Величественные ещё, хотя вместе с тем печальные на вид, предстают перед путешественниками в Крыму развалины замков, стен и крепостных башен, построенных генуэзцами в городах, им принадлежащих. На крутых скалах возвышающиеся каменные бойницы, кажется, до сих пор, как и семь столетий назад, господствуют над морем и окрестностью. Их узкие окна глядят по-прежнему вдаль, как бы наблюдая за движением кораблей и враждебных ордынцев. А в полуразвалившихся церквах видны ещё лики святых, к которым возносились тёплые молитвы за удачу в торговле или войне.
А вот и гербы, и надписи на камнях и мраморных плитах, хорошо сохранившиеся, чтобы мы смогли вспомнить о некогда живущих людях: об одних — с почтением, о других — с презрением. Хотя нам ли их судить?! Судья им Бог!
Прислонённая к каменной стене башни мраморная плита длиной в два с половиной аршина[28] и шириной в полтора гласит:
«В году 1346-м, в 8-й день Июня, когда дарована
была милость Климентом Папою для возвеличения
креста, эта построенная башня получила своё
начало, основанная пастырем.
Иезус …………………………………………………………….……..»
(Далее следует молитва, в которой несколько слов разобрать невозможно, но из остальных легко догадаться, что в молитве выражена просьба к Спасителю, избавившему город от истребления, о ходатайстве перед Богом, чтобы Он охранял выстроенную башню, ниспосылая по-прежнему свою помощь христианской религии).
Исторические сведения, которые мы сейчас имеем, помогут нам объяснить эту надпись на мраморной плите.
Консул в Кафе, благородный господин Готифредо ди Зоали, взволнованно ходил по комнате, пол которой был отделан чёрным мрамором. Вот он остановился у столика из слоновой кости, на котором стоял глобус, нервным движением среднего пальца придал ему вращение и, даже не взглянув, как закрутились страны и континенты, быстро пересёк комнату и оказался у узкого высокого окна из красного и зелёного стекла, распахнул створки. Свежий ветер с моря дохнул на консула; он увидел ошвартованные у пристани свои, генуэзские, и венецианские корабли, загружаемые бочками с солониной и бочонками с мёдом, ящиками с русскими мехами и тонким льняным полотном. Потом на деревянной стенке появились гнедые и белые аргамаки. Их скоро повели в трюмы, и тут Готифредо взорвался:
— Нет, степной шакал, так просто мы не уступим... В прошлом году тебе удалось взять приступом Тану, перебить почти всех наших купцов и разграбить их лавки. Но о каменные стены Кафы ты, Джанибек, расколешь свою пустую башку, которая питается мыслями своих подданных.
Консул громко хлопнул в ладони, и в дверях появился его помощник.
— Где этот ублюдок?.. Как его?..
— Андреоло Чиврано, ваша милость, — услужливо подсказал помощник.
Двое аргузиев[29] вскоре представили пред очи консула упирающегося молодого итальянца в наручниках.
— Оставьте его, — махнул в сторону полицейских Готифредо.
Андреоло повёл широкими плечами, расправляя их, и успокоился. Теперь консул мог рассмотреть его: тонкий орлиный нос, упрямо сжатые губы, высокий чистый лоб, обрамленный густой шапкой волос, и глаза, карие, выразительные, смело глядящие на Готифредо ди Зоали.
— Ты понимаешь, что натворил? — строго спросил консул.
— Я защищал свою честь и честь своей родины, ваша милость. После Таны они обнаглели и ведут на улицах Кафы так, как в своём паршивом Сарае.
— Ну, положим, в своём Сарае они, может быть, ведут себя иначе, — уже более мягким голосом сказал консул. — Но чёрт вас дёрнул, прости дева Мария, учинить поголовную драку, в которой было убито двадцать ордынцев и наших...
— Только двое, — с гордостью добавил молодой итальянец.
— Это не меняет дела, — снова перешёл на строгий тон консул. — Джанибек опять грозит войною, требует выдать ему зачинщиков...
— Я понимаю, ваша милость. Воля ваша... Но поможет ли это?
— Негодяй! Разговорился... — вдруг снова прорвало консула, и он приказал аргузиям убрать с глаз долой Андреоло и всыпать ему десять плетей ... нет, пятнадцать!
— Каков, а? — медленно остывая, обратился к помощнику консул, когда Чиврано выволокли из комнаты.
— А ведь прав он, ваша милость... Даже если мы и выдадим хану зачинщиков, он не отменит решение — штурмовать крепостные стены Кафы. Наши люди в Сарае доносят: он давно ждёт того момента, чтобы разграбить наш город: казна его расстроена, а пример с Тану подсказал способ её пополнения...
— Вонючка! А ещё клялся на Коране в дружбе к нам, умиляясь посланиями папы к нему и его матери... А что нам делать с этим?..
— Андреоло Чиврано, ваша милость.
— Да, с ним. И с его приятелями. Чёрт бы их побрал, прости дева Мария...
— Ваша милость, я тщательно проверил правильность их показаний. Действительно, ордынец первым ударил плёткой Чиврано и только за то, что тот, едучи на своём осле, нечаянно задел на тесной улочке тучного степняка. После удара плёткой Чиврано остановился, но ордынец снова стеганул его по спине. Тогда Андреоло слез с осла, подошёл к обидчику и сверху, как кузнец молотом по наковальне, трахнул его кулачищем по голове. Видели, какие у него ладони?.. Голова степняка треснула, как перезрелый арбуз...
Что-то наподобие улыбки скользнуло по губам консула. Это не мог не заметить помощник и, воодушевляясь, продолжил:
— На Чиврано набросились проходившие мимо ордынцы... Завязалась потасовка, конечно же, Андреоло одному бы несдобровать, но уличные мальчишки позвали на помощь его приятелей, которые проводили время в таверне по соседству. Ну и... — помощник консула махнул лишь рукой.
— Ладно, — промолвил Готифредо ди Зоали. — Выдавать мы их не станем, подождём приступа, отдавшись на волю Господа нашего, но после устроения мира, будет ли он выгоден нам или ордынцам, предадим драчунов суду, чтоб другим неповадно было... Завтра же освободите всех, вооружите и посылайте их на крепостные стены[30]...
— А как насчёт наказания Андреоло плетьми? — улыбаясь спросил помощник.
— Отмените.
Недаром Готифредо ди Зоали называли благородным господином...
И он этим гордился. Хотя по натуре был жестоким и расчётливым человеком.
Кафа... На месте этой крепости некогда стоял тавроскифский город Ардавда — город семи богов. За шесть столетий до Рождества Христова милетские греки основали здесь колонию, назвав её Феодосией, что означает Богом данная. Феодосия была разрушена гуннами, но вновь отстроена и теперь уже упоминалась как Кафа.
В 1266 году генуэзцы купили её у хана Золотой Орды Менгу-Тимура. Город сильно вырос, защитил себя высокой крепостной стеной и сделался центром генуэзских колоний на Чёрном море. О его оборонительных возможностях и вёлся сейчас разговор в мраморной комнате консула с начальником гарнизона Кафы Стефано ди Фиораванти.
— Ваша милость, — обращался к Готифредо начальник городских арбалетчиков. — Джанибек со своим войском только с севера доставит нам хлопот. Крепостная стена города, как вы знаете, проходит по основанию горы Тебе-оба, а горы Сугуб-оба и Агермыш защищают нас с востока и запада. Ну а с юга, — Стефано махнул рукой в сторону окна, за которым плескалось море, — нам сам дьявол не страшен... Море и неприступные скалы, и до наших кораблей, стоящих в бухте, окружённой такими же скалами, ордынцам не добраться. Если даже они нас захотят взять измором, то им это тоже не удастся! Корабли всегда доставят в Кафу необходимый провиант, а если перекроют водопровод, то в каменных резервуарах хранится достаточно питьевой воды... К тому же скоро наступит время сильных дождей, и потоки с небес пополнят эти запасы.
— Значит, угроза может исходить только со стороны Дикого поля? — уточнил консул.
— Да, ваша милость, — ответил Стефано ди Фиораванти, — поэтому я принял заранее необходимые меры предосторожности: сейчас жители и мои солдаты расширяют и углубляют внешние и внутренние рвы, а также укрепляют крепостные стены, готовят казы[31] для кипятка и кипящей смолы, паклю для стрел, горючий материал, на переходы и угловые башни поднимают валуны, камни, колья и брёвна.
Чиврано, в надетом поверх шерстяной блузы стальном панцире, с арбалетом в руках, нёс службу на крепостной стене. Иногда он подходил к своим приятелям — братьям Тривиджано, Паоло и Мауро, кафским кузнецам, которые тоже участвовали в уличной драке, чтобы поинтересоваться, как у них идут дела?
Братья возились с казом, закрепляя между двух кирпичных кладок железную ось, проходящую внутри него таким образом, чтобы он находился в наклонном положении. За верхний же край каза цеплялась цепь. При осаде её натягивали, выравнивая каз, наполняли кипятком или кипящей смолой, потом цепь отпускали, каз опрокидывался, и содержимое выливалось на головы врагов.
Вдруг потемнело. Чиврано оглянулся и увидел, что на солнце надвинулась туча, но это была не дождевая туча... И он понял, что идёт несметное ордынское войско; копытами коней и деревянными колёсами арб оно вздымало чёрные клубы пыли, жгло на пути всё, что может гореть... Густыми космами пепел тоже поднимался к небу.
Чиврано подал знак на башню, и там ударили в тяжёлый колокол; тугой его звук разлился над городом и потёк далее — к близлежащим селениям.
Там всполошились, забегали.
Вскоре оттуда потянулись подводы, доверху груженные домашним скарбом, за ними еле поспевали женщины с детьми. Вот уже заколотили чем-то тяжёлым в железные ворота, закричали истошно:
— Татары! Татары!
И на переходах крепостной стены подхватили это слово, переиначивая его на свой, итальянский, лад:
— Тартары![32]
Как Чингисхан и Батый, Джанибек тоже посылал вперёд не один тумен татар, они, как говорилось выше, служили надёжным щитом основного войска Орды, состоящего из монголов. Но уже бурно шло кровосмешение... Знатные ордынские мурзы женились на татарках, а татарские военачальники брали в жёны монголок. В Орде становилось заметным почитание людей не по родовитости, а по характеру человека и его личным заслугам... Для таких храбрецов, как Мамай, наступали благоприятные времена.
Подошедши к Кафе, ордынцы расположились на расстоянии двух полётов арбалетной стрелы, составив вкруговую в несколько рядов свои кибитки, арбы, метательные машины и тараны. Вместе с воинами к берегу Чёрного моря пришли и их семьи; на уртоне они разбили юрты, и вскоре повсюду запылали огни в дзаголмах[33], а в больших котлах закипела вода, в которой варилась баранина, нарезанная большими кусками.
Белый шатёр Джанибека с золотым полумесяцем поставили чуть поодаль, у основания горы Тебе-оба. Тут же обосновались его тургауды.
Стало смеркаться. Острый глаз Андреоло Чиврано заметил со стены, как ордынцы стреножили лошадей и погнали за реку Салгир, где росли высокие сочные травы. «Без коня татарин беспомощен как дитя... — подумал Чиврано. — Предпринять бы ночную вылазку и пригнать табун в Кафу...» Этими мыслями он поделился с братьями Тривиджано, а рано утром, когда на стене появился начальник гарнизона, и с ним.
— Молодец! — похвалил Андреоло Стефано ди Фиораванти. — Не ошиблись мы в тебе, Чиврано, а то, что ты поведал мне, я возьму на заметку...
Начальник гарнизона подошёл к казу, уже надёжно укреплённому в стене, покачал его и удовлетворённо пожевал губами. Значит, ему и кузнецы, братья-разбойнички, тоже понравились...
Над станом монголо-татар клубился молочный туман, а на склоне горы Тебе-оба он был гуще, цвета пепла, и в разрывах его проглядывали белые юрты многочисленных жён золотоордынского хана.
В эту рань ещё спали, но бодрствовал сам Джанибек. В походе он приучил себя мало времени отводить на сон и часто, переодевшись в простой халат, обходил посты... Горе тому, кого он заставал спящим. Сопровождающие хана тургауды тут же набрасывали провинившемуся на шею скрученную из воловьих жил удавку... Порою постовой отдавал Аллаху душу, так и не проснувшись и не разобравшись, где явь, а где небыль...
Джанибек, взглянув на серые клубы тумана, поёжился, глубже запахнул полы халата и, дав знак возникшим как по команде тургаудам оставаться на месте, вошёл в шатёр. Проверять посты сегодня он раздумал... Свою любимую младшую жену Абике, разметавшуюся на ложе, он слегка подвинул и, раздевшись, лёг рядом.
Нехороший ему сегодня приснился сон. Как будто сын его, восемнадцатилетний Бердибек, которого он впервые взял в поход, прокравшись в его шатёр, опустил на его голову меч, но промахнулся, и лезвие впилось в грудь лежащей рядом Абике...
Джанибек повернулся к ней, привлёк к волосатой груди её нежное податливое тело, сильно прижался щекой к щеке Абике, которая уже проснулась, потом с каким-то остервенением набросился на неё, жадно утоляя свои внезапно возникшие дикие желания... Абике лишь поначалу постанывала, а потом стала вскрикивать, и тургауды у входа в шатёр, переглядываясь, понимающе заулыбались...
Насытившись, Джанибек откинулся на подушки, прислонённые к кереге, Абике встала, прошлась по шатру, взяла полотенце и вытерла со лба и груди повелителя густо выступивший пот.
— Абике, ты когда видела моего сына? — спросил Джанибек.
— Вчера Бердибек шёл за моей кибиткой и пытался заговорить со мной... Но я не промолвила ни слова.
— Хорошо... Ты будь осторожна. Его мать Тогай-хатун ненавидит тебя. Ты это знаешь?
— Знаю, повелитель.
— Я видел сон, нехороший сон... Ты будь осторожна, — снова повторил Джанибек. — Возле твоей юрты я удвою стражу... А на верховых прогулках тебя будет сопровождать со своими лучниками сотник Мамай. Это храбрый и умный воин. Он ровесник тебе и на пять лет старше Бердибека. Я давно приметил его и горжусь им. Думаю, что со временем он станет таким же, как мужественный темник Аксал или тысячник Бегич...
— Благодарю тебя, великий каан!
Теперь во время прогулок рядом с Абике находился сотник Мамай. На половину полёта стрелы скакали его верные воины, слегка тяготившиеся тем, что им, закалённым в битвах и привыкшим к звону мечей и сабель, приходилось выполнять постыдную роль тургаудов; да притом охранять какую-то женщину, пусть и ханшу, любимую жену великого каана.
Мамай и сам испытывал некоторое замешательство в душе от необычности теперешнего своего положения, но не показывал виду. Он охотно разговаривал с Абике на различные темы и, когда говорил, то прямо и дерзко смотрел в лицо повелительнице, отчего Абике смущённо опускала глаза: признаться, ей нравился этот статный черноволосый юноша. А узнав о том, что он происходит из далёкого княжеского рода татар, некогда живших на границе Поднебесной Империи[34] и родины Потрясателя Вселенной, Океан-хана, великого как океан[35], чьё имя не произносилось, потому что оно было недосягаемо для смертных, и ещё больше заинтересовалась новым начальником телохранителей.
Молодая Абике обладала восторженной натурой: её приводило в возбуждённое состояние многое: солнце, встающее из-за моря, куда отплывают с невольниками под белыми парусами генуэзские и венецианские корабли; горы, сплошь усеянные красными маками; бешеные скачки, которые устраивали потехи ради воины Мамая. Тогда она сама пришпоривала своего аргамака и мчалась, как ветер, по ровной долине у подножия Тебе-оба, потом вдруг резко осаживала коня и, обернувшись к молодому сотнику, заразительно смеялась. Глаза её лучились добрым внутренним светом, зубы жемчужно блестели, щёки пылали, — тогда Мамай с восторгом взирал на красоту своей госпожи. А иногда она была тиха и задумчива, словно вечерний цветок, готовый перед ночной темнотой закрыть свои лепестки. И Мамай тревожно смотрел на Абике, молча вопрошая: «Что с тобой происходит, моя повелительница?..» Но она молчала, нервно покусывая губы. «Может быть, она скучает по своей родине, по матери?» — раздумывал сотник, не смея спросить об этом свою госпожу, уже зная о том, что отец её, император Поднебесной Империи Шунь-ди (Тогон Темур), потомок Кубилая, последний монгольский хан, царствующий в Китае, не очень-то заботился о дочери, отданной в четырнадцатилетием возрасте в жёны хану Золотой Орды; Шунь-ди, ведшего рассеянный образ жизни, интересовали лишь живописные парады русского полка, который назывался длинным именем Сюан-хун-У-ло-се Ка-ху вей цинкюн — Вечно верная русская гвардия...
Абике и сама когда-то восхищалась этими парадами русских гвардейцев, которых доставил в Ханбалык[36] полководец Яньтемур. Их было ни много ни мало — две с половиной тысячи рослых, белокурых, голубоглазых красавцев...
Она рассказала о своём отце и этих парадах Мамаю и задала вопрос:
— А что в твоей жизни хорошо запомнилось?
— Звезды, — ответил Мамай.
— Какие звёзды? — не поняла Абике.
— Звезды на небе, которые светили мне в детстве через дырявую кошму. Мы ведь татары, и нам не полагалось иметь юрты, крытые хорошими войлочными кошмами, а если у кого они появлялись, то их тут же отбирали монголы...
Абике как-то странно взглянула на Мамая, глаза её сверкнули как у мусуки, но она быстро опустила их, и молодой сотник пожалел, что сказал ей эти слова. «Неужели донесёт Джанибеку?!» Но, слава Гурку, всё обошлось. Абике не рассказала об этом великому каану, и, может быть, потому, что ей понравился этот храбрый красивый юноша.
Убедившись в её порядочности, Мамай поведал ей родовое предание, которое гласило о том, как Повелитель Вселенной сварил в кипящих котлах татарских князей...
— О жестокости нашего великого предка мне много рассказывала бабушка, — сказала Абике. — Ещё будучи мальчиком, он убил своего сводного брата. За это на него надели цепи, а когда он вырос — деревянные колодки. Вот послушай...
Родное племя Темучина после смерти отца — вождя этого племени и знаменитого мергена — отказалось признать власть его девятилетнего сына. Тогда мать с четырьмя сыновьями и грудной девочкой покинула родной уртон и, погрузив в повозку войлочную юрту, отправилась к синеющим вдали холмам. По пути семья питалась кореньями степных трав и рыбой, которую ловили в реках Темучин и его сводный брат Бектер. Удочка у них была одна на двоих. Однажды они закинули крючок и, когда леска дёрнулась и огромный таймень оказался на берегу, возле пойманной рыбы разгорелась драка. Каждый из них хотел доказать, что это именно он первый поймал такую большую рыбину, чтобы потом похвастаться перед матерью и братьями. Бектер, в конце концов, овладел тайменем. Темучин решил отомстить ему, и дело тут не в отобранной рыбине, — сводный брат, одних лет с Темучином, был сильнее, и только он мог оспаривать его власть в семейной юрте.
И когда Бектер, удалившись однажды, что-то мастерил, Темучин стал незаметно подкрадываться к нему. Вот брат уже близко, Темучин натянул лук, с которым ходил на охоту, пропела стрела и пробила Бектеру грудь.
Как ты знаешь, Мамай, этот мальчик Темучин вошёл в историю как всемогущий Чингисхан, завоевавший нам землю от края и до края. Но теперь ты видишь, что первый его шаг к власти был сделан задолго до того, как он двинулся на завоевание мира...
Глаза Абике снова сверкнули как у мусуки. И Мамай, поклонившись, сказал ей:
— Вы должны гордиться своим великим предком, госпожа!
Но вдруг в глазах Абике пропал блеск, и она ничего не ответила на слова своего главного телохранителя. Она ведь знала и другое: Чингисхан ради той же власти не щадил и своих сыновей... Она снова притихла, вспомнив, что говорил Джанибек: «Ты будь осторожна...» И перед глазами у неё возникло коварное, как у Тайдулы, лицо старшей жены великого каана Тогай-хатун.
— Видимо, только беспощадной жестокостью люди добывают себе большую власть, — сказал Мамай и сам поразился обобщённости своих слов...
Эта беседа происходила у Бараньей головы — огромного валуна, похожего на голову барана и расположенного у основания горы Агермыш. И вдруг они услышали напевный звук серебряной трубы.
Джанибек созывал на военный курултай знатных мурз, темников, тысячников и сотников. Не раздумывая, Мамай вскочил на коня и поскакал к белой юрте великого каана. Абике, хорошо зная, что означает этот сигнал, покорно последовала за сотником.
На военном курултае все собравшиеся увидели, как взволнован хан Золотой Орды. Видимо, какая-то весть потрясла его. В глазах Повелителя полыхал огонь. Джанибек быстрым движением большого и указательного пальцев перебирал янтарные чётки, нанизанные на шёлковую нить.
— Я собрал вас, мои верные мурзы и военачальники, чтобы сообщить ещё раз о том, как лживы и коварны эти псы, служащие Иисусу Христу, — и он показал рукой с висевшими на ней чётками в сторону генуэзской крепости. — Один из моих воинов, который в день гибели двадцати наших братьев был в Кафе, сегодня рано утром близко подъехал к крепостной стене, увидел на ней солдат и в троих признал убийц. В прошлый раз, когда я требовал выдать их, консул уверил нас, что все они осуждены, закованы в цепи и высланы в Геную. Я не поверил ему, и мы решили привести войска к стенам Кафы.
Только немногие из мурз знали истинность этого решения — великому каану было наплевать на те двадцать загубленных жизней, он хотел приступом овладеть богатым генуэзским городом, чтобы разграбить его. Так что прав был помощник консула, говоря о том, что Джанибек ждал повода напасть на Кафу по примеру Таны.
И волнение Джанибека тоже было поддельным: подданные знали, что он в совершенстве обладал талантом актёра.
После пространной речи великого каана на военном курултае постановили снова затребовать убийц и для переговоров с генуэзским консулом послать трёх человек: Бердибека как представителя царствующего рода, одноглазого Бегича, многоопытного и мудрого мужа, и сотника Мамая.
Против Мамая возроптали некоторые мурзы и темники, но конец их недовольству положил Джанибек: ему самому нравился храбрый юноша, да, видимо, Абике много хорошего успела рассказать своему мужу о преданном молодом начальнике тургаудов...
Ордынских послов встретил у крепостных ворот начальник гарнизона Стефано ди Фиораванти с десятью аргузиями, которым был заранее отдан приказ провести их к консулу таким путём, чтоб те не видели приготовлений к осаде и расположения войск.
В кабинет к консулу ордынцы прошли мимо четырёх телохранителей, стоящих у наружных дверей в ярких красных плащах, с длинными мечами, воткнутыми в пол остриями возле ног, с алебардами, закинутыми за спину.
Готифредо ди Зоали вместе с помощником, которому надлежало сегодня быть и переводчиком, радушно встретили послов; Мамай и Бегич поклонились консулу, а Бердибек лишь слегка кивнул. По богатому одеянию и сабельным ножнам, гордому виду консул понял, что перед ним посол не из простых мурз. А узнав, что он — царевич, сын великого каана, Готифредо в свою очередь счёл нужным склонить перед ним голову и пригласить всех за стол, на котором стояли вина и разложены всевозможные закуски.
Пожалуй, впервые Мамаю приходилось пить и есть, сидя на стуле, а не на ковре, скрестив ноги. Но Бердибек с Бегичем уже где-то приобрели этот навык и уверенно взялись за ножи и вилки. Мамай последовал их примеру, но вилка выскальзывала из его пальцев, — это заметил консул и слегка усмехнулся уголками губ. Молодого сотника сразу же заинтересовал раскрашенный в голубой, жёлтый и зелёный цвета большой шар на железном острие, стоящий в углу комнаты на столике из слоновой кости. Пока не говорили о деле, поглощая кушанья, и помощник, уловив любопытные взгляды юноши в сторону глобуса, подошёл к шару, крутанул его и стал объяснять, что это такое. Это — земля, синим цветом обозначены моря и океаны, жёлтым — горы, зелёным — долины. И тогда вспомнились Мамаю слова Абике о том, что её великий предок Чингисхан завоевал для своих потомков землю от края и до края... Подумал: «Хватило ли бы у меня сил одолеть такой путь на своём аргамаке?.. А у Бердибека?.. Ведь он наследник великой ханской власти в Золотой Орде... Бердибек моложе меня, а я сильнее его, я — воин, я участвовал во многих битвах. Но и он тоже... — возразил сам себе Мамай. — К тому же Бердибек — чингизид, царевич!» — Мамай взглянул на сына великого каана. Тот медленно потягивал из хрустального кубка вино и исподлобья наблюдал за радушным весёлым хозяином.
Настала минута решать дела. Положили на стол ножи и вилки и встали. Заговорил Бегич и передал постановление военного курултая.
— Мы уже доводили до сведения его светлости, великого хана Золотой Орды Джанибека, что убийц осудили, заковали в цепи и отослали в Геную.
— Но наш воин, который был в тот день в Кафе, когда погибли двадцать человек из Орды, узнал трёх убийц, стоящих на крепостной стене... — сказал Бегич.
Мамай насторожился. А консул и помощник понимающе переглянулись.
— Этого не может быть, — заверил Готифредо ди Зоали. — Нами получено известие, что те корабли, на борту которых находились убийцы, благополучно достигли берегов солнечной Генуи, и теперь тюремщики занимаются преступниками.
— Значит, как мы понимаем, вы не хотите выдать их нам? — спросил Бегич.
— Я вижу, ты храбрый, доблестный и умный воин, потерявший в битвах глаз, и должен понять, что я говорю правду... А почему молчит царевич? — обратился консул к Бердибеку. — Может быть, он что-то скажет?
— Да, скажу... Я не верю тебе, консул. Наш воин не мог ошибиться!
— Так надо было вам захватить его с собой, и мы бы вместе отправились на то место, где он увидел убийц. Я уверен, что там бы их не оказалось...
Бегич, Бердибек и Мамай смекнули, что над ними просто издеваются и, поблагодарив за угощение, удалились.
После этого консул предупредил помощника:
— Скажи Стефано, чтоб этот Чиврано и два брата-кузнеца не показывались днём на крепостной стене до самого начала штурма. А он начнётся не сегодня завтра. Всё ли готово к его отражению?
— Всё, ваша милость, — ответил помощник.
Когда послы передали этот разговор Джанибеку, тот пришёл в ярость. И праведный гнев его на этот раз не был поддельным. Дождавшись ночи, он приказал готовить через рвы, наполненные водой, проходы к крепостной стене и к её северным и восточным воротам. Для этого надсмотрщики согнали не только рабов, но и женщин, и жителей окрестных сёл, не успевших укрыться в Кафе. Им повелевалось при свете факелов таскать камни, обломки деревьев, хворост, траву, солому, землю из неподалёку расположенных тавроскифских курганов и всё это сбрасывать и ссыпать во рвы.
Чиврано и братья Тривиджано, которым разрешалось теперь только ночью появляться на стене, вдруг увидели, как разом вспыхнули внизу в ордынском лагере тысячи и тысячи костров и смоляных факелов. Вот они начали перемещаться в сторону курганов, леса, к подошвам гор Тебе-оба и Агермыш и обратно; заскрипели колеса арб, заревели быки и заржали лошади.
— Что они там задумали? — с тревогой спросили кузнецы.
— Терпение, братья, — ответил Чиврано. — Сейчас узнаем.
И вот огни факелов вскоре приблизились ко рву, и послышался первый всплеск воды.
— Готовят проходы! — воскликнул Чиврано. — Бейте в колокол, поднимайте гарнизон.
Вскоре с крепостной стены полетели сотни и тысячи стрел. Но, несмотря на это, смоляные факелы не гасли, наоборот, чем больше посылалось стрел, тем больше становилось огней. Ордынцы подняли на ноги теперь не только стариков, способных передвигаться, но даже детей. В дело включились и боевые тысячи, состоящие из алан, кабарды, черкесов, булгар, мордвы и черемисов.
Гибли под меткими выстрелами сверху из луков и алебард, но сыпали землю и бросали во рвы всё, что попадётся под руку. И ничто уже не могло остановить этих людей, включившихся в адскую работу.
Свистели бичи надсмотрщиков, гуляли по спинам зазевавшихся, а если кто из местных жителей пытался удрать, его тут же настигали стрелы ордынцев, которые полукружьем оцепили уртон и места, откуда брались материалы для сооружения проходов.
Когда занялась заря, взору защитников крепости открылась ужасающая картина: во рву были навалены тысячи мёртвых, среди которых находились и дети, столько же неподвижных тел лежало и на широких земляных насыпях, уже воздвигнутых через рвы.
Возле мёртвых чадили смоляные факелы, некоторые ещё догорали; державшие эти факелы, видимо, погибли совсем недавно, перед самым рассветом...
Немного успокоившись, ордынцы предприняли штурм.
Заработали метательные машины, бросая через стены горшки с зажигательной смесью. В городе начались пожары, но их тушили жители, уже готовые к этому.
Вскоре ордынцы выкатили на деревянных колёсах обитые железом тараны с укреплёнными сверху крышами. Под ними располагались хорошо вооружённые воины. Рабы толкали тараны снаружи, за ними ещё бежало десятка четыре невольников. Когда одни были побиваемы стрелами, на их место заступали другие. Вот первый таран миновал насыпь, уже вплотную приблизился к северным воротам, и рабы начали раскачивать с железным наконечником бревно из ясеня длиной в пятьдесят локтей, подвешенное на цепях к верхней перекладине.
Наконец-то наконечник соприкоснулся с железными воротами, и при каждом ударе стал раскатываться гул. Но тут на крышу тарана пролилась из каза кипящая смола, ошпарила стоящих снаружи; с воплем разбежались те, кто мог после этого двигаться, а сварившиеся заживо остались лежать.
Ещё поток кипящей смолы опрокинулся на таран, а на крышу полетели брёвна и камни. Огромный валун пробил её, покалечил двух рабов и убил вооружённого ордынца. Но бревно с железным наконечником продолжало раскачиваться и наносить гулкие удары по воротам...
А тем временем темники, тысячники и сотники погнали воинов со связанными лестницами на приступ крепостных стен.
Выкрикивая боевые ураны, созывая своих, они ринулись через насыпанные проходы, ещё по пути погибая от стрел кафского гарнизона.
На высоком холме стоял великий каан и в окружении знатных мурз наблюдал за происходящим. Вот в поле его зрения попал воин в шлеме с белым тюрбаном, стройный и ловкий, который первым вскочил на ступеньку лестницы, уже прислонённой к стене, и быстро начал взбираться, перебирая левой рукой; правой он держал обнажённую саблю.
— Кто такой? — спросил Джанибек.
Один из мурз хорошо всмотрелся и ответил:
— Это сотник Мамай, повелитель.
У Джанибека по-доброму сверкнули глаза. Но Мамаю и его воинам не удалось достичь зубчатого верха, лестница была сброшена, и некоторые из воинов чуть не сломали шеи. Мамай полетел в воду возле самой стены, выплыл и приказал отступить, рассредоточиться и прицельно стрелять из луков по стоящим на стене солдатам.
Другим сотням и тысячам тоже не удалось наскоком ничего сделать, штурм стал ослабевать, и тут прозвучал длинный сигнал серебряных труб: великий каан приказывал отходить...
Несколько искорёженных таранов осталось на месте. Рабы были убиты или сварены кипящей смолой, а оставшиеся в живых воины разбежались. Как только начало смеркаться, генуэзцы распахнули ворота и заволокли машины в крепость: брёвна с железными наконечниками теперь можно использовать как гигантские копья, перед которыми не устоит ни одна, пусть и покрытая железом, крыша тарана.
Вечером в белой юрте Джанибека снова состоялся военный курултай, на котором решили ещё раз предпринять штурм крепости.
Над тысячами костров висели чугунные казаны, где варилась баранина. Возле них на корточках сидели женщины и дети. Походные муэдзины громко призывали Аллаха даровать ордынцам победу, шаманы в сотнях кабарды и черкесов били в бубны и кружились в безумных танцах.
Но вот огромный лагерь стал постепенно затихать. Один за другим гасли костры, и вскоре лишь круглая луна (стояло полнолуние) освещала лица рабов, спящих прямо на земле, и тех горемык, у кого не было собственной юрты. В ночном, за рекой Салгир, не ржали, лишь тихо фыркали стреноженные лошади, будто тоже предчувствуя второй штурм.
Но второго штурма не случилось...
В разгар первого, когда братья-кузнецы Паоло и Мауро опрокинули на головы осаждающих очередной каз с кипящей смолой, а потом с помощью Андреоло Чиврано оттолкнули копьями от стены лестницу, облепленную ордынцами, словно ветка виноградинами, в проходе между зубчатых кладок появился вестовой, одетый в блестящие латы, как и все сражающиеся, в шлеме, на вид юнец. Рукоятью меча он тронул за плечо Чиврано, тот обернулся и, вглядевшись в юнца, воскликнул в душе: «Дева Мария, да это же девушка!»
Большие, цвета грецкого ореха глаза сияли на её прекрасном лице, и Чиврано смутился на миг, оттого-то грубо спросил:
— Чего хочешь?
— Велено тебе и вот им, — вестовой (вестовая) ткнул тоже рукоятью меча в сторону братьев Тривиджано, — прибыть к начальнику гарнизона. Да поторапливайтесь!
— Ишь, раскомандовалась! — в запале прикрикнул Андреоло, а у вестовой сразу запылали щёки, потому как этот стройный красивый юноша сразу угадал в ней, несмотря на одежду воина, девушку.
И видя, как она пришла в замешательство, Чиврано расхохотался и громко объявил:
— Ну раз меч и латы носят у нас женщины, значит, и чёрт нам не страшен, не то, что ордынец!
Тугодумы-братья, ещё не догадавшись, что вестовой — девушка, непонимающе уставились на Андреоло, а тот хлопнул их по стальным плечам и воскликнул:
— Вперёд! Следуем за прекрасным гонцом, друзья.
Стефано ди Фиораванти встретил их радостно.
— Тараны ордынцев почти все сожжены и разбиты, так что солдаты на крепостных стенах могут обойтись и без вас, — не то в шутку, не то всерьёз сказал начальник. — Здесь вы мне нужны, — и, перехватив любопытный взгляд Чиврано в сторону своего гонца, засмеялся. — Это дочь моя... Чтобы не брать в вестовые настоящего воина и не уменьшать число защитников крепости, мои поручения выполняет Мидия. К тому же мечом и луком она владеет как амазонка.
А девушка сняла с головы шлем, и её золотые волосы густо рассыпались по блестящим латам.
— А теперь о деле, — заговорил Стефано. — Вашу идею угнать ночью ордынский табун я принимаю! Тем более сделать это будет несложно. Но я хочу большего... Мы должны ещё и атаковать лагерь Джанибека. После штурма, обессиленные, они будут спать как сурки. А я припас свежие боевые сотни, — начальник гарнизона подвёл Чиврано и братьев к южной стене крепости, которая выходила к морю. — Видите, как они грузятся со своими лошадьми в дощаники. Ты, Чиврано, разбойник, хорошо знаешь окрестности, со своими друзьями будешь проводником аргузиям... Сейчас вы поплывёте вниз, к берегу пристанете напротив пещеры Лисий хвост. Затаитесь там и ждите ночи. Я приказал своим начальникам сотен обвязать копыта лошадей мягкой кожей, и как только в селении Солхат[37] зажгутся светильники и на мечети Узбека[38] пропоёт муэдзин, вы трогаетесь в путь... Ты и твои друзья должны незаметно провести моих воинов мимо озера Аджиголь и оказаться в тылу у ордынцев. Как действовать дальше, знают мои начальники... С Богом!
— Отец, я хочу тоже с ними.
На удивление присутствующих Мидии долго не пришлось уговаривать Стефано ди Фиораванти.
— Хорошо, дочка. Андреоло Чиврано! — торжественно произнёс начальник кафского гарнизона. — Ты отвечаешь за её жизнь. В противном случае я отниму жизнь у тебя: твоя голова слетит с плеч на площади Кафы...
Отплывающим от пристани, находящимся на дощаниках и кораблях, ещё долго слышался ужасный рёв штурма; что-то адское было в нём, заставляющее стыть в жилах кровь: дикие крики умирающих, громкие стоны раненых, жуткие вопли обожжённых кипящей смолой, гулкие удары таранных брёвен и огненные всплески над крепостью в уже начинающем вечереть небе.
Когда сам человек становится непосредственным участником битвы или штурма, ему легче... Тогда все эти ужасы как бы обходят его стороной, потому что он нацелен на защиту своей жизни, а значит, на убийство врага. Его сознание тогда как бы отключается наполовину, а может, и больше, чем наполовину; он тогда многое не слышит и не ощущает... А сейчас...
— Скорей, скорей! — погоняли гребцов. — Подальше от этого кровавого места.
Чиврано посмотрел на Мидию: она стояла, прижавшись плечом к мачте, и была удивительно спокойна. «Действительно — амазонка!» — с восхищением подумал Андреоло.
Подошли братья Тривиджано, обратились к другу:
— Андреоло, до того как приехать торговать в Кафу, ты в Генуе приобрёл немало знаний. Скажи, о какой такой амазонке, которая владеет мечом и луком, говорил начальник гарнизона?
— А вы у неё спросите, — посоветовал Андреоло и кивнул в сторону Мидии. — Она скажет, а может, и покажет, как владеет...
Паоло и Мауро приблизились к девушке, заговорили. Она улыбнулась, выхватила из колчана стрелу и выпустила её из лука в пролетающую над мачтой чайку. Стрела точно пронзила её, и чайка окровавленным комком плюхнулась на палубу. Потом Мидия стремительным движением правой руки выдернула из ножен меч и пошла с ним на Мауро. Тот вначале опешил, но потом обнажил и своё оружие, и они начали наносить друг другу удары...
На корме судна сгрудились матросы и с удивлением наблюдали за этим необычным зрелищем. Девушка вначале ловко отражала атаки кузнеца, но потом сама пошла в наступление. Она легко, грациозно, словно танцуя, забегала то слева, то справа, а тот, здоровяк, привыкший держать кувалду, как-то неуклюже стал пятиться назад и, наконец, споткнувшись о канатную бухту, полетел вверх тормашками под общий хохот матросов.
Мидия победно обвела всех взглядом, задержала его несколько дольше на Андреоло Чиврано. «Вот я какая!» — говорил её надменный вид.
Когда братья снова подошли к Чиврано, тот похлопал по широкой груди Мауро и со смехом сказал:
— Вот такая она амазонка!.. Давайте, присядем. И слушайте... В истории было немало случаев, когда женщины выступали в роли воительниц. Древнегреческий историк Диодор Сицилийский писал, что эти женщины жили на границах обитаемого мира. Их мужчины проводили дни в хлопотах по домашнему хозяйству, выполняя распоряжения своих жён-амазонок, но не участвуя в войнах или управлении, как свободные граждане. Когда рождались дети, заботу о них вручали мужчинам, которые взращивали их на молочной жидкой пище. Девушкам прижигали груди, потому что они мешали во время битвы...
— Может, и у неё? — спросил Паоло.
— А ты иди — проверь... — огрызнулся опозоренный Мауро.
— Ладно, не ссорьтесь, — успокоил братьев Чиврано. — А вот другой историк араб Абу-Обейд аль-Бакри прямо говорил, что город женщин находится на запад от русов и что они владеют многими невольниками. От них и беременеют. Когда какая-нибудь из женщин родит сына, то она его убивает, а девочек оставляют у себя. Они ездят верхом, лично участвуют в битвах, отличаются смелостью и храбростью. Жили амазонки и здесь, — Чиврано ткнул рукой в проплывающий мимо крымский берег.
— О чём так хорошо беседуете? — вдруг над их головами раздался звонкий милый девичий голос.
— Об амазонках...
— Не забудь поведать им историю любви Тезея и Антиопы, о которой писал Плутарх, — вставила Мидия и хитро взглянула на Андреоло...
— Нет уж, поведай её сама... Теперь за твою жизнь я отвечаю головой и лучше спущусь-ка вниз острить меч...
Мидия приступила к рассказу, и вот что узнали братья-кузнецы.
...Понт Эвксинский — так звалось в те времена Чёрное море. К его берегам и причалил однажды корабль Тезея, сына афинского царя Эгея. Вскоре стало известно, что здесь обитают одни лишь женщины, и Тезей со своими друзьями отправился к ним в гости.
Увидев царицу амазонок Антиопу, он влюбился в неё сразу же. Сильный красивый юноша тоже приглянулся царице. В беседе с ним она спросила, на чём они добрались до её владений.
— На корабле, — ответил Тезей и пригласил Антиопу к себе. Когда она прибыла и стояла на палубе, восхищаясь белыми мачтами, царевич обратился к ней:
— О, прекрасная, пойдём вниз, я покажу тебе внутренние покои...
Он незаметно подмигнул капитану и, как только они скрылись в дверях каюты, капитан приказал поднять паруса. Ветер быстро погнал корабль.
Амазонки, стоявшие на берегу, поняли коварство греков и подняли шум, но царица уже не могла слышать их крики.
Когда Антиопа поднялась на палубу, она увидела со всех сторон море. Плутарх не говорит, что сказала в тот момент царица Тезею... Но потом и она полюбила его так же крепко, как и он её.
А между тем амазонки решили выручить свою царицу и отправились в поход на Афины. Через долгие месяцы пути они оказались у городских стен и принялись штурмовать их. Каково же было удивление, когда они увидели среди осаждённых свою царицу, которая сражалась против них рядом с Тезеем. Амазонки разразились воплями ярости. Теперь они захотели наказать свою царицу. Ещё ожесточённее они бросались в бой, но силы оказались неравными, и амазонки вынуждены были пойти на перемирие. Оставшихся в живых афинский царь отпустил домой, в Причерноморье. Мёртвых с почестями похоронили, а место, где нашли они своё вечное успокоение, назвали Амазонией.
— Будучи с отцом в Афинах, я видела на северной стороне Парфенона барельефы, на которых изображены бородатые воины, отбивающиеся от вооружённых всадниц. Это — память об амазонках, некогда штурмовавших Афины[39], — заключила свой рассказ Мидия.
Капитаны головных судов уже стали причаливать к берегу. Старались не шуметь. Тихо спустили трапы, вначале по ним провели лошадей, копыта которых по приказу Стефано ди Фиораванти были обмотаны мягкими кожами. Потом на берег потекла пехота.
На небе уже появилась круглая луна.
По совету отца Мидии затаились в расщелинах скал и в пещере Лисий хвост. И как только дозорные доложили, что зажглись светильники в домах селения Солхат и муэдзин с мечети Узбека восславил Аллаха, Чиврано и братья-кузнецы повели войско к озеру Аджиголь.
Луна проливала свет на людей, закованных в латы, на коней, бесшумно ступавших по известковому предгорью; металлические бляхи уздечек и стремена тоже обмотали полосками материи, — только и слышно было одно лишь утробное лошадиное хеканье.
А потом луну закрыли тучи, и стало темно — природа в эту ночь явно находилась на стороне генуэзцев. Но Чиврано уверенно вёл войско и при полной темноте.
Обогнув озеро Аджиголь, все увидели, что постовые огни ордынцев оказались позади. Значит, свежие отборные сотни аргузиев точно зашли в тыл монголо-татарам.
Начальник тылового отряда поделился с Чиврано планом боевого нападения на лагерь ордынцев, сейчас устало раскинувшийся на две римские мили[40].
Их задача — стремительным броском врубиться в него, и, когда начнётся избиение, тогда распахнутся сразу трое ворот и из-за крепостной стены выскочат всадники. По проходам через рвы («Ах, как хорошо, что они засыпали их!» — воскликнул начальник тылового отряда. «На погибель свою!» — добавил Андреоло) они прорвутся к лагерю уже с другой стороны. Таким образом ордынцы окажутся зажатыми в клещи.
Братья-кузнецы, ехавшие рядом и слышавшие этот разговор, понимающе засмеялись: им ли не знать, что это такое — быть зажатыми в клещи?!
...А тут луна освободилась от туч, ярким светом полыхнуло, и один из постовых, стоявший возле скопления юрт и увидевший перед собой чёрных всадников, хотел было ударить в барабан, чтобы поднять тревогу, но голова его слетела с плеч и, окровавленная, упала в известковую пыль.
Ринулись конные аргузии вперёд, подняли неимоверную панику в стане врага, а ошеломлённых недобитых ордынцев жестоко приканчивали пешие.
Чиврано летел за белым конём Мидии, которая на ходу умело поражала монголо-татар из лука, и не столько рубил мечом и посылал стрелы, сколько следил, как бы она не попала в засаду. Паоло и Мауро скакали рядом.
«И навязалась же ты на мою шею!» — зло вспархивали мысли в разгорячённой голове Андреоло.
Потом он увидел обгоняющий их усиленный отряд аргузиев, который устремлялся в сторону белых юрт. Смекнув, что там должен находиться сам великий хан Золотой Орды, Мидия, Чиврано и братья Тривиджано увязались за ним.
И снова, как днём, воздух наполнился адским шумом сражения: криками, стонами, призывами о помощи, проклятиями, — но теперь это сражение таковым было назвать нельзя, — происходила беспощадная резня ордынцев; и она усилилась во сто крат, когда из трёх ворот вырвались на бешеных конях остальные отряды кафского гарнизона.
...Мамай быстро организовал свою сотню и ринулся к юртам, где находились жёны Джанибека и где в одной, небольшой, с золотым полумесяцем, вечером он видел Абике, которая сегодняшнюю ночь проводила не у хана, а у себя дома.
Но доскакать ему не дали: вдруг справа в его сотню врезались с длинными мечами аргузии, завязалась драка, и перед глазами Мамая возник всадник на белом коне, почти юнец, и сотник подумал, что он очень похож на девушку. Мамай хватил саблей наотмашь, но промахнулся, — тут его закружило, словно он попал в какой-то огненный ком, и выбросило уже у белых юрт. Сотник хлестнул плёткой обезумевшего от страха своего же воина, который попёр на него, и показал в сторону маленькой юрты. Тот сразу очнулся, сообразил что к чему.
Вскоре вокруг юрты образовалось плотное кольцо, но в одном месте его прорубили, и там снова бился этот отчаянный юнец на белом коне.
Слыша рядом крики и звон мечей и сабель, Абике обхватила голову руками и закрыла глаза. Верная рабыня прижала свою повелительницу к груди; так, застыв, они хотели переждать всё то ужасное, что творилось снаружи. Но вот рабыня вскрикнула, Абике открыла глаза и увидела, как верх юрты поехал в сторону, ещё чуть-чуть и они окажутся погребёнными под кереге; Абике вскочила, распахнула полог и... тут её настигла смерть. Перед глазами Мамая снова возник этот юнец, похожий на девушку, который спустил с тетивы лука стрелу, и она ударилась в шею Абике...
Сотник взревел от ярости, и, если бы не Чиврано, успевший нанести белому жеребцу удар плёткой такой силы, что у того вздулся на крупе рубец, и заставивший коня в длинном прыжке вынести из этой свалки хозяйку, лежать бы Мидии рядом с младшей женой хана.
Жеребец, обезумев от боли, понёсся к крепости, не разбирая дороги. Андреоло и братья кинулись ему вослед. Лишь у рва остановились.
Мидия, всё ещё тяжело дыша, спросила:
— Видно, очень знатная была особа, которую я порешила?
— Только на юрте любимых жён великого хана красуется золотой полумесяц, — ответили братья.
Дочь главного аргузия, как тогда, на корабле, обвела всех победным взглядом. На этот раз, чтобы не встречаться с ним, Андреоло опустил голову...
Вылазка генуэзцев увенчалась полным разгромом ордынцев.
«Побито было до 5000 татар, и Джанибек запросил мира...» — повествуют арабские источники. Из них мы далее узнаем, что мир был заключён на выгодных для кафян условиях. Хан обязался уплатить все понесённые генуэзцами убытки. Но вскоре мир был нарушен им. В 1345 году он снова пришёл под стены Кафы с войском, гораздо многочисленнее, нежели ранее.
Теперь уже не надеясь на свои силы, генуэзский консул обратился с просьбой о помощи к папе Клименту VI, устроившему в то самое время крестовый поход против турок.
Папа откликнулся на просьбу и написал письмо Гумберту II, дофину Виенскому, главному начальнику армии крестоносцев, в котором убеждал его подать помощь осаждённой Кафе; в другом письме папа обращается с той же целью к генуэзцам, «где бы они ни находились». Климент VI в вознаграждение за понесённые генуэзцами военные издержки со своей стороны «жалует разные милости» и дозволяет им вести торговлю с Вавилонским султаном, предоставляя право ввозить товары, которые были запрещены прежними папами. В благодарность за такое участие одну из крепостных башен жители Кафы назвали башней папы Климента...
Но Гумберт II, дофин Виенский, воинское подкрепление в Кафу так и не прислал. И Джанибек, наверное бы, эту крепость в конце концов одолел, если бы ему не помешала чума...