Эрагон был глубоко потрясен. Мало того, что его окружали стены этого фантастического зала, созданного живыми деревьями, а за этими стенами раскинулась совершенно сказочная страна; мало того, что перед ним стояла сама королева эльфов, так еще и Арья оказалась принцессой! С одной стороны, ничего удивительного в этом он не находил: в ее повадке всегда чувствовалась некая особая властность и гордость. И все же ему было страшно жаль, что это так, ибо теперь между ними возникла новая, непреодолимая преграда, а ведь он уже надеялся, что сможет со временем разрушить все то, что их разделяло прежде. Он тут же вспомнил пророчество Анжелы о том, что полюбить ему суждено женщину благородного происхождения. Но того, что принесет ему эта любовь – счастье или горе, – Анжела не знала.

Он чувствовал, что и Сапфира удивлена, хотя, скорее, удивлена приятно.

«Оказывается, мы путешествовали в обществе августейшей особы, даже не зная об этом», – заметила она.

«Интересно, почему она это скрыла?» – спросил Эрагон.

«Возможно, это было связано с грозившей ей опасностью».

– Имиладрис Дрёттнинг, – почтительно сказала Арья и снова поклонилась.

Королева отстранилась от нее так резко, словно ее укусила змея, и, закрыв лицо руками, повторила на древнем языке:

– О, дочь моя, как же я была к тебе несправедлива! С тех пор как ты исчезла, я не могла ни есть, ни спать. Меня измучили мысли о твоей судьбе, я боялась, что больше никогда тебя не увижу. Какая ужасная, жестокая ошибка! Как я виновата перед тобой! Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

По толпе придворных пролетел шелест изумления.

Арья долго молчала. Потом сказала:

– Целых семьдесят лет я жила и любила, сражалась и убивала, но ни разу даже не поговорила с тобой, мать моя. Мы, конечно, живем очень долго, но даже и для нас семьдесят лет не такой уж маленький срок.

Имиладрис резко выпрямилась и гордо вздернула подбородок. Эрагон видел, что она вся дрожит.

– Я не могу изменить прошлое, Арья, как бы мне самой этого ни хотелось.

– А я не могу забыть того, что мне пришлось пережить.

– Ты и не должна забывать. – Имиладрис сжала руки дочери. – Я люблю тебя, Арья. Ты – это все, что у меня есть. Ты можешь, конечно, уйти, если считаешь нужным, но я должна сказать, что прежде хотела бы помириться с тобой.

Эрагон затаил дыхание; он боялся, что Арья или вообще не ответит, или, что еще хуже, отвергнет предложение королевы. Она явно колебалась. Потом опустила глаза и едва слышно сказала:

– Нет, мама. Я не уйду.

Имиладрис неуверенно улыбнулась и снова обняла дочь. На этот раз и Арья тоже обняла мать. На лицах собравшихся эльфов сразу расцвели улыбки.

Белый ворон подскочил на своей перекладине и прокаркал:

– И на двери написал то, что каждый в доме знал: «Друзья и подруги! Любите друг друга!»

– Помолчи, Благден, – сказала ворону Имиладрис. – Не всем хочется слушать твои жалкие вирши. – И королева повернулась к Эрагону и Сапфире. – Прошу извинить меня – я вела себя невежливо по отношению к вам, нашим главным гостям.

Эрагон коснулся пальцами губ и совершенно немыслимым образом вывернул правую руку перед грудью, как его учила Арья.

– Имиладрис Дрёттнинг. Атра эстерни оно тельдуин, – сказал он, не сомневаясь, что в данном случае ему полагается говорить первому.

Королевский ворон от удивления широко раскрыл глаза, но промолчал.

– Атра дю эваринья оно варда, – ответила Имиладрис.

– У натра морранр лифа унин хьярта онр, – завершил Эрагон ритуальное приветствие, заметив, как поразило эльфов то, что он знаком с их обычаями. И услышал, как Сапфира мысленно повторяет его приветствие, обращаясь к королеве.

Выслушав ее, Имиладрис спросила вслух:

– Как твое имя, дракон?

«Сапфира».

Лицо королевы вспыхнуло радостью узнавания, однако она лишь кивнула драконихе и промолвила:

– Добро пожаловать в Эллесмеру, Сапфира! А как твое имя, Всадник?

– Эрагон. Меня еще прозвали Губителем Шейдов, ваше величество. – На этот раз по устам придворных явственно пробежал шепоток; даже Имиладрис, похоже была потрясена.

– Ты носишь могущественное имя, – тихо сказала она. – Мы редко даем его нашим детям… Добро пожаловать в Эллесмеру, Эрагон, Губитель Шейдов! Мы долго ждали тебя. – Она перешла к Орику, поздоровалась с ним, задала ему несколько вопросов и вернулась на трон, зябко кутаясь в плащ. – Судя по тому, что ты, Эрагон, явился сюда всего через несколько месяцев после того, как яйцо Сапфиры было украдено, а также видя это кольцо, что у тебя на руке, и меч, которым ты опоясан, я догадываюсь, что Бром умер, не успев завершить твое обучение. Я бы хотела услышать всю твою историю целиком, включая смерть Брома и твою первую встречу с моей дочерью или ее первую встречу с тобой. Кроме того, я бы хотела узнать поподробнее о твоей миссии в Эллесмере, гном Орик, и о твоих приключениях, Арья, после того, как ты попала в засаду.

Эрагон уже столько раз все это рассказывал, что ему не составило труда еще раз пересказать свою историю королеве эльфов. В некоторых случаях, когда ему изменяла память, Сапфира дополняла его весьма точными описаниями, а порой он просто предоставлял ей возможность продолжать повествование. Под конец Эрагон вытащил из заплечного мешка свиток Насуады и вручил его Имиладрис.

Она взяла свиток, надломила печать и развернула пергамент. Прочитав послание, она вздохнула, на минутку прикрыла глаза, словно от боли, и сказала с искренним сожалением:

– Теперь я понимаю истинную глубину своего безумного поступка! Мои страдания могли бы закончиться гораздо раньше, если бы я не вывела свои войска и не отказалась принимать посланцев Аджихада, узнав, что Арья попала в засаду. Мне вообще не следовало винить варденов в ее гибели. Для такой старой женщины я вела себя просто глупо.

Вокруг все молчали; никто не осмеливался ни согласиться с королевой, ни опровергнуть ее слова. Призвав все свое мужество, Эрагон спросил:

– Но поскольку Арья вернулась живой, согласишься ли ты теперь помогать варденам, как когда-то? Иначе Насуаде не выстоять, а ведь я принес ей клятву верности.

– Моя ссора с варденами – это пыль, унесенная ветром, – сказала Имиладрис. – Не тревожься, Эрагон. Мы станем помогать им и даже больше, чем прежде, благодаря вашей победе над ургалами. – Она чуть наклонилась вперед и посмотрела ему прямо в глаза. – Ты дашь мне кольцо Брома, Эрагон? – (Без колебаний он снял с пальца кольцо и протянул его королеве.) Имиладрис бережно взяла кольцо и сказала: – Тебе не следовало носить его, Эрагон, поскольку предназначалось оно не для тебя. Однако же ты оказал такую помощь варденам и моей семье, что я отныне считаю тебя другом эльфов и в знак нашей дружбы дарю тебе это кольцо, и теперь все эльфы, куда бы ты ни пошел, будут знать: тебе не только можно доверять, но и нужно оказывать всяческое содействие.

Эрагон поблагодарил ее и снова надел на палец кольцо, а королева не сводила с него проницательных глаз, словно что-то решая про себя. Эрагону казалось, что она наперед знает все, что он может сказать или сделать.

– Таких вестей, какие принес ты, – вновь заговорила Имиладрис, – мы не слыхали в Дю Вельденвардене уже много лет. Мы здесь привыкли к более медленному течению жизни, чем обитатели всей остальной Алагейзии, и меня тревожит, что вскоре там могут произойти весьма значительные перемены, а мы, возможно, не успеем даже узнать об этом.

– А как же мое обучение? – Эрагон бросил пытливый взгляд на сидевших у стен эльфов, пытаясь угадать, нет ли среди них Тогиры Иконоки, который во время сражения при Фартхен Дуре проник в его мысли и освободил от мертвящего воздействия Дурзы. Тогира Иконока также подвигнул Эрагона на путешествие в Эллесмеру.

– Все в свое время, Эрагон. Но я боюсь, наша наука не пойдет тебе впрок, ибо ты еще не успел восстановиться после нанесенной тебе раны и не научился преодолевать воздействие магии шейдов. Пока ты этому не научишься, ты будешь лишь тенью той надежды, которую мы лелеяли более ста лет. – В словах Имиладрис упрека почти не чувствовалось, и все же они нанесли Эрагону тяжкий удар. Он понимал, что она права. – Твоей вины в том, что все так сложилось, нет, и мне, поверь, очень больно говорить об этом. Но ты должен понимать и всю тяжесть твоей ответственности и… твоей теперешней неполноценности. Прости, если я обидела тебя, но это так.

И королева повернулась к Орику:

– Прошло немало времени с тех пор, как представители твоего народа переступали порог наших залов, гном. Эрагон-финиарель объяснил мне причину твоего здесь присутствия, но, может быть, ты хочешь что-либо добавить?

– Только передать приветствие от моего короля Хротгара и просьбу, в которой теперь уже нет нужды: возобновить взаимоотношения с варденами. Кроме того, я здесь, чтобы проследить, с должным ли уважением относятся у вас к тому договору, который с таким усердием ковал Бром.

– Мы держим свое слово вне зависимости от того, дали мы его на языке людей или же на древнем языке наших предков. Я принимаю приветствия Хротгара и прошу передать ему также самые наилучшие пожелания. – Сказав это, Имиладрис наконец посмотрела на Арью; Эрагон догадывался, что с первой минуты она только и мечтает о том, чтобы услышать ее рассказ. – Итак, дочь моя, что же выпало на твою долю?

И Арья принялась неторопливо рассказывать о своем пленении и долгом, мучительном заточении в Гиллиде. Сапфира и Эрагон, рассказывая об этом, сознательно избегали подробностей, опасаясь чем-либо ее оскорбить, но сама Арья, казалось, не испытывала в этом отношении ни малейших затруднений. Ее ровный, точно лишенный эмоций рассказ, как ни странно, пробудил в душе Эрагона тот же бешеный гнев, как и в тот день, когда он впервые увидел ее страшные раны. Эльфы слушали Арью в полном молчании, лишь руки их крепче сжали рукояти мечей, а лица превратились в высеченные из камня маски от сдерживаемого холодного гнева. Одна-единственная слеза скатилась по щеке Имиладрис, но и она не проронила ни слова.

Когда Арья умолкла, один из эльфов легкой походкой подошел по укрытой мхами, точно ковром, дорожке к Арье и промолвил:

– Я говорю от имени всех нас, Арья Дрёттнинг. Знай, что сердце мое пылает при мысли о том, какие испытания выпали на твою долю. Этому преступлению нет прощения, его нельзя смягчить или оплатить, и Гальбаторикс должен быть за это наказан. Кроме того, мы в неоплатном долгу перед тобой за то, что ты сохранила в тайне местонахождение наших городов. Мало кто из нас смог бы противостоять силе шейдов так долго!

– Благодарю тебя, Даатхедр-водхр, – промолвила Арья в ответ.

Затем снова заговорила королева Имиладрис, и голос ее вдруг зазвенел как колокол:

– Довольно! Наши гости устали; мы слишком долго говорили о мерзких злодеяниях, и я не позволю, чтобы такой прекрасный и радостный день был испорчен бесконечным обсуждением былых страданий. – Дивная улыбка осветила ее лицо. – Моя дочь вернулась! У нас в гостях молодые дракон и Всадник! Это непременно нужно отпраздновать как подобает!

Имиладрис встала, выпрямилась во весь рост, высокая и потрясающе красивая в своей алой тунике, и хлопнула в ладоши. Откуда-то сверху на королевский трон и на всех присутствующих посыпался настоящий дождь из цветов лилий и роз, падавших, точно крупные снежные хлопья, и наполнявших воздух дивным ароматом.

«А ведь она даже не прибегла к древнему языку!» – подумал Эрагон и заметил, что королева, воспользовавшись всеобщим приятным замешательством, нежно коснулась плеча Арьи и еле слышно прошептала:

– На твою долю никогда бы не выпало столько страданий, если бы ты послушалась моего совета. Я была права, когда протестовала против твоего решения принять иавё.

– Я имела полное право самостоятельно принять это решение.

Королева помолчала, потом кивнула и протянула руку.

– Идем, Благден.

Прошелестев крыльями, ворон перелетел со своего насеста на левое плечо королевы. Все присутствующие склонились в поклоне, когда она прошествовала через весь зал к уже распахнутым дверям, за которыми ее ждали сотни эльфов. Она сказала им несколько слов на древнем языке, но Эрагон ничего не понял, а эльфы радостно закричали в ответ.

– Что она им сказала? – шепотом спросил Эрагон у Нари.

Тот улыбнулся:

– Она велела открыть бочки с самым лучшим нашим вином и разжечь костры для приготовления пищи, ибо сегодня ночью мы будем пировать и петь. Идем!

Нари, схватив Эрагона за руку, потянул его вслед за королевой и ее свитой, уже удалявшейся меж мохнатых сосен и прохладных папоротников. Оказалось, что, пока они беседовали в тронном зале, солнце почти село, и весь лес был пронизан его янтарными лучами; травы и стволы деревьев сияли так, словно их покрыли каким-то золотистым маслом.

«Ты ведь понимаешь, не правда ли, – услышал Эрагон голос Сапфиры, – что король Эвандар, о котором упоминал Лифаэн, это, должно быть, отец Арьи?»

Эрагон споткнулся и чуть не упал.

«Ты права… – сказал он. – И это значит, что его убил то ли сам Гальбаторикс, то ли Проклятые».

«Ну да, преступления Гальбаторикса – как круги на воде».

Процессия остановилась на вершине небольшого холма; эльфы уже установили там длинный стол на козлах и расставляли вокруг него стулья. Весь лес кипел бурной деятельностью. В преддверии вечера по всей Эллесмере вспыхнули веселые огоньки, а неподалеку от пиршественного стола запылал огромный костер.

Кто-то передал Эрагону кубок из того же странного дерева, на которое он обратил внимание еще в Керисе. Он залпом выпил прозрачное питье и задохнулся: горячий напиток обжег ему горло. «Больше всего это похоже на сидр с медом, – решил Эрагон, – только странно – отчего это у меня стали так чесаться кончики пальцев и уши? И зрение словно каким-то чудесным образом прояснилось?»

– Что это за напиток? – спросил он у Нари.

– Это фёльнирв! – рассмеялся тот. – Мы делаем его из очищенного сока бузины и лунных лучей. При необходимости сильный человек может целых три дня странствовать, питаясь лишь этим напитком.

«Сапфира, тебе необходимо его попробовать!»

Дракониха понюхала питье, открыла пасть, и Эрагон вылил туда из своего кубка остаток фёльнирва. Глаза Сафпиры вдруг расширились, она завиляла хвостом и заявила:

«Вот это да! А больше у тебя нет?»

Ответить Эрагон не успел: к ним, топая, подошел Орик и проворчал, качая головой:

– Дочь королевы! Хотел бы я прямо сейчас сообщить об этом Хротгару и Насуаде! Клянусь, им было бы о-о-очень интересно!

Королева Имиладрис, усевшись в кресло с высокой спинкой, снова хлопнула в ладоши, и откуда-то появилось четверо эльфов, несших музыкальные инструменты – две арфы из вишневого дерева и набор тростниковых свирелей; четвертый же – вернее, четвертая, – не несла ничего, ибо это была певица, и она незамедлительно воспользовалась своим дивным голосом.

В ее веселой песенке Эрагон понимал примерно каждое третье слово, но и этого оказалось достаточно, чтобы заставить его улыбаться. В песенке говорилось об олене, который никак не мог напиться из озера, потому что сорока все время дразнила и отвлекала его.

Вдруг взгляд Эрагона упал на маленькую девочку, притулившуюся за спиной у королевы. Присмотревшись, он, однако, понял, что это совсем не девочка: ее спутанные волосы были не серебристыми, как у многих эльфов, а совершенно седыми, выцветшими от времени; лицо ссохлось и покрылось морщинами, напоминая сушеное яблочко. Он не мог бы назвать это существо ни эльфом, ни гномом, ни человеком. Когда «девочка» поглядела на него и улыбнулась, он, к своему ужасу, заметил у нее во рту ряды острых хищных зубов.

Певица умолкла, и паузу тут же заполнили арфы и свирели. К Эрагону то и дело подходили эльфы, желавшие лично его поприветствовать, а также – и он чувствовал, что это для них гораздо важнее, – поздороваться с Сапфирой.

Эльфы по очереди изящно раскланивались с ним, поднося пальцы к губам; Эрагон отвечал им тем же, без конца повторяя формулу древнего приветствия. Затем ему задавали несколько вежливых вопросов о совершенных им подвигах, но все же куда больше их интересовала Сапфира. Бром когда-то говорил Эрагону, что постороннему не полагается вести мысленный разговор с драконом без разрешения Всадника, и эльфы строго придерживались этого правила: все свои вопросы они задавали Сапфире вслух, а уж она потом отвечала непосредственно тому или иному эльфу.

Сперва Эрагон с радостью предоставил Сапфире возможность беседовать с ними, но вскоре ему это надоело, ведь на него самого эльфы внимания почти не обращали, а он уже привык ко всеобщему вниманию и уважению за то время, что они прожили у варденов. Грустно улыбнувшись, он заставил себя не слушать славословия эльфов в адрес Сапфиры и просто наслаждаться празднеством.

Вскоре над поляной поплыли дивные ароматы – эльфы разносили на подносах всевозможные кушанья и деликатесы, а также замечательно вкусный эльфийский хлеб, только что испеченный и еще теплый, и великое множество маленьких медовых пряничков. Почти все яства были приготовлены из овощей, фруктов и ягод. Преобладали ягоды. Их можно было встретить во всем – от супа из голубики до малинового соуса. Роскошный пирог с грибами, сдобренными тимьяном, шпинатом и коринкой, стоял рядом с просторной салатницей, полной мелко нарезанных яблок, пропитанных сиропом и пересыпанных земляникой.

Но ни мяса, ни рыбы, ни птицы Эрагон на столе так и не обнаружил. В Карвахолле и других селениях Империи мясо всегда считалось признаком благополучия и высокого положения в обществе. Чем больше у тебя золота, тем чаще ты мог позволить себе бифштекс или тушеную телятину. Даже в небогатых семьях старались, поддерживая репутацию, каждый день подавать к обеду мясо. Но эльфам подобная философия была чужда, а ведь они могли бы с легкостью охотиться, применяя магию.

Но за стол эльфы садились весело и с невероятным энтузиазмом, чем весьма удивили Эрагона. Имиладрис восседала во главе стола; ворон Благден по-прежнему сидел у нее на плече; старый Даатхедр занял место слева от нее, Арья и Эрагон – справа, а Орик – напротив них. Далее расположились остальные эльфы, включая Нари и Лифаэна. У дальнего конца стола эльфы положили для Сапфиры большую резную плиту.

Уже вскоре после начала пира эльфы стали небольшими группками собираться вокруг Эрагона, весело с ним болтая, и его вскоре тоже охватило праздничное настроение. Он с удовольствием предавался веселью, царившему вокруг, слушая незнакомую речь и наслаждаясь теплом в душе, подаренным фёльнирвом. Где-то в отдалении звучала негромкая нежная музыка, будоража душу, и порой Эрагон замечал странный, как будто ленивый, взгляд узких глаз той седой женщины-ребенка с острыми зубами. Собственно, она, похоже, не сводила с него глаз, даже когда ела.

Как только выдалась небольшая пауза в бесконечной болтовне с эльфами, Эрагон повернулся к Арье, которая за это время не произнесла и десяти слов, и молча посмотрел на нее, удивляясь тому, кем она на самом деле оказалась.

Арья слегка шевельнулась и, прочитав его мысли, промолвила:

– Этого никто не знал, даже Аджихад.

– Что? – растерялся Эрагон.

– За пределами Дю Вельденвардена я никому не рассказывала о своем происхождении. Бром знал, конечно. Мы ведь с ним впервые в Эллесмере и познакомились. Но я попросила его держать это в секрете.

«Интересно, – подумал Эрагон, – а она мне все это объясняет из чувства долга или потому, что чувствует себя виноватой, потому что обманула нас с Сапфирой?»

– Бром как-то заметил: то, чего эльфы НЕ ГОВОРЯТ, зачастую гораздо важнее того, что они СКАЖУТ, – проговорил он задумчиво.

– Он хорошо понимал нас, – кивнула Арья.

– А все-таки почему ты молчала? Неужели это так важно, если бы кто-то узнал?

Арья ответила не сразу.

– Когда я покинула Эллесмеру, то совершенно не хотела, чтобы мне напоминали о моем происхождении. Да и ни к чему это было, если учесть, кем я служила для варденов, эльфов и гномов. Мое происхождение не имело ни малейшего отношения к тому, чем я занималась… и занимаюсь. – Она украдкой глянула в сторону Имиладрис.

– Ну, хоть нам с Сапфирой ты могла бы сказать!

Арью, похоже, задел прозвучавший в его голосе упрек, и она холодно заметила:

– У меня не было оснований предполагать, что мои взаимоотношения с Имиладрис сколько-нибудь улучшились за это время, так что рассказ мой ничего бы не изменил. И потом не забывай, Эрагон: мои мысли принадлежат только мне одной!

Эрагон вспыхнул, понимая, какой смысл она вкладывает в эти слова. Действительно, с какой стати она – дипломат, принцесса, эльфийка, да еще и старше не только его отца, но и его деда, – станет откровенничать с каким-то шестнадцатилетним мальчишкой?

– Хорошо хоть, – смущенно пробормотал Эрагон, – ты с матерью помирилась.

Она как-то странно усмехнулась:

– А разве у меня был выбор?

В эту минуту Благден, вспорхнув с королевского плеча, протопал на середину стола, смешно отвешивая направо и налево поклоны, и остановился перед Сапфирой. Хрипло прокашлявшись, он прокаркал:

За столом стало тихо. Эльфы с ужасом ждали, как отреагирует на эту дерзкую шутку Сапфира. Сапфира долго молчала, поглощая пирог с айвой, потом выпустила из ноздрей клуб дыма, в котором Благден попросту исчез, и беззвучно прибавила – но так, что ее хорошо «расслышали» все эльфы за столом:

«И птицами тоже не брезгуют!»

Примолкшие было эльфы сразу развеселились и стали смеяться над Благденом, который, спотыкаясь, кашляя и хлопая крыльями, чтобы развеять дым, потащился обратно.

– Я должна извиниться за мерзкие стишки Благдена, – громко сказала Имиладрис. – Язык у него грязный, сколько мы ни стараемся чему-то его научить.

«Извинение принято», – величественно кивнула головой Сапфира и принялась за новый пирог.

– А откуда этот ворон вообще взялся? – спросил Эрагон у Арьи, втайне надеясь, что она вновь станет более разговорчивой и откровенной. Кроме того, его попросту разбирало любопытство.

– Благден, – ответила она, – однажды спас жизнь моему отцу. Эвандар сражался с ургалом и, неожиданно споткнувшись, выронил свой меч. Но прежде чем ургал успел нанести ему смертельный удар, Благден бросился на него и выклевал ему глаза. Никто не знает, почему ворон так поступил, но благодаря ему Эвандар успел вновь обрести равновесие и выиграл то сражение. Мой отец всегда отличался щедростью и как следует отблагодарил ворона, с помощью магии наделив его разумом и долголетием. Однако же чары дали дополнительный эффект, которого отец не предусмотрел: перья Благдена полностью утратили черный цвет, а сам он обрел способность отчасти предсказывать будущее.

– Так он может заглянуть в будущее? – изумился Эрагон.

– Заглянуть? Нет, конечно. Но он, возможно, способен кое-что почувствовать. Так или иначе, а он обожает говорить загадками, хотя по большей части эти загадки – полная чушь. Но на всякий случай запомни: если Благден когда-нибудь подойдет к тебе и скажет что-нибудь такое, что не покажется тебе ни шуткой, ни дурацкой игрой слов, то лучше все-таки к нему прислушаться.

Сочтя пир законченным, Имиладрис встала, отчего за столом тут же возникла жуткая суматоха, ибо каждый спешил не отстать от нее и тоже вскочить из-за стола.

– Уже поздно, – сказала она. – Я устала и хотела бы теперь вернуться в свои покои. Ступайте за мной, Сапфира и Эрагон, я покажу, где вы сегодня будете ночевать. – И королева, махнув Арье рукой, вышла из-за стола. Арья тут же послушно подошла к ней.

Эрагон тоже встал и направился к ним, но на минутку все же остановился возле той седой женщины-ребенка, которая по-прежнему не спускала с него своих диковатых глаз. И вдруг все в ее облике – от глаз и спутанных волос до острых белых клыков – показалось Эрагону странно знакомым.

– Ты ведь кошка-оборотень, верно? – неуверенно спросил он. (Она подмигнула ему и улыбнулась, опасно обнажив зубы.) – Я знаком с одним из твоих соплеменников. Знаешь кота Солембума? Мы с ним встречались и в Тирме, и в Фартхен Дуре.

Улыбка кошки-оборотня стала еще шире.

– Да, Солембум – хороший кот, – сказала она. – Меня, например, люди раздражают, а он с удовольствием странствует со своей ведьмой. Ее ведь Анжела зовут, да? – Взгляд ее вдруг переметнулся на Сапфиру, и она издала странный горловой звук – то ли рычание, то ли мурлыканье.

«Как твое имя?» – мысленно спросила у нее Сапфира. Но кошка ответила вслух:

– Имена – слишком могущественная вещь, дракониха, чтобы их произносить здесь, в самом сердце Дю Вельденвардена. Так-то! А впрочем… эльфы называют меня Сторожихой, и Быстрой Лапой, и Танцующей Во Сне, но вы можете называть меня просто Мод. – Она тряхнула густой гривой жестких седых волос. – Между прочим, молодежь, вам бы лучше догнать королеву; она терпеть не может глупцов и всяких неповоротливых увальней.

– Приятно было познакомиться, Мод, – вежливо поклонился ей Эрагон. Сапфира тоже соизволила слегка наклонить голову. Быстро глянув в сторону Орика – хорошо бы узнать, где будет ночевать гном, – Эрагон и Сапфира поспешили за Имиладрис.

Они нагнали ее как раз в тот момент, когда она подходила к огромной сосне, ствол которой обвивала изящная лесенка, ведущая в забавное округлое жилище, устроенное в развилке и словно висевшее на мощных ветвях.

Королева тонкой рукой указала им на это «орлиное гнездо»:

– Тебе придется взлететь туда, Сапфира. Мы вырастили эту лестницу, не учтя возможного веса дракона. – А Эрагону она пояснила: – Здесь должен был бы останавливаться предводитель Всадников, приезжая в Эллесмеру. Я предоставляю эту резиденцию тебе, Эрагон, поскольку считаю именно тебя законным наследником этого титула. – И, прежде чем он успел возразить или хотя бы поблагодарить ее, она уже повернулась и вместе с Арьей пошла прочь. Эрагон еще долго смотрел им вслед, пока обе окончательно не исчезли где-то в глубинах этого сказочного города.

«Ну что, посмотрим, удобно ли они нас там устроили?» – спросила Сапфира. Подпрыгнув, она облетела вокруг дерева, балансируя на одном крыле, а второе опустив почти перпендикулярно земле.

С первого же шага Эрагон убедился, что Имиладрис сказала правду: эта лестница действительно составляла с деревом одно целое и даже была покрыта корой, хоть и отполированной почти до блеска ногами множества эльфов, поднимавшихся и спускавшихся по ступеням. Прямо из дерева росли и тонкие изогнутые перила лестницы.

Ступени, правда, оказались высоковаты для Эрагона, явно рассчитанные на длинноногих эльфов. Эрагон даже немного устал и задохнулся, добравшись до отведенного ему «гнезда», проникнуть в которое можно было только через люк, расположенный в полу.

Отдышавшись, он стал осматриваться и увидел, что стоит в округлом вестибюле, посреди которого возвышается довольно странная скульптура – две бледные руки, которые переплетаются, не касаясь друг друга. Из вестибюля двери вели еще в три комнаты: в довольно скромную столовую, где могли бы поместиться человек десять от силы, в маленькую гардеробную со странным округлым отверстием в полу, предназначения которого Эрагон пока не понял, и в спальню, окна которой выходили на бескрайние просторы Дю Вельденвардена.

Прихватив с собой зажженный фонарь, Эрагон прошел в спальню. Фонарь, раскачиваясь, отбрасывал странные тени, скакавшие на стенах как какие-то сумасбродные танцоры. Во внешней стене спальни имелось удобное отверстие в форме капли, достаточно большое, чтобы мог пролезть дракон. В глубине комнаты стояла кровать, с которой, если лечь на спину, было видно небо и луну. Эрагон обнаружил там также камин из серого дерева, тяжелого и холодного, как сталь; ему показалось, что эту древесину неведомым образом сдавили, сплющили, сделав ее невероятно плотной. Ложе для Сапфиры имело форму огромной чаши с низкими краями, выстланной мягкими одеялами.

Эрагон видел, как Сапфира, сделав круг и блестя голубой чешуей, нырнула внутрь через каплевидное отверстие в стене спальни. У нее за спиной последние лучи позднего заката, совершенно невидимого внизу, еще пронизывали верхушки деревьев, окрашивая в янтарный цвет стволы и заставляя сосновые иглы светиться, как раскаленное железо. С такой высоты город, уже погруженный в сумерки, казался лишь скоплением неких впадин и выпуклостей на сплошном зеленом поле, маленьким островком мира и тишины в этом не знающем покоя безбрежном океане. Впрочем, теперь Эрагон уже догадывался, сколь обманчиво это зрелище и каковы истинные размеры Эллесмеры, она наверняка простиралась на несколько миль и к западу, и к северу.

«Знаешь, я начинаю еще больше уважать Всадников, – сказал Эрагон Сапфире. – Если и сам Враиль жил в такой простой обстановке, то честь ему и хвала. Я такого не ожидал». Он чувствовал, как их жилище слегка покачивается на ветру.

Сапфира ответила не сразу. Она обнюхала одеяла на своей постели и осторожно заметила:

«Между прочим, мы еще с тобой Врёнгарда не видели».

Но Эрагон чувствовал, что внутренне она с ним согласна.

Прикрыв дверь в спальню, Эрагон заметил в углу нечто такое, чего сразу не увидел: винтовую лесенку, которая вилась по трубе камина. Держа перед собой фонарь, он осторожно поднялся по ней и оказался в небольшом кабинете, где имелся письменный стол – с перьями, чернилами, бумагой и всем прочим, за исключением пергамента, – и еще одно уютное гнездышко для дракона. В дальней стене кабинета также было отверстие, через которое мог вылетать дракон.

«Сапфира, иди-ка сюда, погляди!»

«Как?» – спросила она.

«Снаружи».

Эрагон даже поморщился, когда кора дерева затрещала и заскрипела под мощными когтями Сапфиры, когда она выползла из спальни и снаружи проникла в кабинет.

«Ну что, довольна?» – спросил Эрагон, когда она осмотрелась. Сапфира молча обдала его взглядом своих синих глаз, продолжая изучать обстановку.

«Интересно, – наконец промолвила она, – а как согреться в этих комнатах, если они, можно сказать, открыты всем ветрам?»

«Не знаю».

Эрагон провел рукой по стене у входного отверстия, ощущая под пальцами странный рисунок, тоже, видимо, созданный на коре с помощью магического пения эльфов. И замер, нащупав нечто вроде вертикальной складки. Он слегка нажал на нее, и из стены выползла прозрачная перегородка, которая полностью закрыла люк, а за ней обнаружилась удобная ниша, закрытая портьерой, где можно было, например, повесить одежду. В комнате сразу стало теплее, и Эрагон воскликнул:

«Вот тебе и ответ!»

Когда он вернулся в спальню, Сапфира уже уютно устроилась в своем гнездышке. Эрагон распаковал вещи, аккуратно разложил и развесил щит, латные перчатки, шлем и латы, затем стянул рубаху и снял тонкую кольчугу, подбитую кожей. Затем, обнаженный до пояса, сел на постель и принялся изучать идеально подогнанные звенья кольчуги, внезапно пораженный тем, сколь сильно они напоминают чешую Сапфиры.

«Наконец-то мы добрались!» – удовлетворенно вздохнул он.

«Да, долгое было путешествие. И нам еще крупно повезло, что по дороге никаких особых неприятностей не случилось».

«Еще не известно, стоило ли это таких усилий. Иногда мне кажется, что зря мы потратили столько времени. Лучше б остались и помогли варденам».

«Эрагон! Ты же знаешь, что нам с тобой нужно еще многому научиться! И Бром этого хотел. А кроме того, и Эллесмера, и королева Имиладрис безусловно стоили того, чтобы их увидеть».

«Ну, может быть… – Эрагон помолчал. – А как тебе здесь понравилось?»

Сапфира слегка приподняла верхнюю губу, показав острые клыки.

«Я и сама пока не поняла. У эльфов столько тайн! Куда больше, чем у Брома, и они тщательно хранят их. Оказывается, они с помощью своей магии умеют делать такие вещи, которые я считала вообще невозможными. Я, например, не могу понять, как они выращивают свои деревья, придавая им такие невероятные формы».

Эрагону стало чуточку легче, когда он понял, что и Сапфиру ошеломило увиденное в Эллесмере.

«А что ты скажешь об Арье?» – спросил он.

«А что я могу о ней сказать?»

«Но ведь ты же знаешь, кем она в действительности оказалась!»

«По-моему, сама она от этого ничуть не изменилась, изменилось лишь твое восприятие ее». Сапфира сдержанно засмеялась – этот звук напоминал далекий горный обвал – и, положив голову на передние лапы, лукаво посмотрела на Эрагона.

На небе уже сияли яркие звезды; над Эллесмерой разносилось негромкое уханье сов; все вокруг притихло, успокоилось, готовясь ко сну.

Эрагон залез под мягчайшие простыни и уже хотел было погасить фонарь, да так и замер, неожиданно осознав, что находится в самом сердце эльфийского королевства и лежит на высоте в сто футов над землею в той самой постели, где некогда почивал сам Враиль!

«Нет, с такими мыслями не уснешь!»

Он снова вскочил, взял в одну руку фонарь, а в другую Заррок и перебрался к Сапфире, чем немало удивил ее. Он привалился к теплому драконьему боку, а она что-то промурлыкала и накрыла его своим мягким крылом. Только тогда Эрагон наконец погасил свет и закрыл глаза.

Они уснули рядышком и спали долго и крепко в столице эльфов Эллесмере, окутанной ночной мглой.