Жили в одном городе старик со старухой, и было у них три дочери. Старшую звали Барушка, среднюю – Доротка, а меньшую – Аннушка. Старшие были щеголихи: целый день наряжались да перед зеркалом вертелись, а бедная Аннушка за них работала. Никакой работы она не гнушалась, а больше всего любила по дому да по хозяйству хлопотать. Правда, лицо её было не так бело, а руки не так мягки, как у сестёр, но всё равно была она и красивей их, и милее. Матери бы любить Аннушку больше всех, да она только старшим угождала, и если бы отец за Аннушку не заступался, жилось бы ей хуже собаки. Как увидит мать модную новинку, тут же старшим доченькам покупает, и когда пустые франты вокруг этих ломак увиваются, нарадоваться не может. А бедную Аннушку никогда никто и не видал, кроме домашней прислуги да нескольких старых нищих, которым она подавала щедрую милостыню.

Однажды в соседнем городе была ярмарка. Отец тоже туда собрался. Перед отъездом спрашивает он дочерей, что им купить. Барушка и Доротка обрадовались; эта парчу просит, та – сукно, эта ленты требует, та – жемчуг!

– А тебе что привезти? – спрашивает отец Аннушку.

– Мне много не надо, батюшка. Что по дороге за вашу шляпу зацепится, то мне и привезёте.

– Ну, это не накладно, – улыбнулся отец.

– Ей ничего не надо, замарашке, – вмешались сёстры, – ей и холщовой юбки достаточно.

– Она ничуть не хуже вас и тоже наряжаться любит, – отвечал им отец укоризненно.

– Да кто на неё глядеть-то станет? – закричала мать и вытолкнула Аннушку за дверь.

Поехал отец на ярмарку, накупил старшим дочерям дорогих подарков, домой возвращается. А как ехал мимо лесочка, то зацепился шляпой за ореховую ветку. Вспомнил он про Аннушку, сорвал три орешка, вернулся домой и говорит:

– Вот, моя девочка, возьми. Что ты просила, то я и привёз. – И протянул ей веточку с орехами.

Поблагодарила Аннушка отца за подарок и спрятала орешки за пазуху. К вечеру стала из колодца воду набирать, наклонилась, а орешки-то в воду и свалились!

– Ах, что я наделала, пропали мои орешки! – запричитала Аннушка, перегнулась через край, орешки достать старается. Но колодец был глубоким, а орешки на самое дно ушли. Тут выскакивает из колодца зелёная лягушка и спрашивает:

– Что случилось, Аннушка, почему ты плачешь-причитаешь?

– Как же мне не плакать, не причитать, коли упали в колодец мои орешки, что батюшка сегодня привёз!

– Перестань плакать, я тебе их сейчас достану.

Спрыгнула лягушка в колодец, поднялась наверх, три орешка во рту несёт.

– Большое тебе спасибо, добрая лягушка, – сказала Ан-нушка.

– Да знаешь ли ты, что в тех орешках? – спросила лягушка.

– А что в них может быть кроме ядрышек?

– Нет, в них не ядрышки, а в каждом дорогое платье, на тебя шитое; когда захочешь, расколи орех и переоденься, – квакнула лягушка и в колодец вернулась.

Не поверила Аннушка. Сунула орешки обратно за пазуху, взяла вёдра и снова за работу принялась. А вечером завернула орешки в чистое полотно и в сундук спрятала.

Подошло воскресенье, сёстры разрядились, словно две павы, и отправились в костёл. Мать с отцом и вся прислуга тоже в костёл ушли, лишь Аннушка дома осталась, стряпать да хозяйство сторожить. Хлопотала, хлопотала, все дела переделала, а потом села на сундук и заплакала.

– Ах, хоть бы одним глазком мне в костёл заглянуть! Да разве можно идти туда в таком старом ситцевом платье? Ведь люди надо мною смеяться станут. Вот кабы лягушка правду сказала! Расколю-ка один орешек, погляжу, ведь у меня ещё два останутся.

Вытерла она грубым фартуком слёзы, достала из сундука орех, вытащила из кармана молоточек да как стукнет по орешку, только треск раздался.

– А ведь не обманула! – воскликнула она, когда в скорлупке что-то блеснуло. И достала из ореха розовое платье, серебром тканное, серебряный пояс и белую вуаль, тонкую, как паутинка. И ещё достала жемчужные украшения и шитые серебром белые туфельки.

– Оденусь-ка я да пойду загляну в костёл, – решила Аннушка. Чистенько умылась и стала наряжаться. Платье сидело на ней как влитое. Вплела она в волосы нитку жемчуга, набросила на себя вуаль и, шелестя шелками, пошла по улице.

В костёле люди перед ней расступаются, вперёд пропускают, думают, это благородная княжна. А как вошла Аннушка – сёстры с неё глаз не спускают, на жемчуга да на прекрасное платье незнакомой княжны пялятся. Где им догадаться, что перед ними их сестрица Аннушка-замарашка. Но был в костёле ещё кто-то, кто от Аннушки глаз отвести не мог, – молодой князь, которому вокруг все земли принадлежали. Ехал он через город, зашёл в костёл и Аннушку увидал. И хотя сквозь вуаль не мог её лица разглядеть, догадался, что должна быть она красавицей. Спросил одного, спросил другого, но никто о ней ничего не знает. Встал князь у дверей, дожидается, да не углядел, девушки уже и след простыл.

Дома она быстренько разделась, сложила платье в орешек, заперла сундук и поспешила на кухню, опасаясь, что очаг погас и в горшках не уварилось. Но огонь весело трещал и обед удался на славу.

– Как всё хорошо получилось! – радовалась Аннушка.

Родители и сёстры домой возвратились, Аннушка их на пороге встретила.

– Вот бы и тебе сегодня в костёле побывать, поглядеть, какая там была красивая дама! – издеваются сёстры над Аннушкой.

– А я её видела, – робко улыбнулась Аннушка в ответ.

– Где же ты её видела?

– А я сидела на нашей груше, когда она мимо шла.

В ту же минуту приказали злые сёстры работнику грушу срубить.

Целую неделю ни о чём другом в доме разговору не было, только о прекрасной даме да молодом князе, что за ней поспешал и всюду её искал.

В следующее воскресенье все снова отправились в костёл.

И опять Аннушка всё приготовила, умылась и пошла одеваться.

Расколола второй орешек и достала платье, белое, как облако, жемчугами и бриллиантами расшитое, бриллиантовые украшения, белую вуаль и белые туфельки.

– Если сёстры меня в этом платье узнают – убьют, не пожалеют. Но мне так хочется на князя взглянуть, – сказала она себе и поспешила к костёлу. А люди уже стоят и ждут, появится ли снова незнакомая княжна. Увидали, учтиво поклонились и вперёд пропустили. Глянула Аннушка направо, где молодой князь стоял, да поскорее отвернулась. Сердце забилось, и такая тоска охватила, что уж лучше бы ей в кухне оставаться.

Как окончилось богослужение, она быстро поднялась, рыбкой проскользнула сквозь толпу и заторопилась домой. Князь за ней по пятам гнался, да не догнал.

– Ну, а сегодня ты тоже княжну видела? – спросили сёстры, когда пришли из костёла.

– Конечно, видела. Я на воротах сидела.

И тут же приказали сёстры ворота с петель скинуть. И опять целую неделю только и речей было что про князя да про незнакомую княжну.

Аннушка с нетерпением ждала следующего воскресенья и всё про князя вспоминала.

На третье воскресенье все собрались в костёл раньше обычного. Только они за ворота – Аннушка все дела переделала и побежала переодеваться. В третьем орешке было платье жемчужное, червонным золотом тканное, вуаль золотом вышита, украшения из рубина, а туфельки золотые. Набросила Аннушка дорогую вуаль и быстрее лани помчалась в костёл.

А князь на двери поглядывает, скоро ли княжна покажется.

«Ну, на этот раз ей от меня не уйти, – решил он. – Я должен её видеть, должен узнать, кто она!»

И задумал он хитрость: велел своим слугам дорогу к костёлу хвойными ветками выстлать. Станет княжна через хвою перебираться, замешкается, тут он её и настигнет.

Вошла Аннушка в костёл, поклонилась на обе стороны, опустилась на колени и стала молиться. За всех помолилась: за доброго отца и за злую мать, за тщеславных сестёр и за молодого князя, который так влюблённо на неё глядит, – и заторопилась домой.

Видит – перед костёлом хвоя разбросана, ну и что с того? Она привыкла через хвою скакать! Подобрала жемчужное платье и одним прыжком перемахнула на другую сторону. Да только одна туфелька с ноги соскочила и в хвое застряла.

Выбрался князь из костёла, поднял вышитую золотом маленькую туфельку и спрятал её.

Тут подходит к нему старая нищенка и шепчет:

– Милостивый князь, эта девица вон в том доме живёт, – и показывает на домик Аннушкиного отца.

Не успел князь оглянуться, а нищенки и след простыл.

– Старуха меня, наверное, глупцом считает! Хотя, может быть, она там прячется? – сказал он и направился к домику.

А в это время Аннушка укладывала нарядное платье в орешек, и слёзы одна за другой катились по её щекам. «Правильно батюшка говаривает, – всхлипывала она, – каждому на роду своё написано! Ох, зачем я эти орешки расколола, зачем эту красоту увидала? Что мне в ней? Теперь уже ничто на свете тешить меня не будет. Ах, лягушка, лягушка, зачем ты мне орешки вернула? А тут ещё и туфелька потерялась!» И вся в слезах пошла бедная девочка в кухню. Явились сёстры домой, но Аннушка их ни о чём больше не спрашивает и на вопросы не отвечает.

Только собрались за стол садиться, как въезжает во двор прекрасная карета, четвёркой коней запряжённая, а в ней князь сидит.

Выбежал старик, а тут и сам князь в дом пожаловал.

– Правда ль, что у вас есть дочь? – спрашивает он.

– Правда, милостивый князь! – отвечает жена, а сама мужу моргает, чтоб помалкивал.

– Когда я сегодня из костёла шёл, нашёл туфельку, та девица, которой она впору придётся, станет моей женой. Где ваша дочь?

– Простите, милостивый господин! Она у нас очень стыдлива и навряд ли при вас туфельку примерять станет: дайте её мне, я отнесу к ней в светёлку.

Обрадовался князь, дал ей туфельку.

А хитрая мать схватила туфельку и побежала в комнату, а там её дочери ждут.

– Ну, дочки, – говорит мать, – быть одной из вас княжной.

Первой схватила туфельку Барушка, да нога у неё не лезет, пятка мешает.

– Если хочешь княжной стать, отрезай полпятки, – советует мать.

– И отрежу, – отвечает Барушка.

Мать ей кусок пятки отхватила, и Барушка туфельку обула. Потом нарядилась и вышла к князю. Видит князь, туфелька на ноге обута, что тут скажешь? Хотя сдаётся ему, что девица и ростом поменьше, и собой не так хороша.

Благословили их родители, сел князь с невестой и с её матерью в свою карету и поехал.

Был у князя маленький пёсик, князь его очень любил и всюду с собой брал. Проехали они часть дороги, и начал тут пёсик лаять:

– Гав-гав-гав, наш князь беспятую жену домой везёт.

– Что ты там болтаешь, пёсик? – спрашивает князь.

– Гав-гав-гав, наш князь беспятую жену домой везёт, – во второй раз пролаял пёсик.

Обернулся князь к Барушке, велит туфельку снять. Побледнела невеста, но послушалась.

– Ах ты, лгунья бессовестная, ты меня обмануть хотела? Сию же минуту прочь с моих глаз. А ты, – обратился он к матери, – говори немедля, где та, которой туфелька принадлежит? Слыхал я, будто эта красавица в твоём доме скрывается.

– Ах, простите, милостивый князь! Я не виновата, она идти не захотела и послала вместо себя сестру. Эта у нас стыдлива, а вторая ещё стыдливей. Приказывайте, я все исполню, что вы велите.

Взяла туфельку и поспешила к Доротке. А у Доротки палец в туфель не лезет.

– Не жалко пальца! Отрежем его, – сказала мать.

– Отрезай, лишь бы мне княжной стать, – отвечает Доротка. Отхватили ей палец, туфельку напялили и повели к князю. Была она и ростом повыше и лицом покрасивей, чем первая, но не лежала у князя к ней душа. Но делать нечего, посадил он её в карету.

А пёсик опять лает:

– Гав-гав-гав, наш князь беспалую жену домой везёт!

– Что ты там опять лаешь? – спрашивает князь.

– Гав-гав-гав, наш князь беспалую жену домой везёт, – повторяет пёсик.

Велел князь невесте туфельку снять. Глядит, а пальца-то и нет.

– Ах вы обманщицы! Говорите, кого от меня прячете?

– О, милостивый князь, кроме прислуги, у нас никого больше нет!

– Ведите всех сюда.

Хотел старик Аннушку привести, да жены побоялся, созвал наверх всю прислугу.

Увидал князь щекастых, коренастых девиц, покачал головой, нет, мол, не похожи.

– А больше женщин в доме нет? – спрашивает.

– Есть у нас ещё одна дочь, милостивый князь, – отвечает со страхом отец, – да она у нас такая замарашка и так глупа, что на люди вывести стыдно.

– Где она? Ведите её ко мне.

Сёстры от злости покраснели, надулись, как индюки, а старуха и вовсе голоса лишилась.

Не было Аннушки ни в кухне, ни во дворе, а сидела она на чердаке, на своём сундучке, и горько плакала. Рада бы из дому бежать, да не знает куда. Вдруг слышит – отец идёт.

– Аннушка, велят тебе вниз спуститься, князь тебя видеть хочет, – говорит он ей.

– Князь меня видеть хочет? А разве он не уехал с Барушкой?

– Конечно же нет. Откуда-то взял, что в нашем доме та самая княжна скрывается, которую он в костёле видел. Мать совсем с ума спятила, стала ему твоих сестёр подсовывать, да он разобрался и теперь злится и хочет всех женщин в доме видеть. Ступай, не стыдись.

– Подожди меня внизу, батюшка, я чуть-чуть приоденусь.

Отец ушёл, и Аннушка стала в жемчужное платье, золотом шитое, наряжаться.

«Что-то мне князь скажет? Не велит ли наказать за то, что я, бедная девушка, такое платье надела и его обманула?» – думала Аннушка, спускаясь вниз.

– Аннушка, – воскликнул отец, – где ты взяла это платье?

– Пойдёмте, я вам всё расскажу, – сказала девушка, набросила вуаль и пошла вслед за отцом во двор, а там князь её уже нетерпеливо ожидает.

– Как попала сюда эта княжна? – спрашивали, переглядываясь, сёстры. А князь подбежал к ней, за руки взял и говорит:

– Почему ты скрываешь от меня своё благородное лицо, почему бежишь от меня? Я не обижу тебя, я, как путник, блуждающий во тьме, мечтаю о тебе, как о солнечном свете.

– Ах, милостивый князь, не говорите со мной так, вы ошибаетесь. Я не княжна, а лишь бедная девушка.

Отбросила Аннушка вуаль и посмотрела на князя своими прекрасными очами.

– Я не верю твоим словам, не может бедная девушка носить такие дорогие одежды.

– Она наша дочь, это истинная правда, – перебила князя мать, хотя от злости в ней всё кипело, – но где она это платье взяла – не знаю. Говори, дрянная девчонка, кто тебе дал это платье?

– Простите, сударь! Отец привёз мне с ярмарки три орешка, а в них были эти платья! Я надевала их в костёл, полагая, что никто меня не узнает. Я и знать не знала, что всё так обернётся!

– Не бойся, дорогая, не бойся! Вот тебе моя рука, если я тебе нравлюсь, пойдём со мной.

Услыхав эти слова, Аннушка залилась румянцем, и слёзы полились по её щекам. Князь подал ей руку, и она с радостью протянула ему свою.

Увидали сёстры, что замарашка Аннушка княжной стала, подняли крик и на шею ей бросились, будто не хотят с ней расставаться. А сами от злости ревут. Лишь отец от чистого сердца благословил её и счастья пожелал.

А когда садилась Аннушка в карету, прибежал пёсик и залаял:

– Гав-гав-гав, наш князь везёт домой красавицу жену!

– А собачка-то умнее меня, – засмеялся князь, сел рядом со своей красавицей; кучер стегнул лошадей, и они рысью помчались во дворец.

Как отъехала Аннушка от дома, обратился гнев сестёр и матери на бедного отца, и полился на него поток ядовитой брани.

– Хорош, нечего сказать, – накинулась на него старуха, – меня ругал, что я двух старших избаловала, а ты разве лучше? Покупать такие дорогие платья этой нескладной замарашке.

– Да успокойся, коли не знаешь, как всё было, – успокаивал её муж. – Откуда мне знать, что в тех орешках спрятаны платья? Вы над Аннушкой издевались, зато теперь она счастлива!

– Заступайся, заступайся, дождёшься, что её князь назад отошлёт. Не быть ей княгиней. Доставай Барушке и Доротке точно такие же платья, если знаешь, на каком дереве эти орешки растут!

– Чего вы от меня хотите? Ведь я же вам сказал, что…

– Не отпирайся, – перебила его старуха, – не так уж мы глупы, чтоб ты нас за нос водил. Коли не принесёшь платьев, так и ступай к своей любимице, а к нам больше не возвращайся.

И, чтоб не слышать брани, пошёл отец из дому. Подошёл он к тому же самому дереву, сорвал три ореха и домой вернулся. Увидали сёстры отца, побежали навстречу, думая, что он им новые платья несёт. Выхватили у него орешки из рук и раскололи. И что бы вы думали? Из каждого орешка вылезла змея, длинная, толстая, обернулись они вокруг злых сестёр и задушили их. Посинели они, на землю свалились, а земля разверзлась и поглотила их. И никто при этом ни слезинки не проронил.

А князь любил свою Аннушку всё сильнее и сильнее и всю жизнь радовался, что в жёны выбрал.