женщина… Вот несчастная судьба… Право же, человек – всего лишь хрупкая былинка!»

«Заткнись, старая мымра! – рычал про себя Шаван. – Да неужели же меня никогда не оставят в покое?!»

День тянулся смехотворно медленно. Шаван сходил купить пачку сигарет, выходил из дому под малейшим предлогом, на минутку задерживался у кровати. А когда ночная сиделка сменила Франсуазу, сбежал. И возвратился на бульвар Перейра. Он устал и посулил себе хорошую ночь в круглой кровати Лейлы. Хватит ему терзать себя.

В почтовом ящике лежала бумажка, которую он развернул. «Я на пределе». Почерк Фреда – накорябано дрожащей рукой, как будто вслепую.

Шаван колебался. Состояние души Фреда его мало волновало. Но он сказал себе, что Лейла знала бы, почему бывший жокей адресовал ей эту странную фразу, звучавшую как мольба о помощи. Фред нуждался в деньгах? Но в таком случае он выразился бы иначе, и вот самый момент во всем разобраться. Шаван пересчитал купюры в своем бумажнике: он был, можно сказать, ими набит.

Такси доставило его к бару «Милорд». Времени уже около одиннадцати, и клиентов осталось не много. Шаван высмотрел Фреда – тот сидел в глубине, над рюмкой шартреза. Когда Шаван подошел к столику, Фред поднял голову.

– Не узнаете?

– Погодите… – изрек Фред голосом, осипшим от курения.

И внезапно глаза его оживились.

– Вы друг Лейлы.

Фред поднялся.

– А где Лейла?.. Это она послала вас?

– Вы не против поговорить?

Подав знак бармену повторить заказ Фреда, Шаван уселся подле него.

– Нет, она меня не послала, так как еще не вернулась домой.

– Так долго… Не иначе как ее зацапали.

– Зацапали? Кого вы имеете в виду?

Фред отпил глоток, чтобы, выгадав время, присмотреться к Шавану. Глаза его были воспалены, свободная рука судорожно сжималась и разжималась, словно ушла из-под контроля.

– Если вы пришли по заданию, – сказал он, – можете меня брать.

– Но… Я вас не понимаю, – запротестовал Шаван. – Я друг Лейлы – вот и все. Обнаружив записку в ее почтовом ящике, я пришел узнать, какая у вас проблема. Вам нужны деньги?

Фред грустно улыбнулся.

– Что правда, то правда – в карманах у меня пустовато, – признался он. – Так значит, вы не легавый?

– С чего вы это взяли?

– Разве вам не известно, чем Лейла каждую неделю тайком снабжала меня?

– Нет.

– Так вот – она давала мне коки. О, самую малость. Только чтобы перебиться – у меня есть свой поставщик.

– Коки? Вы хотите сказать, кокаином?

– Тсс. Ну да… Причем высшего качества. Но мне жутко не повезло. Мой поставщик как испарился, а Лейла бросила меня на произвол судьбы… Чует мое сердце – добром это не кончится. Если вам известно местонахождение Лейлы, будьте другом – немедленно дайте ей знать.

Шавану почудилось, что он пьян. Лейла промышляет наркотиками? Разумеется, каким-то кружным путем, но она приобщена к миру гангстеров. Ему следовало давно уже догадаться. Проститутка, втянутая в это дело, быстро попадается, ее шантажируют, ей, несомненно, угрожают, и приходится жить тише воды ниже травы, беспрекословно подчиняться. Если же она, на свою беду, особой покорностью не отличается, ее расплющивают о фонарь. Картина начинает проясняться.

– На кого она работает? – спрашивает Шаван.

– Но… ни на кого.

– То есть как? Разве она не относится к какой-нибудь мафиозной сети?

– Ни боже мой. Она совершенно ни от кого не зависит. Для нее это маленький бизнес, которым она занимается на свой страх и риск. Сразу видно, вы плохо знаете Лейлу. Работать на кого-то – да ни за что на свете! Только не она! Но как я понял, в Ницце у нее есть свой человек, который ее ссужает еженедельно крошечной порцией «катюши», а затем она уже сама умудряется сбывать ее здесь. Должно быть, нескольким постоянным клиентам, людям вполне надежным. Все остается, так сказать, в пределах узкого круга, понимаете? Особого риска нет.

– Ну, какой-то риск есть.

– Не без того.

– Ведь кто-то – ее поставщик или сообщник – должен еще доставлять ей наркотик в Париж…

– Думаете, я не допытывался? Как раз для того, чтобы предостеречь ее от неприятностей. Она смеялась. Говорила, что с этой стороны ей абсолютно ничто не угрожает.

– Послушайте, одно из двух: либо кто-то приезжает из Ниццы в Париж, либо она отправляется за товаром сама.

– Нет. Ни то ни другое. Она утверждала, что придумала неплохой ход.

– Какая ерунда! Наркотик сам ножками не ходит.

– Со временем я поверил в это.

Шаван мысленно перебрал несколько гипотез. Но ни одна из них не выдерживала критики. Он точно знал, что в дни его отдыха в Париже Люсьена из дому не выходила. Летала ли она куда-нибудь регулярно, пока он находился в поездках? С риском, что ее засекут? Об этом нечего и думать.

– Так она говорила вам о своем этом ходе? – продолжил Шаван.

– Именно такое слово она и употребляла. И добавила, что никому на свете до правды не докопаться.

– Любопытно! Видите ли, все, что вы сейчас сказали, меня просто ошарашило. Я оставил во Франции робкую, скрытную особу, а кого застаю по возвращении? Особу, которая опутана любовными связями и торгует наркотиками. Я никак не могу прийти в себя.

Фред покачал головой в знак несогласия.

– Вы не совсем правы. Как бы это вам объяснить? Прежде всего, Лейла не то, что вы думаете. Она вовсе не профессиональная путана, не уличная девка – она живет свободно, по своим правилам, как и многие женщины. Меня, например, это не шокирует. И снабжает парочку друзей несколькими граммами порошка!

– Несколько граммов раз-другой, а в сумме – немалые барыши!

– Немалые, да, но, повторяю, Лейла не профессионалка. И вот вам доказательство: щепотку коки, которой она снабжает меня, я получаю безвозмездно. Я оказал ей несколько услуг, и это ответный жест благодарности. Лейла – отличная девка. И если она не вернется в ближайшие дни, мне будет ее чертовски недоставать… Сейчас вы заставили меня призадуматься, и я припоминаю, что в последний раз она показалась мне чуточку озабоченной. Не то чтобы обеспокоенной, нет… Но и неспокойной. Может, поэтому она и уехала. Вы ничего не заметили в аэропорту?

Шаван чуть было не спросил: в каком аэропорту? Он уже по уши увяз во вранье, своем и Люсьены.

– Ничего, – сказал он.

И чтобы покончить с этим разговором, доставая бумажник, присовокупил:

– Будем считать, что это от Лейлы… стоимость нескольких доз.

Он отсчитал купюры по пятьдесят франков. Деньги, вырученные от торговли наркотиками, теперь оплачивали откровенные признания Фреда. Пожав руку экс-жокею, Шаван поспешил уйти. «Лейла нашла ловкий ход, – думал он. – Беспроигрышный! В чем же он мог заключаться?»