Работа закончилась, уже почти стемнело, но спать не уходили – смеялись, рассказывали всякую всячину. Впервые после долгого зимнего перерыва люди ночевали в лесу, и спать никто не хотел.

Было светло как днем, всего шесть дней осталось до летнего солнцестояния. Девушки, все как одна, вынули вязание, но то и дело поглядывали в сторону леса и улыбались, словно хотели сказать: «Вот мы и снова в лесу. Как хорошо!»

Люди и в самом деле были счастливы. Вся суета поселка с повседневными заботами будто провалилась куда-то. Их окружал молчаливый, спокойный и загадочный лес. От года к году они словно забывали это величественное, широкое дыхание и когда думали, что предстоит опять провести все лето в лесу, их охватывал страх. Как такое можно выдержать? Но приближались заветные дни, и как только отдирались первые доски от заколоченных на зиму дверей пастушьих лачуг – все понимали: это и есть счастье.

Подошли молодые парни и девушки с соседнего выгона, народу набралось немало. Все сидели, думали о чем-то своем. Беседа не клеилась. Парни назавтра должны были возвращаться домой, и девушки спешили дать им мелкие поручения и передать приветы. Дальше этого разговор не шел.

И тогда одна из девушек, та, что постарше, подняла голову и улыбнулась:

– Тихий ангел пролетел… Что это мы молчим? У нас тут такие рассказчики! Клемент Ларссон, дяденька напротив меня, и Бернхард из Суннашё, вон тот, что стоит и глазеет на гору. И даю слово, чей рассказ будет лучше, тот получит от меня вот этот шарф! – И она подняла вязание.

Предложение показалось заманчивым. Рассказчики, само собой, поломались для виду, но быстро согласились. Клемент Ларссон предложил Бернхарду рассказывать первым. Бернхард был почти не знаком с Ларссоном, но предположил, что тот будет рассказывать байки о призраках и троллях. Такие истории народ любит, поэтому Бернхард тоже решил рассказать что-то в том же духе.

– Лет сто тому назад, – начал он неторопливо, – лет, значит, сто… а может, и двести, а может, и больше. Давно дело было. Ехал один пастор местный, из Дельсбу, верхом по лесу. Зимой, между прочим, да еще ночью, как раз под Новый год. Причащать кого-то ездил. Шуба меховая, варежки, мешок к седлу приторочен. А в мешке сутана, чаша для причастия, служебник – все, что надо. Причащать, значит, ездил умирающего, да задержался. Утешал беднягу – очень уж тот помереть боялся.

И едет он, значит, по густому лесу домой, даже не торопится – все равно до полуночи не успеть. На все воля Божья. И ехать-то не трудно, ночь не просто лунная, луннее не бывает. Полнолуние. Луна, правда, за облаком, но все равно светит хорошо, как фонарь в тумане. Если бы не луна, тяжко было бы, снега в тот год не выпадало, все под ногами серо-бурое, тропинку еле видно.

А конь у него был – заглядение. Статный, сильный. Пастор души в нем не чаял. Мало того, такой умный был – всегда дорогу к дому отыщет. Так что он, пастор-то, даже и не беспокоился – сидит в седле, поводья отпустил, думает о своем. Знает – доставит его верный конь куда надо.

Сидит, значит, думает о своем – проповедь завтра, еще там что-то… кто их знает, о чем они, пасторы, думают. И видит, что-то не то. По времени вроде бы и лесу пора кончиться, поля должны пойти, а тут деревья все гуще и гуще.

Удивился наш пастор. А надо вам сказать, в те годы в Дельбу все так же и было, как сейчас. И церковь, и усадьба пасторская, и хутора, какие побольше, все скопились у озера, это значит к северу. А с юга – лес да горы. Тут и думать нечего. Если он где-то в этих лесах, значит, усадьба его к северу. Но лошадь-то куда-то еще пошла. Не на север. На юг, а может, на юго-восток. Звезд на небе нет, луна за облаками, но пастор был из тех, про кого говорят, что у них компас в голове.

Только собрался коня повернуть и передумал. Ни разу не было, чтобы его умный конь заплутался, так что с чего ему на этот раз дорогу потерять? Наверное, я сам что-то перепутал, думает пастор, пусть идет, куда хочет.

Похлопал коня по шее и опять погрузился в размышления.

И на сук налетел, да так, что чуть на землю не свалился.

Налетел он, значит, на сук и думает: ну, нет. Дело и впрямь нечисто. Пригляделся – тут и тропы-то нет, один мох. Но конь идет быстро, уверенно… Уверенно-то уверенно, но не туда. На этот-то раз пастор окончательно убедился. Не туда идет конь.

Взял поводья, заставил коня повернуться и очень быстро выехал на тропу. Конь остановился, подумал немного и опять двинул в чащу.

Значит, знает дорогу покороче, решил пастор. Уж очень он доверял своему любимцу. Пусть идет, куда-нибудь да привезет.

Конь и в самом деле будто знал дорогу. Скала попадется – взбегает, как козел, а вниз тоже ловко получается: сдвинет копыта и съезжает по крутизне.

Лишь бы до службы успеть, подумал пастор, а то что люди подумают: собрались в церковь, а пастыря нет как нет.

И вдруг словно прозрел: он же знает это маленькое озерцо, сам же и ходил сюда на рыбалку!

Понял пастор – зря доверился коню. Тот привел его в самую глухомань, далеко от прихода. Мало того, продолжал упрямо тащить куда-то на юго-восток. Компас в голове пастора не подвел. Конь шел не домой, а от дома. Будто нарочно старался завезти его как можно дальше в лес.

Пастор спрыгнул на землю. Выход один: взять коня под уздцы и вести за собой, пока не выйдут к знакомым местам. Иначе упрямец завезет его в самую глухомань.

Намотал поводья на руку и потянул. Пошли, мол, дурачок, домой. Нелегкое это дело – идти по густому лесу, ночью, зимой, да еще в тяжелой меховой шубе. Но пастор был мужчина крепкий, много повидал на своем веку и работы не боялся.

Но конь-то, конь! Уперся всеми четырьмя копытами в землю и ни с места.

Разозлился пастор. Но он на коня своего ни разу в жизни руки не поднял и сейчас не собирался. Бросил поводья и пошел. Ну что ж, говорит, здесь и расстанемся. Ты иди своей дорогой, куда хотел, а я домой пойду.

Не успел сделать и пару шагов, а конь его зубами за рукав ухватил. Повернулся пастор и смотрит коню в глаза – понять не может, что на того наехало.

Потом говорил, будто ударило его что-то, даже подумал, не колдовство ли. Темно вроде было, ну, не совсем темно, но все-таки, но коня он видел ясно, как днем, и у того лицо… не морда, значит, а лицо, как у человека, и взгляд такой пронзительный, испуганный и тоскливый. Так старики и повторяют, как пастор рассказывал, слово в слово: «Конь смотрел на меня человеческими глазами, с мольбой и упреком».

Надо же, с мольбой и упреком! Будто сказать хотел – я тебе столько лет служил верой и правдой, шел за тобой, куда тебе вздумается, неужели ты один раз в жизни не можешь довериться мне и пойти, куда я тебя зову?

Пастора тронула эта безмолвная мольба. Он понял, что хотел сказать конь. Любой бы понял, говорил потом пастор. Тут даже думать было нечего – верному коню этой ночью нужна помощь. Какая – он и ума приложить не мог, но помощь нужна. А я уже сказал, пастор был мужик что надо. Кивнул и пошел за своим другом. Никто не скажет о пасторе в приходе Дельсбу, что он отказал кому-то в помощи или бросил в беде!

«Иди, куда идешь, я с тобой», – сказал он коню и прыгнул в седло.

Трудно было идти коню, даже опасно. Почти все время в гору, обрывы да осыпи, только гляди.

Сам бы я ни за что не погнал коня на такую кручу, подумал пастор.

«Уж не на Блаксосен ли ты собрался?» – ухмыльнулся он.

Здесь, я думаю, все знают Блаксосен – самая высокая и недоступная гора в Хельсингланде.

Пока они карабкались в гору, пастор стал замечать, что если его конь и сошел с ума, то не он один. Там ветка хрустнет, тут камни посыплются, будто крупные звери ломятся через чащу. Все знали, что в округе много волков – уж не хочет ли конь, чтобы он ввязался в бой с хищниками?

Все выше, и выше, и выше взбирался конь. А хозяину что делать? Только ждать, чем дело кончится. Лес постепенно редел, и оказались они на самом хребте. Оглянулся пастор – одни скалы да утесы, покрытые лесом. А лес мрачный такой, жуть одна. Темно все-таки, сразу не разберешься, но прикинул он – так и есть. Нечего было шутить. Притащил его конь не куда-нибудь, а на Блаксосен.

Вон там здоровенный утес, вон росомашье озеро, на востоке море, хоть его почти и не видно, но все-таки светится под луной. А вон то темное пятно, где море не светится – остров. А там, глубоко внизу, будто туман… никакой это не туман, это брызги от водопада. Точно, притащил меня упрямец на Блаксосен. Ничего себе приключение!

На самой вершине конь встал за большой развесистой елью – вроде не хотел, чтобы его видели. Пастор спрыгнул, спрятался под коня и передние ноги ему раздвинул, чтобы лучше видеть.

Голая макушка Блаксосен была вовсе не голой, как он ожидал. На открытом месте, на большом утесе и вокруг него, собралось множество диких зверей. И все хищники. Всеобщий сбор. Вече лесных охотников.

Ближе к утесу лежали медведи – такие огромные и тяжелые, что пастор наш сначала даже решил, что это валуны, только потом сообразил – какие же валуны с такой шерстью. Медведи не шевелились, только моргали маленькими глазками. Заметно было, что их разбудили от зимней спячки ради этого сбора: то и дело задремывали. А за медведями устроились волки – да не один, не два, больше ста. Эти-то, наоборот, даже не думали спать, волки зимой еще опаснее, чем летом. Они смирно сидели на снегу, как собаки, но видно было, что усидеть им трудно – ерзали, били хвостами по земле, тяжело и быстро дышали, вывалив длинные алые языки. За волками почти невидимыми тенями, то и дело припадая к земле, прогуливались рыси, похожие на огромных странных кошек. Рыси терпеть не могут никакого общества, они даже здесь, на общем сборе, свирепо шипели, если кто-то к ним приближался.

В следующем ряду стояли росомахи, вы их и не видели небось никогда. Зверюга такая, поменьше волка, побольше лисы. С собачьей мордой и медвежьей шерстью. Росомахам, тем вообще на земле непривычно, стояли и перетаптывались на широченных лапах. Не терпелось на деревья залезть.

А уж за росомахами всякая мелочь – лисы, ласки, куницы, тем вообще счета не было. Красивые зверьки, но по части кровожадности всем другим сто очков вперед дадут.

Все это скопище пастор видел, как днем, потому что на камне стояла самая настоящая дева-лесовичка, а в руке у нее высоким оранжевым пламенем горел большой смоляной факел. Огромная, как дерево, накидка из лапника, а вместо волос – еловые шишки. Лесовичек, говорят, и путают со спины с деревьями. Она стояла совершенно неподвижно лицом к лесу и что-то высматривала. Пастор лица-то не видел, но, говорят, очень они красивые, лесовички. Огромные, но красивые. Один раз увидишь – всю жизнь не забудешь.

Пастор не верил своим глазам. Не может быть, сказал он себе, и даже глаза протер – не заснул ли от усталости?

Вроде не заснул, но все равно это не наяву, решил он. Хотя чего только на свете не бывает. Надо досмотреть, чем дело кончится.

Ждать долго не пришлось. Откуда-то донесся звон колокольчика. И топот. И хруст сучьев.

На гору поднималось большое стадо домашнего скота. Животные появлялись из леса в строгом порядке, как будто шли на лесное пастбище. Впереди шла корова с колокольчиком на шее, за ней бык, другие коровы, а за ними уже телки помоложе и совсем телята. Густой толпой тянулись овцы, козы, а в самом хвосте две лошади и жеребенок. И все молча, молча. Пастушья собака, как и полагается, сбоку, но пастухов не видно.

Это, наверное, для пастора жутковато было – смотреть, как домашняя скотина идет к этому сборищу. Чуть не встал у стада на пути, в последний момент сообразил: не в человеческой это власти.

И заметно было, как им страшно, животным. Вид у них такой жалкий был, что у нашего пастора сердце разрывалось. Корова-то с колокольчиком, предводительница, голову повесила, ноги ее не слушаются, но идет, идет, как зачарованная. И козы – не бодаются, не играют… а лошади – и говорить нечего. Те, конечно, животные гордые, делают вид, что все им нипочем, а бьет их дрожь, и ничего они сделать с собой не могут.

А на собаку вообще смотреть нельзя – хвост между ног и чуть не ползет.

Корова-предводительница вела стадо прямо к лесовичке. А та-то так и стоит на камне со своим факелом, не шевелится. Стадо начало огибать камень, вроде опять в лес собрались. И что удивительно, из хищников никто даже и не шевельнулся.

Стадо шло и шло. Тут и лесовичка очнулась. Время от времени опускала она свой факел над одним из животных, и вся хищная рать издавала радостный рев. А те, на кого пал выбор, страшно кричали, будто им нож в сердце вонзили, и все стадо заходилось в коротком жалобном реве. И опять тишина.

Тут только до пастора начало доходить. Он и раньше слышал, что звери в Дельсбу собираются в новогоднюю ночь на горе Блаксосен. Там лесовичка якобы отмечает тех, кого в наступающем году сожрут лесные разбойники. И ему стало очень жалко скотину – с чего это им подчиняться какой-то лесной нечисти, когда у всех этих животных только один хозяин – человек!

Не успела скотина исчезнуть, из леса опять послышался звон колокольчика – шло стадо с другого хутора. В том же печальном порядке они прошли вокруг валуна с лесовичкой, и опять она поднимала и опускала свой факел. Вроде приговаривала животных к смерти. Потом потянулись и другие, стадо за стадом, почти без перерыва. В кое-каких стадах совсем мало скотины – корова и несколько овец, а в одном – всего две козы. Их-то вообще сюда не стоило приводить, ясно, в какой бедности живут их хозяева. Но и они должны пройти мимо лесовички, а она и не смотрит, много животных в стаде или мало, – метит, как ей вздумается.

Пастор подумал о сельчанах. Они так любили своих питомцев. Знали бы – ни за что бы не позволили. Они бы скорее сами померли, чем отдать их на съедение всем этим медведям, волкам и прочим кровожадным тварям.

И, словно в насмешку, на вершине появилось еще одно стадо.

Его собственное.

Он издалека узнал звон колокольчика. И не только он – и конь его тоже. Сразу взмок и задрожал.

«Вот оно что… Твоя очередь пришла, бедняга… – сказал служитель Божий. – Ну тихо, тихо, не пугайся… Теперь я понял, зачем ты меня сюда привел. Я тебя не предам».

Большое стадо пастора длинной шеренгой двинулось к камню, где стояла лесовичка со своим факелом. Последним в ряду шел его любимый конь.

А в седле сидел сам пастор.

У него не было ни ружья, ни даже обычного ножа. Он вынул служебник, прижал его к груди и закрыл глаза.

Будь что будет.

Поначалу его вроде бы никто и не заметил. Все стадо прошло мимо, а лесовичка так и не опустила свой факел. И только когда настала очередь его любимого коня, она сделала движение, будто решила приговорить его к смерти.

Но в этот момент пастор выставил перед собой служебник, и свет факела упал на позолоченный крест на обложке. Лесовичка дико завопила, факел выпал из руки и погас.

Пастор будто ослеп – настолько черной показалась ему ночь после яркого света факела. И ничего не слышал. Внезапно наступила полная тишина. Такая тишина, какая и должна быть зимой в глухом лесу.

И вдруг большая туча лопнула, и в разрыве появилась огромная, яркая луна. И в свете этой огромной луны пастор увидел, что на вершине Блаксосен никого нет. Только он сам, верхом на своем любимом коне. Хищники исчезли. И там, где только что прошли сотни животных, даже мох копытами не истоптан. Пастор так и держал перед собой свой служебник. Подумал было, что все ему только приснилось, но нет. Не приснилось. Конь под ним был весь в мыле, его била крупная дрожь.

Вернулся пастор в свою усадьбу и так и не мог определить, что же это было – видение, сон или явь. Но с этого момента он неотступно думал о несчастных животных, чью судьбу решают свирепые лесные хищники во главе со страшной лесовичкой.

И он начал читать такие убедительные проповеди, что вскоре в наших краях не осталось ни волков, ни медведей. Отмолил он нас.

Но пришло время пастору помирать, и много времени не прошло, как звери вернулись к нам в Дельсбу. Нынче их опять полно. И волков, и медведей.

Бернхард замолчал. Со всех сторон послышались возгласы одобрения – очень уж понравилась его необычная история. Казалось, вопрос, кому достанется вязаный шарф, решен. Многие даже жалели Клемента – может, ему и начинать не стоит свою историю, превзойти Бернхарда все равно вряд ли удастся.

Но Клемент не стушевался и смело начал рассказ:

– Как-то раз иду я по Скансену, это под Стокгольмом, иду и чуть не плачу, до того домой хочется…

И рассказал о гномике, которого он выкупил. Жалко стало – посадят малыша в клетку, на потеху зевакам, что ж хорошего…

– И вот говорят – хорошие поступки без награды не останутся. Не успел я развязать гномика, вышел из дому и встречаю… кого бы вы думали?

Он рассказывал и рассказывал, и удивление слушателей с каждым словом росло и росло. И когда он дошел до королевского посыльного и роскошной книги, которую послал ему в подарок король, девушки отложили рукоделье и сидели не шелохнувшись, с восхищением уставившись на рассказчика.

Как только он закончил, старшая, та, что вязала шарфик, сказала:

– Бернхард хорошо рассказывал, слов нет. Но про кого-то другого, а у Клемента-то все с ним самим произошло! Настоящая сказка! Думаю, Клемент победил.

И все с ней согласились. Девушки и пастух будто увидели старого скрипача в новом свете – подумать только, вел беседу с самим королем! А Клемент изо всех сил старался не показать, как он горд и счастлив.

– А как ты с гномиком-то поступил, Клемент?

– Не успел я ему поставить голубую миску, – признался Клемент. – Но я попросил одного саама, долго ему втолковывал: «Вот тебе деньги, купи, мол, голубую миску и отнеси туда-то». А что там дальше было, знать не знаю.

И не успел Клемент произнести эти слова, как откуда-то свалилась сосновая шишка и больно ударила его по носу. Сосен рядом не было, и никто шишку не кидал. Девушка расхохоталась:

– Вот так, Клемент! Похоже, маленький народец на тебя сердит. Раз уж дал слово – сам бы и ставил голубую миску, а не поручал кому-то еще.