Проснувшись, Роран высвободился из объятий Катрины и сел на краю постели. Он зевнул, протер глаза и посмотрел на бледную полоску света, отбрасываемого костром, горевшим недалеко от входа в их палатку. Голова у него гудела от усталости; казалось, в ней не осталось ни одной стоящей мысли. Рорану стало холодно, однако он продолжал совершенно неподвижно сидеть в прежней позе.

– Роран? – сонным голосом окликнула его Катрина и, приподнявшись на локте, коснулась его рукой, погладила по плечу, скользнула ладонью по спине, но он ни на что не реагировал. – Ляг, поспи. Тебе надо отдохнуть. Ведь скоро снова в поход.

Он, не оборачиваясь, покачал головой.

– Что случилось? – встревожилась Катрина. Она тоже села рядом с ним на постели, накинув на плечи одеяло, и прижалась своей горячей щекой к его плечу. – Тебя беспокоит, кто будет твоим новым командиром? Или куда Насуада пошлет вас на этот раз?

– Нет.

Она с минуту молчала, потом заметила:

– Каждый раз, когда ты от меня уезжаешь, у меня такое ощущение, словно обратно ко мне ты возвращается не весь, а только частично. И вообще, ты стал каким-то мрачным, задумчивым, молчаливым… Если хочешь, можешь рассказать мне все о том, что тебя беспокоит, ты ведь сам знаешь, мне все можно рассказать, я не испугаюсь. Я ведь дочь мясника, и потом я не раз видела, как мужчины гибнут в бою.

– Хочу ли я рассказать тебе об этом! – горестно воскликнул Роран. – Да я об этом даже думать не хочу! – Он задохнулся, сжимая кулаки. – Настоящий воин не должен испытывать подобных чувств.

– Настоящий воин, – сказала Катрина, – идет в бой не потому, что хочет, а потому что должен. А тот, кто жаждет войны, кто наслаждается смертью своих противников, это не воин, а чудовище какое-то! И не имеет значения, какую славу он успел стяжать на поле брани. Никакая слава не искупит подобной злобности, того, что этот человек похож скорее на бешеного волка, готового с одинаковой легкостью порвать и врагов и друзей. – Она ласково отвела ему волосы со лба, потом нежно погладила его по затылку, по шее. – Ты как-то сказал, что «Песнь о Геранде» нравилась тебе больше всех прочих сказаний, которые исполнял Бром, что именно поэтому ты предпочитаешь идти в бой, вооружившись молотом, а не мечом. А помнишь, ведь Геранд тоже ненавидел убивать? Помнишь, как сильно ему не хотелось снова браться за оружие?

– Да, помню.

– А все-таки он считался величайшим воином своего времени! – Катрина, нежно взяв Рорана за подбородок, повернула его лицом к себе, так что ему пришлось посмотреть ей прямо в глаза. – А ты, Роран, величайший воин из всех, кого я знаю! И среди варденов, и где угодно еще!

Во рту у него сразу пересохло, и он растерянно спросил:

– А как же Эрагон или…

– Они не обладают и половиной твоей доблести, милый. Эрагон, Муртаг, Гальбаторикс, эльфы… все они идут в бой, бормоча свои заклятья. Их мощь, конечно, превосходит нашу. Но ты-то ведь просто человек, – и она поцеловала его в нос, – и ты встречаешь врага лицом к лицу, обладая всего лишь двумя руками и двумя ногами. Ты не владеешь магией, но именно ты одолел Двойников. Ты, конечно, ловок и силен, но лишь в пределах человеческих возможностей, и все-таки ты, не колеблясь, напал на раззаков, проникнув в их логово, и освободил меня из темницы.

Роран, с трудом проглотив комок в горле, возразил:

– Но Эрагон защитил меня волшебными чарами.

– Ну и что? Теперь-то они уже не действуют! И кстати, в Карвахолле тебя никакие чары не защищали, но ты и тогда раззаков не испугался!

Роран промолчал, и она продолжала:

– Ты всего лишь человек, не более того, но ты совершил такие подвиги, на которые ни Эрагон, ни Муртаг, по-моему, неспособны. И для меня ты – самый великий воин в Алагейзии! Никто в Карвахолле не решился бы на то, на что решился ты, чтобы вытащить меня из Хелгринда.

– Твой отец решился бы, – заметил Роран.

И почувствовал, как она вздрогнула и прошептала:

– Да, он, наверное, смог бы… Но ему никогда не удалось бы убедить остальных оставить свои дома и последовать за ним, как это сделал ты. – Она еще крепче прижалась к мужу. – Знай: что бы с тобой ни случилось, где бы ты ни оказался, я всегда буду с тобой, всегда буду принадлежать только тебе.

– А больше мне ничего и не нужно, – сказал Роран, заключая ее в объятия. Потом прибавил со вздохом: – И все-таки мне бы очень хотелось, чтобы эта проклятая война наконец кончилась. Я хочу снова пахать, сеять, собирать урожай! Труд земледельца – тяжелый труд, зато честный. А убивать людей… Что ж, в этом я не вижу ни чести, ни особой доблести. Это вроде воровства… когда чужие жизни крадешь. Нет, человек в здравом уме никогда не должен к этому стремиться.

– И я то же самое говорю.

– Вот именно. – И Роран с большим трудом заставил себя улыбнуться. – Ох, зря я наваливаю на тебя свои проблемы и беды! Все забываю, что у тебя и своих забот предостаточно. – И он погладил ее округлившийся живот.

– Твои беды и проблемы – это и мои беды и проблемы, ведь мы муж и жена, – тихонько сказала Катрина и ткнулась носом ему в руку.

– И все-таки кое-чем ни с кем не стоит делиться, – возразил Роран, – особенно с теми, кого любишь.

Она чуть отстранилась от него, и он увидел, как погасли ее глаза, они как-то сразу стали тусклыми и беспомощными – так бывало всегда, когда она вспоминала о застенках Хелгринда.

– Да, – прошептала она, – ты прав. Некоторыми своими бедами ни с кем делиться не нужно.

– Ладно, не принимай этот разговор слишком близко к сердцу. – Роран снова притянул к себе свою молодую жену и стал нежно ее баюкать в объятиях. Сейчас он искренне сожалел о том, что Эрагону «посчастливилось» найти в горах Спайна яйцо Сапфиры. Через некоторое время, когда Катрина обмякла в его объятиях и, похоже, даже задремала, да и его тоже покинуло былое напряжение, он наклонился и поцеловал ее в изгиб шеи. – Поцелуй меня покрепче, и давай ляжем. Мне бы надо выспаться. Все-таки я здорово устал за эти дни.

Катрина рассмеялась и крепко поцеловала его, и они снова улеглись в постель. Снаружи, за стенами палатки, стояла тишина, было слышно лишь, как непрерывно журчит вода в реке Джиет, проникая даже в сны Рорана, и ему начинало казаться, что он стоит на носу корабля рядом с Катриной, смотрит в разинутую пасть огромного водоворота Кабанье Око и думает: «Разве можно это преодолеть?»