27 мая 1570 года

Сергиев Посад, постоялый двор

— Ты понимаешь, Маруся, что он тебе никак, ну совсем не ровня?! — Гневный Малюта Скуратов пробежался по застеленной вытертой кошмой горнице от стены к стене, ударил кулаком в заровненное бревно. — Твой Борис почитай что никто! Из семьи худородной детей боярских, ни угла своего, ни двора не имеет, при дядюшке в примаках по сей день живет, простым стольником в приказе Постельном служит! Просто человечек служивый! Ты же ныне есть дочь думного боярина! Князьям родовитым ровня!

В роскошном царедворце ныне никто и не признал бы нищего боярского сына, что привез три года тому обоз дешевой рыбы для царской кухни. Ныне крепкое тело Малюты Скуратова облегала серо-зеленая бархатная ферязь с бобровой оторочкой и золотыми клепками на застежках, пальцы сверкали самоцветами, на шее болталась толстая золотая цепь. Рыжая борода ныне была расчесана на два расходящихся хвостика, и в ее гуще поблескивали несколько крупных рубинов, на голове сидела шапка дорогого индийского сукна да с собольей опушкой и огромной золотой брошью, усыпанной самоцветами.

Поручение, исполненное после шалости с колоколами, оказалось для боярского сына невероятно счастливым. Государь оценил старание Малюты, его тщательность в поисках улик и раз за разом давал все новые и новые поручения по отлову крамольников. Многоопытный служака оказался неожиданно ловок в распутывании связей между заговорщиками, в поисках подметных писем, тайников и посыльных, и с каждым новым успехом в сыскном деле на боярского сына обрушивались все новые и новые милости. Всего через полгода после первого ареста Малюта оказался среди дворян московских, еще через полгода стал стряпчим, а затем и стольником, подьячим, подьячим с путем, дьяком. А полгода назад Иван Васильевич пожаловал его званием боярским, после чего ввел и в Думу, посадив равным средь князей из древнейших и знатнейших родов, и не раз особо выделял, при всех с Малютой советуясь. Теперь знатные князья, каковым боярский сын Скуратов три года тому и в глаза глянуть не смел, сами ужо его милости искать пытались, подарки дарили и подобострастно кланялись. Впрочем, при том они же выскочку ходородного яро ненавидели…

Скуратова Мария, заметно прибавившая в теле, особенно на груди и в бедрах, тоже носила теперь не домотканое полотно и атлас, а парчу и бархат, плечи ее сверкали золотым шитьем, спереди плавно переходящим в жемчужную россыпь на серебряной сетке. В ушах юной красавицы покачивались сапфировые серьги, шею обнимало сапфировое ожерелье, на запястье синел драгоценный браслет.

— Анна, старшая сестра твоя, за князя Глинского замуж вышла, — опять повернулся к дочери думный боярин. — Катенька, сестра младшая, за самого Дмитрия Шуйского просватана, о Леночке юной мы с князем Иваном Келмамаевым сговорились. Твоей руки князья Морозовы, Пронины и Тенишевы добиваются. Княгиней станешь, Марусенька, хозяйкой родовитой и знатной!

— Я люблю Бориса, отец! — негромко ответила девушка. — И пойду замуж только за него!

— Вот дура упрямая! — в сердцах сплюнул Малюта. — Ты меня хоть слышишь али нет? Худородный он, Борька твой! Ху-до-родный! А пред тобой любые князья знатные на выбор!

— Я люблю Бориса…

— Ну, какая любовь, Маруська?! — застучал себе кулаками по голове боярин Скуратов. — Три раза виделись, дважды поцеловались, вот и все ваше знакомство! Что ты там себе с того напридумала?!

— Он три раза ко мне через всю страну скакал токмо для того, чтобы руки моей прикоснуться, отец! — вскинула подбородок юная красавица. — Он мне письма каждый месяц присылал со словами таковыми, что сердце горело. И поцелуи его таковыми были, что даже мед майский столь сладким не бывает!

— Блажь все это пустая, Маня, из-за писем дурных счастья своего лишаться! За князя Пронина замуж пойдешь, такое мое слово!

— Или за Борю, отец, или в монастырь!!! — во весь голос выкрикнула девушка, метнулась через горницу, влетела в светелку напротив окна и громко захлопнула за собой дверь.

Малюта тяжело вздохнул, подошел к створке, уперся в нее лбом:

— Да ты пойми, дитятка моя. Я ведь о тебе забочусь. Для тебя жизни безбедной желаю, достойной величия твоего. Счастья тебе желаю.

— Что же сие за счастье, отец, за постылого замуж выходить?! — выкрикнула изнутри девушка. — Нешто ты не понимаешь, отец, что без любви любой князь худородным кажется, а в любви настоящей даже с холопом шалаш краше палат царских будет!

— Именно, что с холопом… — тихо пробормотал Скуратов, тихонько стукнул в дверь кулаком и отошел, сел на лавку у стены.

На некоторое время в горнице наступила тишина. Затем створка приоткрылась, Мария сделала шаг наружу.

— Ты же называешь его своим другом, отец! — негромко сказала девушка. — Ты дал ему свое слово! Ты обещал отдать меня ему в жены! Как же ты теперь предлагаешь мою руку другим?

— Это случилось очень давно, доченька, — ответил с лавки боярин Скуратов. — Тогда все было совсем иным. Это был наш, мужской разговор и наши, мужские обещания. Они не должны лишить тебя будущего, отобрать твоего счастья.

— Неужели ты не понимаешь, отец? — подошла к нему девушка. — Когда к тебе прикасаются руки любимого, то вся душа замирает, ако озеро лесное в летний полдень, сердце соловьиной трелью наполняется, тело тает, словно воск под ясными лучами солнца. Когда ты слышишь голос любимого, твоя душа наполняется светом. Когда ты принимаешь его взгляд, то ощущаешь себя легкой и чистой, как лебединый пух. Разве не это есть высшее счастье? И разве способен сравниться с этим какой-то там княжеский титул?

Ладони Марии легли отцу на щеки и тихонько подняли его лицо наверх. Девушка заглянула Малюте в глаза:

— Ты правда хочешь мне счастья, отец?

— Да уж насильно выдавать на стану… — со вздохом признался боярин Скуратов.

— Ты самый лучший, отец, — крепко обняла его девушка и убежала в светелку. — Мы послезавтра будем в слободе, правда?

— Будем, — поднялся Малюта и громко добавил: — Но ты все же подумай, Маруся. Останешься середь сестер одна… Худородной…

Через день, вскоре после полудня, обоз думного боярина Малюты Скуратова из пяти телег и одной двуколки с крытым кошмой верхом, в сопровождении пятнадцати холопов въехал в Александровскую слободу. Точнее, въехали возки — причем через задние ворота, а вот холопы и сам боярин вошли пешком через главные, с надвратным храмом. На неспешный путь от ворот к домам у восточной стены у них ушло около четверти часа, и потому Борис Годунов успел добежать к возку первым. Малюта издалека увидел, как царский стольник обнял и закружил его дочку, а потом крепко, жадно поцеловал.

— Вот охальник бесстыжий! — покачал головой отец. — Хоть бы людей постыдился!

Молодые люди замерли напротив друг друга, держась за руки и разговаривая. Причем почти соприкасаясь лицами.

Малюта повел плечами, бросил взгляд на палаты игумена. Однако отцовские чувства оказались сильнее, и он повернул не к государю с поклоном, а к дочери, готовя в уме назидательную речь. Однако сказать ничего не успел.

— Батюшка, мы едем в Новгород? — повернулась к нему Мария.

— Зачем? — не понял боярин.

— Боря сказывает, государь пожелал переехать туда со всем двором и приказами. Возлюбил он Великий Новгород после прошлой поездки.

Малюта невольно скривился. Ему пребывание в городе на Волхове никакой радости не доставило. Полгода назад ему и его опричникам пришлось пролить немало крови, вычищая польских лазутчиков из тамошних дворов. И потому настроение боярина сразу пропало, отчитывать дочку и молодого стольника расхотелось. Скуратов просто обнял Бориса, крепко похлопал по спине:

— Рад видеть тебя, дружище! Про переезд ничего не скажу, не ведаю. Когда Ивана Васильевича увижу, тогда и отвечу. Вы почему спрашиваете?

— Меня в Великий Новгород дядюшка отсылает, — признался стольник. — Там новый дворец царский строится, мне же поручено следить за его возведением.

— Когда?

— Завтра.

— Если дворец токмо строится, — не смог сдержать слабой усмешки Малюта, — государю там делать нечего. Боюсь, тебе придется ехать одному.

Мария нахмурилась, поджала губы, взяла стольника за руку:

— Батюшка, мы пойдем прогуляемся.

— Хорошо, — не стал спорить боярин. — Токмо недолго! Надобно разобраться с дороги, да и в бане еще до заката попариться. На тебя полагаюсь, друже!

Мария крепко взяла стольника за руку, переплетя пальцы, потянула в сторону, и вскоре они вместе вышли за ворота, свернули влево, медленно побрели вдоль самой стены по зеленому жнивью, по короткой мягкой травке, что успела подрасти вместо недавно скошенной.

— Когда-то я бегала по такой траве босиком, — не без грусти поведала дочь думного боярина. — Всего лет пять назад бегала. Ныне кажется, прошла целая вечность.

— Пять лет назад… — задумчиво повторил царский стольник. Кем в те годы был он сам, Борис не рискнул поведать вслух даже своей любимой.

— Я оторвала тебя от важных дел? — вдруг вскинула голову девушка.

— Нет, к сожалению, — вздохнул стольник. — Я уже к отъезду собрался. Тянул, сколько мог, дабы приезда вашего дождаться. Обидно! В кои веки батюшка тебя ко двору привез, а мне аккурат отправляться надобно.

— Почему именно тебе?

— Дмитрий Иванович особо доверяет, — пожал плечами Борис Годунов. — Самым умным, правильным, толковым величает. Дескать, я есть лучше всех!

— Ты так сказываешь, словно сие есть оскорбление! — тихо рассмеялась Мария.

— Из-за этого я уезжаю от тебя!

— Да… — с грустью кивнула девушка. — А что там, в Великом Новгороде?

— Иван Васильевич особо ценит преданность новгородцев и желает жить среди них. Посему Постельный приказ обязан для него и двора царского все для жизни достойной на Волхове приготовить. А пока государь здесь находится, Постельному приказу надобно еще и здесь о нем позаботиться. Посему дядя решил остаться, а меня на Волхов отослать. Мне он и казну, и дело доверяет. Иным приказчикам не очень…

— Достойное возвышение. Вестимо, Дмитрий Иванович из тебя замену себе готовит!

— Любимая моя… — рассмеялся Борис. — Мой дядя здоровьем не обижен. Он еще нас всех переживет!

— Я же его не хороню, милый. Я ему пущего возвышения супротив нынешнего желаю! — Мария обогнала стольника, встала перед ним: — Я хочу поехать с тобой!

Борис обнял девушку, крепко поцеловал и шепотом ответил:

— Я тоже всей душой желаю, чтобы ты всегда рядом со мною пребывала. Чтобы каждый миг глаза твои видеть, голос твой слышать, уста сахарные целовать. Да токмо как? И украл бы, да друга верного оскорбить боюсь.

— Друга! — хмыкнула Мария. И торопливо добавила: — Он тебе в отцы годится!

— Отцом увидеть и желаю…

Борис хотел сказать что-то еще — но тут его по голове ударила сосновая шишка. Стольник поднял голову и быстро отшатнулся от еще одной. Прищурился, вглядываясь в стену. Подождал. Через некоторое время между зубцами мелькнуло белое лицо — и стольник вскинул руку:

— Ирка, вот я тебе дома устрою!

В ответ послышался задорный смех, и шишки обрушились вниз целыми горстями. Борис схватил Марию за руку, и они бросились бежать, остановившись только на безопасном расстоянии за угловой башней.

— Кто это был? — переведя дух, спросила девушка.

— Да сестренка моя, Ирина, — усмехнулся стольник. — Двенадцать лет токмо исполнилось, глупышка еще. Дитя малое.

— Там с нею еще кто-то мелькал.

— Федор, кто же еще! Они завсегда вместе балуют.

— Наказать бы его, дабы ума-разума добавить.

— Царевича? — вскинул брови Годунов.

— А он царевич? — теперь уже вскинула брови девушка.

— Младший. Сестре моей ровесник.

— Если царевич, тогда лучше мы сами куда подальше пойдем… — опять взяла его за руку Мария, и они двинулись по хорошо натоптанной улице, ведущей к церкви Преображения.

Но в храм молодые люди не пошли: обогнули его, спустились к реке. Мария Скуратова нарвала букет растущих на наволоке полевых цветов, с ними влюбленные опять вернулись в город, вышли на торг.

— Подарок хочу! — внезапно сказала Мария. — Боря, купи мне две ленточки. Синюю и красную.

— Да чего там ленту? Давай я тебе пояс…

— Не нужно пояса, — мотнула головой девушка. — Я хочу ленточки!

Спорить с любимой стольник не стал, но ленты купил не простые, а самые что ни на есть лучшие, дорогие — из драгоценного китайского шелка, переливчатые и нежные. Мария благодарно поцеловала его в щеку, намотала ленты на запястье и снова сплела свои пальцы с пальцами своего суженого.

Так вместе они и вернулись в Александровскую слободу, прошли к дому Малюты Скуратова, ибо царский любимчик получил право построить неподалеку от обители государя собственное подворье, поднялись наверх, миновали сени, повернули в просторную людскую горницу, с двумя столами и множеством обитых бархатом скамеек.

Думный боярин хлопотал здесь, возле разложенных шуб, и очень обрадовался, увидев дочь:

— Ты вовремя вернулась, милая! Государь вельми занят, вести нежданные из земель османских пришли. Посему пира вечером не случится, дома откушаем. А ныне можем и в баньку, попариться.

— Коли к государю на пир мы не пойдем, батюшка, — Мария перебросила вперед свою толстую русую косу и принялась ее неторопливо расплетать, — так, может, боярин Борис тоже у нас откушает?

— Коли боярин Борис не побрезгует, то я его не к ужину, а в баню попариться приглашу. Что скажешь, друже? Составишь мне компанию?

— С радостью, боярин, — приложил руку к груди стольник.

— Это славно! — обрадовался Малюта. — Ну, коли так, то доченьку мою…

И тут боярин осекся, увидев, как Мария, заведя в косу синюю ленточку, неспешно заплетает косу обратно. Он судорожно сглотнул, вытянул палец, приоткрыл рот, но что сказать — так и не нашелся. Девушка же, вплетя ленту в косу, завязала большой бант и окликнула гостя:

— Боря, посмотри! Тебе как, нравится? Правда, красиво?

— А-а-а… — Стольник тоже растерялся от столь нежданного зрелища.

— Неужели плохо? — Мария забросила косу за спину, вскинула подбородок.

— Ничего прекраснее никогда в жизни не видел! — наконец выдавил из себя Борис Годунов, повернулся к хозяину, сделал несколько шагов вперед и опустился на колено: — Не вели казнить, Григорий Емельянович, вели слово молвить! Нет у меня родителей, дабы заместо меня о судьбе моей сговориться, и друг мой лучший, какового за себя послать не побоюсь, ныне передо мной стоит. Иных же сватов сыскать не успею. И потому сам тебя с нижайшим поклоном прошу: отдай в жены мне дщерь свою Марию! Люблю я ее больше жизни своей с того самого мига, как в первый раз увидел! Без нее не мыслю судьбы своей грядущей. Клянусь тебе, боярин, что никаких сил не пожалею, ни крови, ни злата, дабы счастливой ее сделать, дабы никогда в жизни своей ни горя, ни нужды она ни в чем не знала!

— Эк-к… — крякнул Малюта и поднял голову. Встретился с холодным взглядом своей дочери, снова крякнул, повел плечами, глубоко вздохнул и хмуро вопросил: — Чего стоишь, ровно аршин проглотила? На колени!

Он отошел в красный угол, перекрестился на стоящий за лампадой образ, забрал икону и вернулся к молодым людям:

— Слово мое твердое, боярин Борис Федорович! Три года назад обещал я тебе, что коли любовь твоя испытание выдержит, коли верность дщери моей ты в сердце своем сохранишь, то отдам я тебе ее руку. Ты обещание давешнее исполнил, и я свое сдержу. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Благословляю вас, дети мои, на узы твердые, узы вечные. Завтра поутру обручитесь в храме Божием. А как гнездо уютное ты, боярин, совьешь, так и свадьбу сыграем.

— Мы завтра повенчаемся, отец! — вскочила девушка.

— Ты, верно, обезумела от радости, Маруська? — делано засмеялся отец. — Без свадьбы обойтись захотела? Охолонись!

Он обнял дочку и тихонько хлопнул ее сзади чуть ниже пояса:

— К себе ступай, с женихом твоим перемолвиться хочу.

Мария прикусила губу, колеблясь, но все же послушалась и, покинув горницу, поднялась по лестнице наверх. Малюта же обнял стольника, отступил, удерживая за плечи:

— Теперь мы, Борис Федорович, ужо почти родичи. Впору тебя сыном называть!

— Я и без того тебя как отца уважал, боярин!

— Это хорошо… — отпустил жениха Малюта. — Тогда слушай мой отцовский наказ! Государю скорейше поклонись и попросись в иноки здешней его обители. От братии своей целомудрия государь не требует, свадьбе сие не помешает. А вот росту по службе поможет изрядно. Коли двор в Великий Новгород перебирается, для дочери моей там подворье достойное найди. Не хочу, чтобы она по людским, как я в отрочестве своем, скиталась. За Марией я намерен дать в приданое села Васильевское и Тверское в Тверском уезде. Там почти шестьсот четвертей[5], так что нужды знать она и вправду не должна. Но до свадьбы… До свадьбы сам, все сам! — похлопал стольника по плечу боярин. — Теперь беги. Тебе к утру еще кольца добыть надобно.

Думный боярин Скуратов поворотился, без спешки направился к лестнице, поднялся наверх, толкнул стрельчатую дверь в светлицу. Насмешливо крякнув, подошел к дочери, перебросил ее косу вперед, пропуская через ладонь:

— Быстра ты, доченька, быстра. Вижу, уже успела вторую ленточку вплести!

— Разве отныне я не сосватана, отец?

— Вот что я тебе скажу, дитя мое… — пригладил бороду боярин. — Три года тому назад признался мне Борька в том, что тебя любит. Я, грешным делом, особо в сие не поверил. Дело молодое, сердце горячее, соблазнов вокруг много. Полагал, перегорит, загуляет, поближе найдет. Однако, вишь, как получилось. Дождался тебя молодец, пред соблазнами устоял. Ты же годы сии в тереме скромном о нем тосковала. Однако ныне, Мария, ты ко двору каждодневно выходить станешь! По крепости меж князей юных гулять, на службах церковных с боярами знатными стоять. Коли до весны что-то здесь у тебя дрогнет, — рыжебородый Малюта постучал пальцем ей по груди, напротив сердца, — найду я способ от Борьки избавиться. Ну а нет… Значит, судьба. Пойдешь, как дура последняя, замуж за худородного.

Боярин размашисто перекрестился и вышел из светелки прочь.

22 января 1571 года

Великий Новгород, Никитский двор

Как и обычно после наступления темноты, стольник Годунов поднялся в просторную горницу под кровлей, зажег обе трехрожковые масляные лампы, подвешенные к потолку, сел под ними, достал из охапки гусиных стержней, лежащих в берестяном лотке, самый толстый срезал наискосок, повернул, расщепил тонкое острие вдоль, покрутил перед глазами. Затем макнул в чернильницу и провел им черную линию по истрепанному листку бумаги. С интересом рассмотрел. Кивнул, придвинул толстую книгу, открыл на заложенной странице. После чего откинул клапан на заплечной сумке, достал оттуда свитки и положил на левой стороне стола. Развернул первый, прижав края ножами из полированной слоновой кости — красивыми, резными, но более ни на что не годными. Покрутил между пальцами заточенное перо и…

И в этот миг снаружи послышалось конское ржание, топот, зазвучали громкие голоса, замелькали огни. Что-то громко зазвенело.

— Это еще кто? — Стольник кинул перо в чернильницу, закрыл книгу, поднялся. Подобрав с сундука и накинув на плечи шубу, он вышел из светелки, запер за собою дверь, бегом спустился вниз и выскочил на крыльцо.

— А вот и племянник! — громко провозгласил один из заполонивших двор бояр.

Борис сразу понял все, скользнул глазами по знатным гостям, нашел в свете факелов невысокого плечистого Малюту и беседующего с ним мужчину в собольей шубе, решительно направился к ним:

— Мое почтение, государь! Рад видеть тебя в Господине Великом Новгороде!

— А-а, Борис Федорович! — повернулся к молодому слуге властитель всея Руси. — Сказывают, ты здесь ныне за хозяина? Ну так встречай!

— Прошу за мной, государь! — Стольник отобрал факел у кого-то из слуг, быстро поднялся по ступеням и тихо приказал выскочившим холопам: — Бегом вперед! Зажечь в доме все, что светить способно!

Потом Борис повернулся к царю, низко поклонился:

— Не ожидай многого, Иван Васильевич. Это всего лишь скромное прибежище малого слуги, а не дворец. Дворец будет прекрасен.

После этого стольник распахнул дверь и пропустил нежданного гостя вперед.

Годунов оказался прав — малой заминки вполне хватило для того, чтобы дворня запалила свечи и лампы в сенях и поспешила дальше. Государь вошел в просторные сени, на ходу расстегивая крючки шубы, сам толкнул вторую дверь. Стольник нагнал его у нижних ступеней:

— Прошу сюда, Иван Васильевич. Здесь направо… И вверх по лестнице. Второй этаж жилой, государь.

Они свернули в коридор, щедро залитый светом масляных ламп.

— Это шелк? — удивленно коснулся стен правитель всея Руси.

— Просто роспись, государь.

— Прекрасные мастера!

— Я выбирал для твоего дворца лучших!

— Но ведь это еще не он?

— Случилась заминка с отделкой, и я поставил художников сюда, дабы не скучали. — Борис толкнул дверь в конце коридора, пропустил царя вперед.

Тот с живым интересом осмотрел горницу, обитую темно-синим сукном; потолок, расписанный небом с облаками, отделанные бархатом скамьи и стол. Толкнул резную дверь и вошел в опочивальню, выстеленную персидскими коврами, отделанную сукном и бархатом красных оттенков. Над большой кроватью на узорчатых столбах дрожал балдахин малинового шелка, внутреннюю стену покрывали бордовые изразцы, выдавая наличие топимой снаружи печи.

Иван Васильевич вышел в комнату перед опочивальней и резким движением скинул шубу:

— Давно не видел подобного уюта! Ты молодец, стольник Годунов! И полагаю, тебе давно пора стать стольником с путем. Передай дяде, к столу не выйду, мне здесь зело по душе. Пусть сюда мой ужин принесут.

— Да, государь, — поклонился Борис, вышел в коридор и тут же наткнулся на своего дядю.

— Сколько? — кратко спросил Дмитрий Иванович.

Борис вскинул четыре пальца и показал глазами по сторонам, на соседние двери.

Служащие Постельного приказа прекрасно понимали друг друга без слов. Царскую свиту надлежало разместить, накормить, принять лошадей и обоз разгрузить… Времени мало, работы много — тут не до лишних бесед.

Стольник молча сообщил постельничему, что свободных спален на подворье осталось всего четыре. А уж кого в них поселить, Дмитрий Иванович решит сам из местнического старшинства. Кто приехал с царем, стольнику было неведомо. Остальной свите придется тесниться в людских либо снимать комнаты на постоялых дворах.

Борису же сейчас требовалось вскрыть амбары и погреба, выдать слугам продукты, найти посуду, место для сундуков, разобраться с сеном для лошадей…

Обрушившиеся хлопоты заняли у стольника несколько часов, и только сильно после полуночи Борис Федорович наконец-то смог подняться высоко под кровлю, в свою контору. Каковой теперь, похоже, предстояло стать еще и его покоями.

Молодой царедворец опустился в кресло, тяжело вздохнул, погладил закрытый том расходной книги. В этот миг его глаза закрыли теплые ладошки.

— Не может быть! Мария? — Борис отшвырнул кресло, развернулся и крепко обнял любимую, целуя ее лицо. Девушка смеялась в ответ, подставляя губам подбородок, щеки, лоб. — Наконец-то! Как я по тебе соскучился! Ты одна? Но почему, откуда?

— Я с отцом, — покачала головой девушка. — Государь пожелал узнать, как продвигается строительство. Ближние слуги поехали вместе с ним. Понятно, батюшка среди них. А я с ним. Как я по тебе соскучилась!

Молодые люди снова поцеловались. Но вскоре девушка положила ладони стольнику на грудь:

— Прости, я должна идти. Если, конечно, ты не желаешь, чтобы отец примчался сюда со стражей. — Она снова коснулась губами его губ. — Чем дальше, тем сильнее он беспокоится о моем… благополучии. Увидимся завтра.

Ей хотелось бы поделиться с любимым очень и очень многим. Тем, как много и нудно донимали ее сестры, хвастаясь своей новой знатностью и тяжелыми кошелями в сундуках, как сказывали, что любовь — есть блажь пустая и неразумная. Что думать надобно не о себе, а о детях. Ибо в роду княжеском дети родятся князьями, а в роду худородном — щенятами безродными, и сего никакой любовью будет ужо не поправить. Как сказывали, что она средь родичей знатных замухрышкой окажется, каковой все стыдиться станут. Что стерпится — слюбится, что любовь уходит, а богатство остается…

А еще у нее случилось много новых знакомых: молодых и юных, высоких и низких, смуглых и румяных, и все сплошь — княжичи, княжичи, княжичи… И что иногда ей было очень и очень трудно…

Но какое счастье наконец-то увидеть лицо любимого и прикоснуться к его губам!

Однако отлучаться юной деве куда-то по ночам — есть поступок неуместный. А потому Марии пришлось ограничиться лишь кратким поцелуем и обещанием подарить любимому весь новый день.

Увы, но новый день стал для стольника Годунова даже более хлопотным, нежели предыдущий вечер. Ибо ему потребовалось срочно истребовать из погребов и амбаров все припасы для обширной царской свиты и ее лошадей, отослать на торг людей за новыми продуктами, разобраться с описью вещей, составить роспись затрат для казны — причем делать это самому, ибо никто из приехавших бояр не знал ни местных купцов, ни того, что находилось в амбарах до выгрузки. И плюс к тому надобно было провести государя по стройке, подробно рассказывая, где и что будет срублено, когда и каковых затрат потребует. И этого тоже нельзя было перепоручить никому другому…

Однако день прошел не зря. Вечером, в трапезной, запивая ужин клюквенным киселем, Иван Васильевич неожиданно произнес:

— У тебя на диво толковый племянник, Дмитрий Иванович! Все знает, везде поспевает. Напрасно серебро не разбрасывает, строит красиво. Зело хочется его возвысить, однако же боярин явно на своем месте пребывает. Посему ныне тебя самого хочу спросить, боярин Борис Федорович… Сказывай, какую награду ты получить желаешь за свою расторопность?

Сидящий внизу стола стольник поднялся под многими десятками взглядов, облизнул пересохшие губы:

— Одна токмо у меня просьба, Иван Васильевич… — начал он и запнулся.

— Так сказывай, боярин! — одобрительно улыбнулся царь.

— Прошу тебя, государь… Будь моим дружком на моей свадьбе! — выпалил Борис.

— И просьбы твои мне нравятся, Борис Федорович! — рассмеялся государь. — Казне от нее никакого убытка. А невеста кто?

— Я, государь! — звонко выкрикнула Мария и поднялась со своего места рядом с отцом.

— Так ли это, Малюта?

— Они помолвлены больше полугода назад, Иван Васильевич, — не стал скрывать общеизвестного боярин Скуратов.

— Когда свадьба?

— Когда пожелаешь, государь! — обреченно вскинул руки Малюта. — Теперь ты дружка, тебе решать.

— Послезавтра! — объявил правитель всея Руси. — Повеселимся от души во городе Великом Новгороде!

— Ура-а!!! — Девушка перебежала к стольнику и обняла его сзади за шею, чмокнула в щеку. — Ну наконец-то ты теперь будешь мой!

— Наконец, — согласился Борис.

— Ты что, не рад? — сразу почуяла неладное невеста.

— Я рад, — поморщился стольник и перешел на шепот: — Вот токмо Никитский двор я для нас с тобой отделывал. А теперь он весь царским двором занят. Мне опять некуда тебя привести!

— С тобой… хоть в шалаше! — снова поцеловала его в щеку Мария. — Хоть в шалаше, хоть на лавках, хоть на одной воде и хлебе! Лишь бы ты был рядом. Ни о чем ином более и не мечтаю…

Когда через день Борис Годунов внес свою молодую жену в горницу наверху, там стоял большой шалаш из снопов пшеницы, накрывающий постель из сдвинутых скамеек — правда, прикрытых сверху периной. А на столе, конечно же, стояла крынка с водой и лежала большая круглая буханка ржаного хлеба.

Но Мария, похоже, даже не заметила вынужденной шутки стольника. Она была счастлива.

10 июня 1571 года

Великий Новгород, Ярославово дворище, строительство царского дворца

Строители перекрыли обширную трапезную резными балками, заведя их торцы в пазы на полутораохватных столбах, и теперь спешно настилали тесовый потолок, опасливо поглядывая на сгущающиеся тучи. Всем хотелось закончить работу до дождя.

Стольник Годунов прогуливался по недостроенной зале, притоптывая ногой по белому ровному полутесу. Однако вопреки его опасениям сшитый торец к торцу пол нигде не скрипел и не «играл».

Возле ног мелькнула стремительная тень — Борис еле успел повернуться, как на него обрушилась тяжесть, закружила, завертела…

— Ого-го-го, братишка! Ты теперь женатик!

— Иришка, ты?! — Приказчик крепко обнял девчушку, крутанул уже сам, затем поставил на пол, отступил, рассматривая красотку в парчовом сарафане. — Да тебя просто не узнать!

Перед ним стоял уже не тот розовощекий пупсик, которого он оставил в Александровской слободе больше года назад, а ставшая почти на голову выше ростом, угловатая, тонкорукая девчонка с тощей шеей, большими ушами, впалыми глазами и острыми скулами. Юбка сарафана сильно не доставала до пола, демонстрируя болезненно тощие лодыжки в войлочных туфельках.

— Не узнать, — еще раз повторил стольник. — Но как ты здесь, откуда?

— С Федькой вперед удрали, — указала головой назад девушка. — С царским обозом тащиться тоска смертная! Вот мы с заводными и сорвались.

— Мое почтение, царевич, — поклонился четырнадцатилетнему мальчугану стольник.

Того облачала атласная рубаха, синие полотняные штаны, бежевые лайковые сапоги. Признать в пареньке знатного отпрыска можно было разве что по широкому поясу с глубоким тиснением и широкими золотыми клепками.

— Хорошего дня, боярин! — вскинул руку сын Ивана Васильевича. — Скажи, тут гулянья какие-то есть? Хотим успеть хоть как-то развлечься, пока батюшка со своими назиданиями не появился!

— Ни отдохнув, ни покушав, ни попарившись?

Царевич презрительно хмыкнул, чуть скривившись.

— Пошли, — крутанулся на каблуках стольник.

— Ха, Борька! Я знал, что на тебя можно положиться!

Приказчик вывел гостей со стройки, указал вдоль улицы:

— Коли дождь начнется, туда до конца ступайте и налево поворачивайте. Увидите стоящий наособицу двор с тыном. То мой двор, буду ждать, пока нагуляетесь. А теперь… — Борис развернулся к Волхову, дошел до моста и указал на северную оконечность Новгородской крепости: — Обойдете твердыню, ступайте до первого перекрестка и направо. Там ужо сами увидите. Если что, Самокатную площадь спрашивайте.

— Благодарствую, боярин! — хлопнул его по плечу царевич, схватил Иру за руку, и они вместе побежали через мост.

— Остальных надолго опередили?! — крикнул им в спину стольник.

— Полдня! — крикнул Федор Иванович.

— Вот проклятие… — тихо отозвался приказчик. — Опять мы с Марией бездомные!

Борис Годунов обустраивал свое будущее семейное подворье с любовью и старанием. Он застелил весь двор толстым лиственным тесом, выстроил амбары с полом из прижатых бревнами плах, отсыпал из песка погреб и ледник (ибо закапываться в здешнюю болотистую землю было бесполезно), возвел дом в два жилья над подклетью с библиотекой и тремя конторами под засыпной кровлей; он выстелил жилые комнаты лучшими коврами, обил стены добротным сукном и кошмой, расписал потолки; приготовил самую лучшую опочивальню, какую только мог вообразить, и отделал четыре комнаты для будущих детей…

Он постарался столь хорошо, что навестивший жилище слуги государь не захотел его покидать и прожил на Никитском дворе больше месяца, всячески нахваливая умение приказчика — в тех самых покоях, что Борис сотворил для себя и будущей супруги.

Только в начале марта молодоженам удалось перебраться в свою опочивальню. Но, похоже, ненадолго. Самое обидное — даже просто уехать из дома куда-нибудь на постоялый двор Годуновы не могли! Ибо Борис являлся служащим Постельного приказа и обязан был следить за тем, чтобы царский двор получал все необходимое — от лошадиных подков до пескарей для государева стола. Делать сие издалека смертному человеку, увы, не по силам.

— Нужно скорее заканчивать дворец, — пробормотал стольник. — Отделать хотя бы царские палаты!

Единственным утешением стало то, что на этот раз Годуновы смогли перебраться наверх без спешки, освободив жилые горницы для властелина всея Руси и его свиты, а наверху сотворить меж сундуками и столом достойную постель. Маленький «шалаш» влюбленных из бархата, перины и персидских ковров.

Сверх того стольник распорядился приготовить обильный ужин, протопить баню и послал слугу на торг за двумя возками сена.

Начавшийся дождь вскоре вернул царевича и Ирину домой. Мокрых, но разгоряченных и довольных.

— Боря, у вас тут есть вертикальная карусель! — первым делом выкрикнул Федор Иванович. — Ты знал, нет?! Это так здорово! Ты взлетаешь выше крыш, потом падаешь вниз, потом снова вверх! Качели новгородцы тоже зело ловко надо рвом поставили. И товары здешние совсем иные, нежели в Москве. Жаль, посмотреть не успели. Да и серебра у меня с собой почти нет.

— Здешние с заката везут, от схизматиков, царевич, — ответил Борис. — Вино в западных землях доброе, крепкое и сладкое. Кружева тонкие, безделушки золотые, белила, сера, бура, киноварь, свинец. Серебро и ткани разные везут. Дешевые, но поганые. Серебра при переплавке четверть в угар уходит, сукно неровное и гниет быстро. Не попадись, коли предлагать станут! Цену сразу втрое ниже московской требуй, — посоветовал стольник. — Да и смотреть на товары лучше не здесь, а возле крепости Ладога. Там перед порогами все купцы свои товары выгружают. Многие прямо там продают и назад возвертаются. Потому цены на тамошнем торгу по всей Руси самые низкие. Взятый у Ладоги товар в Москве сам-три продать можно. А в Казани и сам-пять, коли не промахнешься.

— Откуда ты столько знаешь, Боря? — удивился Федор Иванович, поднимаясь по ступеням крыльца.

— Я ведь стольник Постельного приказа, царевич, — развел руками Годунов. — Разбираться с товарами и верными ценами — моя первейшая обязанность!

— Сухая рубаха найдется? — расстегнул пояс Федор Иванович. — Эту впору отжимать!

— Мои сундуки к твоим услугам, царевич, — поклонился стольник. — Тебе, Иришка, тоже чего-нибудь найдем.

— Благодарствую, боярин! — Паренек через голову стянул одежду. — Так ты сказываешь, Боря, тут рубль вложить — в Казани пять получишь? Вот так просто? Я тоже так хочу!

— Зачем тебе сие, царевич? — удивился Годунов. — В твоих руках вся казна царская!

— Ты путаешь меня с братом, боярин! — похлопал стольника по плечу паренек. — Это Ванька после отца царем станет, это ему и трон, и земли, и армия принадлежать будут. И казна. А мне о хлебе насущном самому придется позаботиться.

Борис Годунов задумчиво пригладил подбородок и решил не напоминать царевичу о его титуле Суздальского князя и о доходах с тамошнего удела.

— Так ты отвезешь меня к ладожскому торгу, Борис?

— Государь не прогневается?

— Отцу до меня дела нет, — махнул рукой царевич. — Даже если я вовсе пропаду, он и не заметит. Ему все Ванька да Ванька… — Федор Иванович прислушался и криво усмехнулся: — Вот, кстати, и они, легки на помине. Скачут.

Он забросил пояс на плечо и вошел в дом, оставив мокрую рубашку на перилах.

Вскоре в распахнутые ворота въехали первые бояре из царской свиты. Спешиваться пред воротами они сочли ниже своего достоинства.

Борис Федорович одернул ферязь, поправил пояс и направился встречать государя.

Судя по всему, Иван Васильевич приезжал в Великий Новгород просто развеяться и отдохнуть душой. Наутро нового дня он отправился на службу в Софийский собор, после чего провел остаток дня на пиру у епископа Леонида и вернулся прямо в свою опочивальню. Новым утром осмотрел строительство, с коего удалился на стены Земляного города. На следующий день опять случилось торжество — встреча пречистой Владимирской иконы, с торжественным крестным ходом, молебном и песнопениями; водружение ее в Симоновом монастыре и служба, переходящая в богатый пир у архимандрита Феодосия. Отдохнув от оного, государь встретился с наместником, князем Петром Пронским, а затем возжелал посетить уже Юрьев монастырь…

— Наконец-то, братик! — Ирина стала первой, кого Борис увидел, поднявшись вечером под кровлю. Девочка подбежала, обняла его, прижалась. — Мы совсем не видимся! Ты все время работаешь!

— Да, — согласился стольник. — Государь меня за сие зело хвалил и наградил… Однако же тебя я в свите не заметил…

— А-а, они скучные, — отмахнулась девочка и крутанулась, позволив раскрыться легким сатиновым юбкам, раскрашенным, словно большой платок, яркими цветами, листьями и стеблями на синем фоне. Верх сарафана был из крашеного льна, с парчовыми плечами. — Молитвы, грамоты да бревна. Тес, грамоты и молитвы. Кому это надо? Мы с Федькой на карусели бегали, и на шаги гигантские. Ты знаешь, какие здесь шаги? По двадцать саженей за раз пролетаешь!

— Царь на ваше самоуправство не гневается? — Борис пробрался мимо своей шумной сестры, обнял супругу и крепко ее поцеловал. — Ты как?

— Сижу и слушаю, — тихо ответила Мария. — Пока интересно.

— Я хитрость одну придумала! — продолжала хвастаться девочка. — Мы с царевичем время от времени с учителями, собранными Иваном Васильевичем из Самарканда, Персии, Казани, и со всякими разными монахами начинаем вдруг заниматься старательно-старательно, со всем прилежанием. Государь полагает, что сын за ум-разум взялся, и на неделю-другую перестает нас тревожить.

— Вскорости он сию хитрость разгадает и…

— Да уж сколько лет ловчим, и ничего, — безмятежно отмахнулась Иришка. — Ты обещал свозить нас к Ладоге, помнишь? Карусели надоели. Тоска.

— Сбежать от службы? Не уверен, что твоя хитрость спасет меня от царского недовольства.

— Ерунда, братик! Иван Васильевич все едино на несколько дней уезжает. Ничего и не заметит. Вспомни, как ты к Марии своей при каждом случае сбегал! Тогда ты гнева государева не боялся. Ну же, невестка, иди сюда! — взбалмошная девчонка вытащила супругу брата из-за стола, схватила за руки и закружила в стремительном шальном хороводе.

Впрочем, разницы между старшей и младшей девушкой было не более шести лет. Так что легко могли веселиться вместе.

— Есть женщины, ради которых и головы не жалко, сестренка, — улыбнулся Борис.

— Надеюсь, любый, ты про меня? — засмеялась красавица Мария. Ее облегал длинный бархатный сарафан темно-синего цвета без единого украшения, а поверх низкого кокошника, больше похожего на сжимающее волосы кольцо, покоилась прозрачная кисея.

— Скажи ему, скажи, невестка! — потребовала Ирина. — Он сперва Федьку раздразнил, а теперь ехать не желает! Так нечестно!

— Куда?

— Говорит, торг у Ладоги самый дешевый и нежданный! В смысле, товары там самые чудные встречаются! Поехали, развеемся! Сколько можно киснуть на одном месте?!

— У-у-х! — Мария отпустила Ирину, отлетела к мужу, обняла его за плечи и крепко поцеловала: — У тебя хорошие приказчики, Боря. Несколько дней и без тебя справятся.

— Вы что, заодно?

— Мне тоже надоело тут в тесноте, — обошла его супруга и обняла уже сзади, чмокнула в ухо: — Давай покатаемся? Очень тебя прошу, милый мой, любимый…

— Чего именно я царевичу наобещал, Иришка? — Стольник положил ладони поверх рук жены. — Все давно из головы выветрилось.

— Поездку, лучший торг и прибыток один к пяти, — охотно перечислила девочка.

— Понятно, — поцеловал сухие ладони супруги стольник. — Тогда надобно взять с собой казну.

Погода выдалась на диво: жаркая и сухая, но облачная, с легким освежающим ветерком. Для дальней поездки лучше и не придумаешь. Вот только над обычным накатанным трактом в летний зной пыль такими клубами стоит — не продохнуть. Коли грузы чем-нибудь не прикрыть — за день толстым желтым одеялом покроются. Еду же и вовсе лучше не возить, коли не хочешь, чтобы потом песок на зубах скрипел. Разве токмо в бочках либо в хорошо провощенных полотняных кулях. По этой причине стольник Годунов и выбрал не прямой путь к Ладоге, по накатанному тракту, а дорогу узким бечевником вдоль Волхова. Не так быстро, зато радовали чистый воздух с ароматами луговых цветов, свежестью речной воды; пение птиц, плеск волн, шелест ветвей прибрежного кустарника.

Сытые, застоявшиеся лошади шли на рысях, легко и стремительно унося на север четырех всадников, двух молодых бояр и двух юных девушек. Путники с интересом смотрели по сторонам с высоты седел, ведя неспешный разговор:

— Боря, ты помнишь, как мы ушли из дома? — Ира поправила прикрывающий волосы кружевной платок. — Если бы только у нас тогда были лошади! Мы бы добрались до Москвы всего за неделю, правда?

— Не знаю, — пожал плечами Борис. — Скакунов нужно кормить, а у нас денег ни копейки не имелось. Самим голодать пришлось.

— Что же вы ели? — громко переспросил Федор Иванович. — Где ночевали?

— Где вечер заставал, там и останавливались, — ответила девочка. — Что найти удавалось, то и ели.

— Как «останавливались»? — не понял царевич. — Но как же вы тогда спали? Где брали постель, чем укрывались?

— Ой, Федька, какой ты наивный! — рассмеялась Ирина. — Ложились на тулуп, накрывались лапником. Если везло, то удавалось рыбку поймать. Если нет, тогда капустку заячью жевали али грибы.

— Просто на тулупе? На земле? — не поверил своим ушам мальчишка. — Разве так можно?

— Нас тоже пару раз в пути ночь заставала, — неожиданно призналась Мария Годунова. — Я тогда маленькой была, да еще гроза началась. До сих пор помню, как молнии в ночи лупили, а мы под телегой теснились. Испугались страшно. А пуще того лошади зашугались, по всем лугам поутру ловить пришлось.

— Я тоже так хочу! — внезапно объявил Федор Иванович. — Хочу спать на земле и есть, что найду! И чтобы гроза!

— Не гневайся, царевич, — пожал плечами стольник, — но сделать для тебя грозу мне не по силам.

— Жалко, Боря! Я полагал, что ты умеешь все, — оглянулся на Годунова царевич. — Но хоть земля-то для меня найдется?

— Все земли окрест твои, Федор Иванович! — развел руками стольник.

— Не мои, — покачал головой паренек. — Отцовские. А опосля отойдут брату.

Царевич дал шпоры коню и сорвался в галоп. Впрочем, уже через час его скакун выдохся и перешел на широкий шаг. Вскоре царевича нагнали остальные путники, стольник поравнялся с сыном государя.

— Ты знаешь, где мы едем, Федор Иванович? — спросил Борис. — Святые земли! Здесь сам Андрей Первозванный проходил и именно здесь, на холме возле сей деревни воздвиг первый на севере христианский крест.

Всадники как раз миновали деревню Грузино.

— Ага… — безразлично кивнул царевич.

Стольник подумал и сказал:

— Скоро стемнеет, Федор Иванович. Коли поворачивать на постоялый двор, надобно делать это здесь.

— А зачем нам постоялый двор, боярин? — тут же вскинул голову царевич. — Нешто окрест свободной земли мало?

— Воля твоя, Федор Иванович… — улыбнулся Борис.

Для привала стольник выбрал обширную луговину недалеко от берега, отделенную от Волхова лишь жидкой полоской из зарослей молодой вербы.

Путники спешились, стольник расседлал лошадей. Девушки ему немного помогли, скинув чересседельные сумки и спутав скакунам ноги, расстелили на земле три войлочных потника и один стеганый, крытый атласом и вышитый желтой шелковой нитью. Царевич в это время бродил среди кустов и заглядывал в мерно катящиеся волны.

Борис, отводя лошадей подальше от места привала, увидел вдалеке на тропе бегущего мужика с топором, быстрым шагом повернул навстречу и перехватил смерда на самом краю травяного поля.

Темнобородый мужик, одетый в замызганную полотняную рубаху и суконную шапчонку, оказался уже без топора. Похоже, разглядел богатые одеяния путников и решил не рисковать, размахивая оружием перед знатными людьми. Однако своей решительности не утратил:

— Сие есть мой покос, боярин! — с коротким поклоном выдохнул он. — Почто травите?!

— Не голоси, от одного выпаса большой беды не случится, — открыл поясную сумку Борис. — Лучше принеси нам пару охапок дров, десяток крупных рыбешек и корзинку репы. Токмо не к стоянке, а на край наволока, к кустам. Чтобы только я видел. Сможешь?

Стольник положил ему на ладонь пяток серебряных новгородских «чешуек».

— Сей миг сделаем! — встрепенулся крестьянин и убежал по тропе обратно.

К возвращению Годунова девушки и царевич уже затеяли игру в камушки — каждый должен был одним щелчком пробить свою окатанную гальку через воротики, образованные двумя другими. Промахнувшийся получал щелбан.

— Я схожу, попробую в реке чего-нибудь поймать, — сказал им Борис и, напустив на себя озабоченный вид, отправился вдоль реки.

Мужик появился где-то через четверть часа. Приодевшись в добротный кафтан и шапку с горностаем, смерд приволок большущий куль из рогожи, полный дров, и корзинку со свеженькими, с красными жабрами, плотвицами, окунями и парой крупных лещей.

— Все как просил, боярин! — тяжело сгрузил он свою поклажу. — Коли еще чего надобно, сказывай. Мой двор тут недалече, в конце тропы.

— Я запомню, — кивнул стольник. — Ступай.

Он выждал еще немного, давая местному время уйти подальше, после чего выгреб рыбу и отправился к месту привала.

— Сегодня нам везет! — бросил он добычу на траву. — На ужин должно хватить. Пойду, пошарю по здешним огородам.

Стольник ушел, скрылся с глаз своих попутчиков, посидел в зарослях бурьяна и вернулся с репой. И уже третьей ходкой приволок куль с дровами.

— Ура-а! — встрепенулась Ирина. — Все как в детстве! Разводи огонь, а я пока улов выпотрошу!

Примерно через полчаса, аккурат к сумеркам, возле кустарника вовсю полыхал костер, вокруг которого сидело четверо людей, одновременно и греясь, и зажаривая рыбешек над огнем на заостренных веточках из вербы — чтобы потом, сковыривая ногтями обгорелую чешую, жадно скусывать зубами горячую белую плоть.

— Первый раз собственное угощение пробую! — неожиданно сказал царевич. — Счастливые вы, все детство так интересно играли… Мне же токмо няньки да воспитатели постоянно досаждали. Всегда как на привязи сидел. Кабы не Ира, что сбегать научила, так и сейчас бы, верно, в клетке медвежьей сидел.

— Я научила? — возмутилась девочка. — А кто меня науськал из окна в сугроб прыгать?

— А кто придумал на деревьях от нянек прятаться?

— А кто норы в сугробе копал?

— Норы это что! А кто в листву палую зарылся да на полдня заснул?

Оба засмеялись, вспоминая былые проделки.

— А с этими тушами чего делать станем, Боря? — указал на лещей царевич. — Их на веточку не нанизать!

— В угли закопаем, когда первый огонь прогорит. Им не меньше часа запекаться надобно. Зато ароматные получаются, просто пальчики оближешь!

Лещи и вправду получились вкусными на изумление, ибо в отличие от прошлого путешествия у Бориса теперь имелись при себе и соль, и туесок с перетертыми пряностями: гвоздикой, шафраном, укропом и горчицей, — к тому же брюхо рыбам он туго забил листьями дикого щавеля и в них же еще и завернул. А сверху — в несколько слоев лопуха.

Ужин путники закончили уже темной-темной ночью. В свете догорающего костра и ярких полуночных звезд они немного передвинулись, сложив войлочные потники вплотную один к другому, поместили в изголовье чересседельные сумки и седла и укрылись стеганым покрывалом, украшенным золотыми вензелями царского сына. И долго-долго смотрели в бархатное небо, переговариваясь о каких-то пустяках.

Рассвет наступил с громких стонов царевича. Он перевернулся, поднялся на четвереньки и поморщился:

— Великие боги, у меня болят все кости от пяток до головы! Как можно так спать? После каждой подобной ночи надобно лечиться целую неделю!

— Ерунда, Федька, сегодня хотя бы мягко и тепло было, — сладко потянулась Ирина. — Когда мы с братом шли в Москву, вокруг еще снег лежал, и костра разводить не получалось. У нас был только один тулуп на двоих, и больше ничего! Помнишь, Боря?

— И вы так ночевали целый месяц? — указал пальцем на подстилку царевич.

— Полгода, — лаконично ответил стольник.

— Это невозможно!

— А помнишь, Федька, как ты предлагал сбежать из Александровской слободы и пешком уйти в твой Суздаль? — широко зевнув, поднялась Ирина. — И как называл меня трусихой, когда я отказалась? Теперь понял, почему я тебя отговорила?

— Да ничего особенного! — повел плечами Федор Иванович. — Тело немного затекло с непривычки. Уже почти прошло. Добрались бы запросто!

— Ты хочешь попробовать еще раз?

— Само собой! — бодро ответил царевич. — Это был самый чудный вечер, каковой я только помню в своей жизни. И что теперь?

— Умываемся, завтракаем — и в путь. — Ирина пробралась через кустарник к воде, опустилась на корточки, зачерпнула ладонями воды.

Федор Иванович последовал ее примеру, присел рядом, умыл лицо, пригладил влажными ладонями волосы.

Мария тем временем обняла и поцеловала мужа, шепотом спросила:

— Вы и вправду сбежали с сестрой из дома?

— Мы были маленькими и глупенькими. Осиротели и потеряли свой дом.

— Бедный ты мой… — Жена провела ладонью по его щеке.

— Уже не совсем бедный, не совсем бездомный и женат на лучшей женщине мира, — вернул ей поцелуй Борис. — Давай сворачиваться и седлаться, Федор Иванович в этом деле не помощник. Царевич не ведает даже половины хлопот, что ждали бы его в одиноком путешествии.

— Вы уже собрались, боярин? — вернулся от реки сын государя. — Ирина меня теперь завтраком пугает. Что мы будем кушать?

Стольник наклонился к сумкам, взял одну из сваленных горкой репок, почистил, разрезал пополам. Один кусок подал царевичу, в другой запустил зубы сам.

Федор Иванович изволил откусить от простенького угощения, прожевал, проглотил. Подумал и спросил:

— Это все?

Борис Годунов кивнул.

Царевич откусил снова и громко, явно не для собеседника, сказал:

— Очень вкусно! Мне нравится! — Он прожевал, сглотнул и спросил: — Ты научишь меня добывать рыбу, боярин?

— Запросто, — пожал плечами стольник. — Но зачем тебе, Федор Иванович? Ты все еще желаешь сбежать в Суздаль?

— Пока нет. Но вдруг захочу?

— Да, в жизни случается всякое, — согласился стольник. — Конечно, Федор Иванович, я покажу все, что знаю. Еще репки?

— С большой радостью! — опять громко ответил царевич. — Ты не беспокойся, я почищу сам!

Подкрепившись, путники поднялись в седло.

— Скачите по бечевнику, — указал вперед стольник. — Мне надобно ненадолго отлучиться. Вскорости догоню.

Лишних вопросов ему задавать не стали — всем же понятно, по какой причине люди в сторонку отлучаются. Однако Борис Годунов отвернул не к зарослям, темнеющим вдалеке, а на тропку, что начиналась от края наволока, перешел на рысь и вскоре увидел впереди обнесенный жердяной изгородью двор. Возле ворот стольник натянул поводья и громко свистнул:

— Эй, хозяин!!! Хозяин, ты дома?!

Уже знакомый боярину бородач выглянул из сарая, расплылся в улыбке и поспешил к воротам, на ходу вытирая ладони о рубаху:

— Доброго дня, боярин! Мое почтение! Чего ныне желаешь?

— Ты чем рыбу ловишь? Сетью али вершей?

— Вершей, боярин. Путанку, ее ведь каждый день проверять надобно, утром и ввечеру. А в вершу коли рыба вошла, так хоть вечно там сидеть останется, живая и свежая.

— Как ее найти? Твою ловушку?

— На берегу помост у меня стоит. Ну, по воду ходить, белье полоскать… Так загородка от нее немногим выше начинается.

— Хорошо. А огороды у тебя где? Грядки с морковкой, репой или капустой?

— Коли от помоста по тропе на берег подняться, то по правую руку аккурат капустные ряды будут.

— Отлично, — расстегнул сумку стольник, достал серебряный алтын: — Вершу свою до конца недели не проверяй. Коли увидишь меня на огороде своем, не подходи и не мешай. Ну и, понятно, дров принеси на прежнее место, если я появлюсь. Корзинку и куль я, кстати, там оставил. Забери, еще пригодится.

— Все, что пожелаешь, боярин! — обрадовался крестьянин, зажимая денежку в кулаке.

— Ты, главное, спутникам моим на глаза не попадись! — Борис Годунов дал шпоры коню и умчался догонять остальную компанию.

В торговые слободы возле Ладоги путники доскакали уже в вечерних сумерках. Дворы, амбары, склады, навесы для скота, привязи коней и бесконечные ряды телег раскинулись здесь так далеко от берега, что царевич, пару раз высказавший желание снова заночевать на берегу, даже не вспомнил о сей прихоти. Стольник же уверенно вывел путников к одному из обнесенных тыном дворов, постучал в ворота, въехал в гостеприимно распахнувшиеся створки.

— Рады видеть тебя, боярин! Наше почтение, боярин! Добро пожаловать! — к гостям кинулись сразу несколько мальчишек в нарядных атласных косоворотках, приняли поводья, помогли путникам спешиться. — Просим в дом, боярин!

— Вижу, тебя здесь знают, Борис, — отметил сын государя.

— Разумеется, Федор Иванович, — кивнул стольник. — На мне же строительство дворца для твоего батюшки! Здесь многие товары зело дешевле выходят, как я уже сказывал. Для сбережения царской казны многие закупки я делаю тут и самолично. Чем меньше посредников, тем меньше расходов.

— Мое почтение, Борис Федорович! — На крыльце появился упитанный седобородый старик, серое лицо которого покрывали мелкие темные пятна. Несмотря на жаркую погоду, хозяин нарядился в добротный синий зипун с желтыми шнурами на швах, с петлями застежек из тех же шнуров и с собольей оторочкой. На голове глубоко сидела округлая соболья шапка.

Вестимо, таким одеянием старик желал выразить свое уважение гостям. Либо доказать, что он тоже совсем не нищий смерд.

— Лучшие покои приготовь, Гудимир! — распорядился стольник. — Двое покоев!

— Перины уже перестилаются, боярин, — поклонился старик. — Баню приготовить?

— Федор Иванович? — вопросительно повернулся к спутнику Борис.

— Нет, боярин, — отрицательно покачал головой царевич. — Устал я что-то. Спать хочу.

— Бани не нужно, Гудимир, — снова повернулся к хозяину стольник. — Просто накрой нам ужин.

— В трапезной?

— Да. Сделай нам стол, пока слуги комнаты готовят.

Чем хороши постоялые дворы — так это тем, что на них всегда есть готовая еда. Хоть горячая, хоть холодная, хоть даже с ледника — на любой вкус, сразу и столько, на сколько хватит денег.

Впрочем, роскошествовать путники не стали, ограничившись одним на всех запеченным глухарем, заячьими почками на вертеле, говяжьими языками в лотках, тертой редькой, солеными грибами и кулебякой с квасом.

— Истинное наслаждение, — подвел итог ужину заметно осоловевший царевич, и мальчик из прислуги увел его отдыхать в снятые комнаты.

Торг возле Ладожских порогов был торгом купеческим — здесь продавались не платки, серьги, кульки и горсти, а бочки, тюки, мешки и охапки. Украшения тут сбывались сундуками, хлеб — баржами, сласти — телегами. Посему для обычного человека здесь и смотреть, в общем, было не на что. Народу много, торговые ряды — бесконечные. Однако же все, что лежало или стояло за спинами купцов, — это бочонки, короба, мешки и кули из рогожи.

И тем не менее, прежде чем покупать баржи и тюки, товар следовало хорошо рассмотреть и оценить, и потому здесь тоже имелись лавки, пусть и немного. Просто требовалось знать, где искать. Стольник Постельного приказа это знал и поутру сразу отвел царевича и женщин за мост через реку Ладогу, указав на просторные парусиновые шатры:

— Нам сюда. Здесь иноземцы, урядных грамот не имеющие, покупателей ждут. Как товар продадут, сворачиваются. Коли желаешь найти для торговли что-то нежданное, надобно искать здесь.

Внутреннее убранство шатров богатством тоже не отличалось. Просто бочки и короба, поверх которых выставлялся товар. У одних это были мешочки с орехами или сушеными ягодами, у других — отрезы тканей или связки мехов, у третьих — кубки, кувшины, блюда и миски.

— Это хороший товар? — указал на отполированные до блеска тарелки и стопки царевич.

— Ничего, — пожал плечами стольник. — Похоже на золото, но сильно дешевле. Иные могут и купить. Меди у нас на Руси нет, не всякий о подмене догадается.

— Как нет? — изумился сын государя. — У нас же его…

— Так привозное все, Федор Иванович, — объяснил Борис Годунов. — Олово, свинец, медь, серебро — оно у нас все привозное. У нас сего добра нет, зато железа с избытком. В иных краях железа нет. Посему тамошние люди все и всё, от гвоздя до меча, либо у нас покупают, либо из наших слитков куют. А взамен медь и серебро присылают. Мы им одно, они нам другое. На том вся торговля и живет.

— Так это хороший товар? — опять указал на кубки и кувшины царевич.

— Так-сяк, — пожал плечами стольник. — Князья едят с серебра и золота, черный люд с дерева и обожженной глины. Кому нужна медь? Разве купец средней руки покрасоваться пожелает. Знамо, покупатель рано или поздно найдется. Однако для хорошего торга надобен товар, каковой на прилавке долго не залежится. Например, белый свинец в слитках. Его и ремесленник с радостью возьмет, и пушкарь, и ювелир. Сами опосля, что надобно, отольют. Сие же баловство для мелких лавочников. В лавке захудалой выставить да удачу месяцами ждать. Белый свинец в слитках есть? — спросил Борис тощего гололицего иноземца в большом берете с пером и в куцей куртяшке.

Ответом стал переполненный ненавистью взгляд. Услышанная лекция заезжему купцу явно не понравилась.

Четверо знатных гостей перешли в соседний шатер, остановились перед тюками тканей. Несколько из них были развернуты, демонстрируя солидные лоскуты.

— Что скажешь? — повернул голову к спутнику царевич.

— В землях схизматиков хороши токмо вино и каменщики, Федор Иванович, — сразу предупредил стольник. — В остальном разве изредка повезти может.

— Чего же тогда везут? — удивился сын государя.

— Не токмо в качестве ценность. Иногда лучше товар плохой, но дешевый. Коли надобно нечто яркое, но ненадолго сделать. Украсить ради праздника, прикрыть на время ремонта, тут оно и подойдет. — Стольник пощупал край сукна и вдруг спросил: — Сколько?

— Пятнадцать тюк! — встрепенулся купец.

— За одиннадцать возьму все, что есть, — предложил Годунов.

— Мало, — мотнул головой торговец, такой же тощий и бритый, что и в соседнем шатре.

— Увозить сукно южнее Москвы смысла нет, — отвернулся от него стольник. — Коли его вдвое супротив здешнего отдать, то навара никакого. А если дороже, то оно с индийским в цене сравнится. Индийское лучше, покупателей на здешнее не найдешь.

— За четырнадцать отдам! — повысил голос купец.

— Зачем же ты его хотел купить, боярин? — не понял Федор Иванович.

— Пол перед покоями царскими выстелить, — загнул палец Борис Годунов. — Его затаптывать станут быстро, через год все едино менять придется. Так зачем на хорошее тратиться? Стены в людской и сенях обить, в коридорах и подсобках. Там, где взгляд царский не падает, однако опрятность требуется. Ну, и как подбой в опочивальне и покоях использовать. Подбой не вытрется и не сваляется. Зачем переплачивать?

— Тринадцать! — выкрикнул торговец.

— Боря, ты посмотри, какой чудесный бархат! — провела ладонью по синей ткани Мария. — Никогда такого длинного ворса не видела.

— Наш дом уже полностью отделан, любимая, — улыбнулся ей стольник. — А отрез на платье или покрывало здесь не продадут.

— Двенадцать с полтиной! — вздохнул купец.

Борис же перешел к жене, тоже пощупал бархат, выщипнул несколько ворсинок, потянул и порвал крайнюю нить.

— И правда хорошая ткань, добротная, — кивнул стольник. — Вот эту бы я за пятнадцать взял. Всю.

— Но она стоит двадцать два! — взмолился купец.

— А бархат хорошо идет южнее Москвы? — поинтересовался царевич.

— Неплохо, — кивнул Борис. — Эту бы я даже одобрил. Однако не дороже восемнадцати. Иначе не отобьется. Ее ведь еще нужно доставить до Новгорода, нанять ушкуй или ладью, дать задаток команде, оплатить волоки на Мсте и у Волочка, стоянку у Нижнего Новгорода…

— Если возьмете все, отдам за восемнадцать, — смирился купец. — Весь бархат и все сукно.

— За одиннадцать?

— За двенадцать! — упрямо оскалился купец и ощутимо напрягся.

— По рукам! — протянул ему ладонь стольник.

— Damn barbarians![6] — ругнулся торговец, кивнул и вытянул руку в ответ.

— Отлично поторговались! — Царевич весело хлопнул Бориса по плечу, едва они вышли из шатра. — Мне понравилось! Теперь что, поищем свинец?

— Правильная мысль, Федор Иванович, — согласился стольник. — Однако поперва надобно о вывозе уже купленного товара позаботиться. А то как бы за простой корабля платить не пришлось.

— Тогда ты ищи возки, а я посмотрю, где тут еще что продается! — предложил сын государя.

— Как скажешь, Федор Иванович, — кивнул Борис. — Мария, извини, что не зову с собой. Придется много побегать.

Стольник сказал правду. Сперва ему пришлось пройтись по рядам возничих, сговариваясь о работе и указывая, куда надобно подъехать за грузом. Телег же для опустошения трюмов морского ушкуя потребовалось целых сто сорок штук. Решив этот вопрос, Годунов поспешил в крепость, обороняющую подступы к порогам, вошел на подворье воеводы.

Бориса Федоровича тут знали, пропустили в хозяйские покои без лишних вопросов, и вскоре молодой царедворец крепко обнял курносого и низкорослого, совершенно безбородого боярина, одетого в шелковую рубаху и опоясанного простым ремнем.

Знатность и богатство человека, носящего настоящий китайский шелк, не нуждалась в лишних подтверждениях.

— Я пришел к тебе ненадолго, Игорь Дмитриевич, — наконец разжал свои объятия стольник. — Мне нужна твоя помощь. Вернее, мне нужен кто-то из твоих лучших доверенных приказчиков. Ты ведь, я полагаю, опять готовишь новый торговый караван? Возьми в него еще одну ладью.

— Ты хочешь вложиться в мое товарищество? — явно удивился воевода. — Почему, дружище? Ведь всегда отказывался!

— Со мною царевич Федор Иванович, — отступил на два шага стольник. — Ему захотелось поиграть в купца. Где-то раздобыл изрядный кошель серебра и тратит без жалости. Он уже взял для торгового дела сотню возков бархата, а теперь ищет медные слитки. Мы ведь не желаем, чтобы сын Ивана Васильевича прогорел на первом же деле?

— Хочешь сказать, друг мой, никакого прибытка мне мои старания не принесут? — сразу сделал правильный вывод воевода.

— Разве строительство дворца приносит мало дохода, Игорь Дмитриевич? — склонил голову набок царский стольник. — Разве мало еще принесет? Полагаю, доброе отношение царевича и его хорошее настроение стоят куда больше горсти серебра. Мы станем первыми людьми, о которых будет вспоминать будущий Суздальский князь при желании что-то купить, продать или построить.

— Вестимо, ты прав, дружище, — после недолгого размышления кивнул воевода. — Пожалев сегодня копейку, как бы рубля будущего не лишиться. Будь по-твоему, велю приказчику о твоих товарах порадеть. Вернешься в Новгород, он к тебе подойдет. Ты токмо это… На свинец сильно не налегай. Лучше серу берите, зелье ныне на юге в цене. Но не дороже трех алтын за две бочки! Ну и, само собой, вина можно закупить. Вино нигде и никогда не залеживается.

— Как скажешь, Игорь Дмитриевич! Тогда я к царевичу побежал. А то как бы без меня серебро на глупости не спустил!

Однако опасения стольника оказались напрасны. Сын государя всея Руси надолго задержался в ювелирной лавке с непривычными украшениями: золотые ожерелья, фибулы и браслеты, кулоны и серьги из драгоценных камней — все это имело меховую оторочку. Даже перстни! В широких же оплечьях и нарукавниках меха и вовсе оказались главной частью украшений, служа драгоценной основой для самоцветов.

— Ты посмотри, Борис, какая красота! — увидев Годунова, подозвал его царевич. — Какой изысканный вкус!

— Ты прав, Федор Иванович, — согласился стольник. — Жаль, что это не иноземный товар, а наш, русский. Его отправлять к Москве бесполезно. Проще взять прямо там. Давай поищем более доходное добро?

— Может, купим хотя бы самые красивые?

— Нам же не нужно двадцать сундуков, Федор Иванович! — покачал головой Годунов. — А несколько штук можно выбрать и в новгородской лавке, их округ Самокатной площади с избытком. Для прибыльной торговли очень редко нужен самый лучший товар, царевич. Для прибытка нужен ходовой. Давай пройдем по торгу, поищем.

— Ты о чем?

— Золото боярин на палец надел, — показал свое обручальное кольцо Борис. — И оно ему на всю жизнь, и еще детям-внукам останется. А вот вино он купил да выпил и новым днем еще за бочонком придет. Серу купил, на мельнице с углем и китайским снегом перемешал, из пищали стрельнул — и все, новая нужна. Товар, может, и грязный, однако же без него не обойтись. В тяжкую годину люди все золото свое отдать готовы, лишь бы зелье для своих пушек найти.

— Сера и вино? — переспросил сын государя.

— Все остальное на Руси свое имеется, — пожал плечами стольник.

— Может статься, все же сперва покушаем? — неожиданно предложила Мария. — Полдень давно миновал. Тут можно чем-нибудь подкрепиться?

— А вот кому пироги, сбитень, квас, яблоки в карамели! — словно услышав ее, появились с разных сторон коробейники с лотками, полными всяких вкусностей.

После перекуса настроение компании заметно улучшилось, удача пошла под руку, и покупатели в считаные часы опустошили кошель царевича, закупив шестьсот двадцать семь бочек серы и семьдесят бочек вина. Точнее — сто тридцать бочек на круг, просто за остальное вино из корабельного трюма доплатил Годунов.

Дождавшись возле моста, пока стольник сговорится с возничими, царевич спросил:

— И что теперь, боярин? Будем сопровождать обоз?

— Нет такой нужды, Федор Иванович, — покачал головой Годунов. — Нам отсель до Великого Новгорода два дня пути, а телегам идти полную неделю. Мы успеем добраться домой, отдохнуть, сговориться о корабле, отдохнуть еще, после чего спокойно встретить обоз и проводить его к нужному причалу.

— Звучит просто, — почесал затылок царевич. — Неужели это может принести доход в пять рублей на каждый потраченный?

— Минус затраты на плату извозчикам, на корабельщиков, на найм ладьи или ушкуев, на оплату причалов и перегрузки, — напомнил ему стольник. — Полагаю, рубля полтора из сих пяти надобно сразу вычесть.

— Умножить капитал втрое тоже хорошо. Когда я получу прибыль?

— Если малую, то месяца через три, когда груз доберется до Нижнего Новгорода либо до Казани.

— Что значить «малую»? — тут же навострил уши сын государя.

— За Волгой меха впятеро дешевле, нежели здесь, Федор Иванович. Коли выручку не забрать, а мехами в обратный путь закупиться, доход вырастет вдвое.

— Три с половиной плюс три с половиной? — загорелись глаза царственного паренька.

— Получается семь, — кивнул стольник.

— Ты молодец, Боря! — Царевич хлопнул молодого человека по плечу. — Я тебя не забуду!

— В нашем мире, Федор Иванович, — улыбнулся Борис, — славу приносит война, счастье приносит любовь, а богатство приносит торговля. Остается выбрать, чего тебе хочется больше.

— Ну, положим, на войне тоже богатую добычу ратники сбирают, — возразил царевич.

— Ой ли, Федор Иванович? — усмехнулся стольник. — Ты на степняков, вон, посмотри али на казаков. Все они войной живут, век за веком токмо тем и занимаются, что в походы за добычей хотят! И много богатства им сие принесло? Голодранцами живут, с голоду пухнут, в юртах зимуют, сменной одежды не имеют, два раза в жизни моются. Вот тебе и прибыток ратный. А мужика русского на год в уделе спокойном посади: у него и изба теплая вскорости стоять будет, и коровы в хлевах, и пашня возделана, и амбары хлебом полны.

— А через год придет татарин да все это и разграбит, — мрачно пообещал царевич.

— Коли мужик не один окажется, а с друзьями, то не токмо избу, но и крепость срубит, Федор Иванович. Такую, что татарин все зубы об нее переломает. А коли государь у мужика мудрый окажется, то крепость сия не возле избы встанет, а на порубежье дальнем, дабы и близко степняков али схизматиков не подпустить. И тогда станут мужики русские как сыр в масле кататься, а тати всякие с брюхом пустым на луну ночами выть.

Потемневший с лица царевич чуть помолчал. Передернул плечами и хрипло пробормотал:

— Тебе истории таковые не мне, а брату моему, Ивану, сказывать надобно. Это ведь не я, а он на трон после батюшки сядет! А моя судьба в Суздале пиво пить да лис с зайцами по буреломам гонять.

Стольник понял, что случайно задел очень болезненную для спутника тему, и предпочел не отвечать.

— Или заместо пива хоть делами торговыми заниматься, — наконец пробормотал царевич и спросил: — Теперь мы можем возвращаться в Новгород?

— Если тебе больше не хочется здесь задерживаться, Федор Иванович, — пожал плечами стольник.

— Здесь скучно, боярин, — отмахнулся сын государя. — Ни каруселей, ни скоморохов, ни зазывал, ни лавок, ни веселья.

— Ничего себе, лавок нет! — фыркнула Иришка. — Федька, посмотри по сторонам!

— Какие же это лавки, если в них ничего не купить? — ответил царевич и резко выдохнул, мотнул головой, отгоняя тяжкие мысли: — В общем, тоска смертная. Борис, так ты научишь меня добывать еду в дальних скитаниях?

— Разумеется, Федор Иванович! Ничего сложного.

— Надеюсь, это выйдет интереснее, нежели по торгу бродить! — наконец-то снова улыбнулся паренек. — Пошли отсюда!

Путники отправились в путь на рассвете с первыми солнечными лучами, снова обозревая окрестности с высоты конского седла. Успевшие отдохнуть скакуны шли ходко, временами Борис Годунов даже срывался на рысь, раскидывая руки и подставляя грудь свежему ветру, либо устраивая погоню за бабочками. Царевича это тоже вроде как развлекало, девушки не отставали, и потому к месту предыдущей стоянки всадники примчались задолго до вечера.

— Лучше здесь остановиться, — решительно спешился стольник. — Коли дальше поскачем, сумерки могут в Грузино застать. А ночевать среди деревни… Ну, разве что на постоялом дворе?

— Нет-нет. — Царевич тоже натянул поводья. — Хочу еще раз поспать на земле! У меня еще никогда такого не было…

Борис Годунов расседлал лошадей, снял сумки, скинул попоны с конских спин.

— Ты скоро? — нетерпеливо спросил царевич.

— Идем! — Борис взял одну из сумок, вытряхнул ее содержимое и перекинул через плечо. Кивнул девушкам: — Мы сейчас!

Он быстрым шагом направился вниз по течению, на ходу объясняя:

— Почти все смерды всегда ловят рыбу, Федор Иванович. Коли рядом есть река, пруд, озеро, хотя бы ручей, обязательно какую-нибудь снасть в нее забросят. Либо сетку, либо вершу, либо перемет, либо еще чего придумают. Коли неподалеку от воды есть жилой двор, есть смысл к берегам присмотреться. Искать либо веревку, либо уходящий в глубину плетень. Ты смотри, Федор Иванович, смотри!

Вместе молодые люди добрели по тропе до жердяных мостков, миновали густой куст осоки, перешагнули ручеек с темно-красным песчаным дном.

— Ага, попались! — вытянул руку стольник. — Видишь эти колышки, Федор Иванович? Похоже, мы нашли вершу. Пошли проверим?

Борис стал раздеваться. Царевич последовал его примеру и отважно вошел в воду.

Дно быстро уходило в глубину, и вместе с тем росла высота плетня, верхний край которого примерно на две ладони не доставал до поверхности. Когда волны начали захлестывать молодым людям на плечи, в загородке внезапно обнаружился просвет с загнутыми вверх по течению краями.

— Мотня здесь! — обрадовался стольник. — Так не достать, глубоко. Давай я тебя подсажу, Федор Иванович, а ты перегнешься через край и пошаришь в воде? Если нащупаешь рыбу, хватай ее и бросай на берег!

Борис сложил руки в замок, царевич встал в него ногой, приподнялся, перегнулся, навалившись животом на прутья, запустил руки на всю глубину, поводил из стороны в сторону и вдруг охнул:

— Тут что-то есть, есть!

— Лови!

— Есть! — Паренек приподнялся и метнул в траву серебристое тельце. Наклонился обратно, поводил и опять, выпрямившись, швырнул добычу на берег. — Поймал, поймал!

Лицо государева сына раскраснелось от азарта. Теперь он опускался в воду с головой, нашаривая в плетеной ловушке лещей и окуней, хватал, выбрасывал и снова нырял.

— Хватит уже, Федор Иванович! — попытался остановить его стольник. — Тут уже не на один, на три ужина хватит! Довольно!

Однако вошедший в азарт царевич барахтался в воде еще довольно долго, даже когда рыба уже совсем перестала попадаться в пальцы.

— Кажется, кончилась… — наконец смирился царевич, перегнулся обратно и рухнул спиной в реку. Тут же встряхнулся, встал на ноги и, загребая воду ладонями, стал пробираться к берегу. Борис вышел на траву вместе с ним, раскрыл сумку, и в четыре руки молодые люди собрали где-то с полпуда еще бьющейся, пахнущей свежестью, серебристой добычи.

Рыболовы отнесли сумку своим спутницам, и царевич, все еще горя азартом, спросил:

— Теперь мы идем за репой, боярин? Как ты ее добываешь?

— Пошли… — предложил стольник.

Они вернулись к причалу, поднялись по тропке на берег. Здесь почти от самого уклона начинались огородные грядки с капустными кочанами, свекольной ботвой, перьями лука, укропом.

— Лучше не высовываться, Федор Иванович, — предупредил стольник. — Как бы хозяин не заметил. Мы занимаемся не самым богобоязненным делом.

— Ага! — от таких слов царевич только приободрился, опустился на живот. — Что теперь?

— Нужно незаметно подобраться и срезать пару крайних кочанов. Больше нам не съесть.

— Я пошел… — Паренек змеей заструился по траве, выхватил косарь, быстрыми ударами срубил самые крупные капустные головы, метнул стольнику, прижался к земле, ловко отполз, скатился по склону и со смехом вскочил на ноги: — Все получилось! Бежим!

Вскоре «воришки» оказались на стоянке.

— Любимая моя, ты почистишь? — Борис передал кочаны жене. — Иришка, с тебя рыба. Я сейчас вернусь.

Он пробежался вдоль кустарника, в конце луга повернул налево, прошел вдоль бурьяна и вскоре увидел куль с хворостом, переложенным березовыми поленьями.

Смерд вовремя заметил путников и выполнил все, о чем они с Борисом договаривались.

— Молодец, — облегченно кивнул Годунов, сгреб дрова в охапки и пошел обратно.

Вскоре на берегу заполыхал костер, вокруг которого, похрустывая нарезанной ломтями капустой, сидели четверо путников и слушали страстный рассказ царевича о том, как он голыми руками ловил рыбу в реке и как хитро и незаметно пробирался через грядки. Добытые им окуни, плотвицы и лещи, щедро пересыпанные солью и пряностями, лежали, дожидаясь своего часа быть закопанными в углях или оказаться нанизанными на вертелах из веточек вербы.

Когда на небо высыпали звезды, сытые и веселые путники забрались все вместе под стеганый потник и еще долго не могли заснуть, переговариваясь и рассказывая забавные истории из своей жизни, но по большей части — услышанные от других. И потому, когда поднявшееся солнце залило их лица ярким светом, поднимались путники с неохотой, отчаянно зевая. Не спеша подкрепились рыбой и капустой, лениво оседлали лошадей и тронулись в путь только около полудня.

Естественно, что в Новгород они прискакали уже поздней ночью, когда на небе зажглись звезды и на небосклон выполз яркий полумесяц. Иных путников в такое время стража оставила бы ночевать за воротами, но для царевича Федора Ивановича, понятно, сделали исключение.

На Никитский двор всадники въехали и вовсе около полуночи, бросили поводья сонной дворне.

— Спасибо тебе, Боря, порадовал! — обнял стольника царевич. — Никогда еще у меня столь забавного приключения не случалось! Надо будет как-нибудь повторить!

— Только пожелай, Федор Иванович! — приложил ладонь к груди Годунов.

— Пожелаю… — пообещал в ответ царевич. — Славный ты боярин, Борис! И умный, и веселый, и хозяйственный. Такой не в стольниках сидеть должен, в конюших, не менее! Как двор у меня свой появится, обязательно к себе тебя заберу!

— Ты сможешь полагаться на меня во всем, Федор Иванович, князь Суздальский! — пообещал молодой царедворец.

— И на меня, — широко зевнула Ирина.

— Тебе доверься, через день от Суздаля одни развалины останутся! — рассмеялся паренек, но все равно обнял подружку: — До завтра, Иришка!

— До завтра!

И царевич отправился в опочивальню.

Годуновы пошли выше, Мария всем телом прижалась к мужу.

— Ты смотри, как удачно прокатились, Боря, — улыбнулась она. — И повеселились, и ты уже почти конюший. Как мыслишь, Федор Иванович об обещании своем не забудет?

— Я ему забуду! — погрозила в воздух кулачком Ирина. — Я ему быстро уши за таковое беспамятство откручу! Мой братик будет всегда со мной и самым главным!

Похоже, свое вечное присутствие рядом с царевичем девочка под сомнение не ставила.

Первое, что поразило утром стольника Постельного приказа, — так это стоящая в доме тишина. Невероятная, непривычная, полная и глубокая. Почуяв неладное, Борис вскочил, поправил одеяло на безмятежно посапывающей супруге, быстро оделся, натянув штаны и сатиновую косоворотку. Вышел из конторы прямо босиком, опоясываясь на ходу, спустился ниже. Прошел по тихим пустынным коридорам жилого этажа, по съедающей звуки шагов кошме. Осторожно приоткрыл дверь в свои покои.

Там тоже царили тишина и покой: пустые лавки и стол, опрятные, тщательно вытертые сундуки, пушистые ковры, вычищенные и хорошо начесанные стены.

— Мне что, все приснилось? — вслух пробормотал Борис Годунов. — Царь со свитой здесь были или нет?

Он прикрыл створку, развернулся, быстро прошагал до лестницы, стал спускаться дальше — и тут наконец-то увидел одного из холопов, недавно взятого в дворню новгородского сироту:

— Зяблик, стой! Где наши гости?

— Дык, боярин… — опустил на пол скрученную кошму юный слуга. — Еще вчерась сорвались! Как весть о набеге татарском пришла, государь разом сбираться повелел. Сам же сразу в седло прыгнул и шасть за ворота… Сиречь, со свитой малой ускакал. Э-э-э… — Мальчишка спохватился и низко поклонился хозяину.

— Какой еще набег? — переспросил его стольник и тут же отмахнулся: откуда малому-то знать?

Борис Годунов опустился ниже, вышел на крыльцо, осмотрел с высоты просторный двор, с которого исчезли все возки, завалы из тележных колес, груды кулей и стопки бочек. Под навесами стало пусто без сотен лошадей, амбары стояли с распахнутыми дверьми. Поднявшаяся еще на рассвете дворня приводила хозяйство в порядок, сгребая к хлеву ошметки сена и выметая песок, собирая остатки навоза, ополаскивая тесовый настил.

— А царевич, стало быть, остался при мне, — пробормотал стольник. Поджал губы, опустил взгляд на свои босые ноги и покачал головой. — Если кто чего и знает, то токмо епископ Леонид… Но не бежать же к нему за новостями?

Не получив ни от государя, ни от дядюшки никаких приказов, стольник просто продолжил свою работу, — строя новый дворец, следя за отделкой царских покоев, жилых крыльев для свиты и поднимая свежие срубы для приказов, людских комнат и иных служб. Вдоль берега Волхова работники начали складывать заднюю стену крытой коновязи и сеновалов по краям.

На правителя всея Руси Борис Годунов трудился честно, однако же и себя тоже не забывал. Из казны, понятно, не крал — боже упаси от подобной дурости! Но вот знакомство с купцами стольник уже давно обратил себе на пользу, вкладываясь понемногу в разную торговлю… Хотя теперь уже — и помногу.

Огромный обоз с товаром Годунов встретил не один, а вместе с Федором Ивановичем, и на их глазах все бочки и тюки с товаром были сняты с возков и исчезли в бездонных трюмах двух ушкуев, под роспись доверенного приказчика. Царевич самолично вручил тому же корабельщику подписанную полным титулом грамоту с поручением закупиться заволжскими мехами на все вырученное серебро, и караван из пяти кораблей, отвалив от новгородских причалов, растворился в синеве бескрайнего Ильменя.

— Вот и все, Федор Иванович, — кивнул стольник. — Хорошо, коли к заморозкам возвернутся. Раньше ждать не стоит. Коли беды какой не случится, конечно. Торговое дело рисковое. Войны неурочные, разбойники, ураганы, камни подводные по рекам враз купца нищим оставить могут.

— Я за их успех уже службу в Перыни заказал, — ответил царевич. — Святилище всех земель древнейшее. Молитву тамошнюю, знамо, все боги услышат. Беды не попустят. А я, Борис, пожалуй, еще немного по здешнему торгу похожу. Посмотрю, поспрошаю. Здесь купеческие ряды богатые и интересные, не то что у нас в слободе.

Борис Годунов предпочел промолчать. Он очень опасался, что оставшийся на его попечении сын государя учудит какую-нибудь глупость — или деньги лишние растратит, или сам где-то покалечится, или новгородцы на баловстве поймают и по незнанию зашибут… У младшего сына Ивана Васильевича, известное дело, завсегда шило в заднице. Но отвечать придется ему, стольнику Постельного приказа, по воле судьбы оставшемуся на подворье старшим… Однако опасения оказались напрасными. Федор Иванович разве только несколько раз подступал с вопросами о товарах и рыбалке и даже отправился как-то с местными промысловиками на Ильмень, да еще и Ирину с собой прихватил, но особых хлопот не доставлял.

Куда тревожнее стали приходящие с севера вести. Проезжие люди сказывали о сгоревшей начисто Москве, о сгинувшей в пламени армии, об обезлюдевших землях, о совершенно разоренных южных краях державы. От таких разговоров волосы вставали дыбом и душа холодела от ужаса. Чудилось, что вот-вот, со дня на день, всадники в степных стеганых халатах возникнут под стенами Новгорода. Даже Федор Иванович, поддавшись общему настроению, забросил баловство и просиживал целые дни с воспитателями и учителями, несколько раз за обедами заводил со стольником разговоры о нехватке крепостей в южном порубежье и каждую неделю отъезжал в какой-нибудь из ближних или дальних монастырей для молитвы о даровании победы русскому оружию. Ирина каталась с ним, но вскоре начала жаловаться на скуку.

Ко всеобщему облегчению, к концу лета прибывающие в Великий Новгород путники перестали рассказывать чудовищные страсти, и вскоре выяснилось, что великая крымская рать дошла токмо до Москвы и сразу повернула обратно. И хотя столица сгорела полностью, расходиться для разбоя татары побоялись, а потому урон державе оказался не столь огромен, как померещилось поначалу.

Новгород вздохнул с облегчением, архиепископ отслужил благодарственный молебен в честь чудесного избавления от басурманской напасти, после чего во многих храмах среди ночи вдруг начинали время от времени сами собой звенеть колокола.

Горожане сочли это чудо очень добрым знаком и провели в честь небесных заступников особый крестный ход.

К середине сентября строители наконец-то закончили отделку царских хором и срубили людские горницы, подвели под крышу дома, назначенные для свиты, и избы государевых приказов. А в конце месяца примчался гонец с грамотой. В письме государь потребовал от стольника Бориса Годунова без промедления явиться в Александровскую слободу, причем с сестрой и супругой.

Обложившись урядными грамотами, сметами и отчетами, стольник за шесть дней провел сверку расходных книг и сложил их в сундук. На седьмое утро супруги отправились к правителю всея Руси. Мария Годунова — в легком возке, обитом изнутри кошмой, а снаружи крытом темно-бордовой кожей. Ее супруг, царевич и юная Ирина гарцевали верхом, поглядывая на окружающих сверху вниз. Впрочем, от верховой езды путники ничего особо не выигрывали, поскольку все равно тащились со скоростью телег, груженных дорожными припасами.

Девять хорошо одетых слуг, три десятка лошадей, четыре повозки, бояре с дорогими поясами, сверкающими золотом и самоцветами — обоз выглядел весьма внушительно. Простые смертные издалека склонялись перед ним в поклонах, служивые люди уважительно уступали дорогу, и подобное отношение встречных людей доставляло Ирине немалое удовольствие. Такое, что девушка ни разу не сменила седло на более удобный диванчик в возке.

Телеги ползут медленно, даже легко нагруженные и запряженные парами лошадей, а потому путь из Новгорода через Валдай, Верхний Волочек, Торжок, Тверь, Клин, Дмитров и Сергиев Посад отнял полный месяц, и в Александровскую слободу путники въехали, когда в небе уже закружились первые крупные снежинки.

В этот раз Годуновы остановились на подворье боярина Скуратова — оно было куда просторнее каменных палат царского постельничего. Здесь супругам даже отвели собственную опочивальню с горницей перед ней, в каковой вольготно расположилась Ирина Годунова и три ее служанки.

Вечером Борис с Марией сходили в баню, пропарившись там почти до полуночи, потом удалились в опочивальню, где не заснули до самого утра в тревожном ожидании встречи с царем. Сию тревогу молодые супруги глушили в страстных объятиях и долгих сладких схватках. Да так усердно, что, задремав перед рассветом, ухитрились проспать заутреню.

Но после богослужения, едва отзвенели церковные колокола, стольник, одевшись во все чистое и прихватив свиток с планом дворца и указанием завершенных построек, отправился в палаты настоятеля.

Государь всея Руси к сим годам успел притомиться игрой в аскетичного монаха — и потому восседал на резном кресле из темно-красной вишни в красной же ферязи с богатым золотым шитьем и собольей оторочкой, в шапке с большим самоцветом на лбу. На пальцах сверкали перстни, посох обвивала золотая чеканка, сапоги имели яркие яхонтовые наносники. Яркие богатые наряды красили бывалого правителя, оттеняли цвет лица, прятали морщинки на шее, и потому выглядел царь куда моложе своих сорока лет. Пожалуй что лет на тридцать, не более.

Оплечья и царственных регалий при Иване Васильевиче не имелось — все же сие был не торжественный прием, а решение обычных повседневных дел. Вопросы податей и земель, жалобы и просьбы, иные насущные хлопоты.

Слева от государя стоял седобородый и сероглазый князь Иван Мстилавский с худым лицом, покрытым мелкими морщинками. Про сего воеводу даже до Новгорода дошли нехорошие слухи, что именно он провел татар до Москвы… Однако же, вестимо, врали — иначе откуда ему возле трона взяться? Второго боярина Борис не знал, равно как и писца, сидящего у ног Ивана Васильевича и записывающего его указания.

Только писец в сей зале монашескую рясу и носил.

В общей череде прочих приказчиков стольник дошел до трона, поклонился:

— Мое почтение, государь! Сие есть мой отчет о дворце твоем новом. Хоромы твои ныне…

— У меня для тебя известие важное имеется, Борис Федорович, — перебил его правитель всея Руси. Забрал свиток и, не раскрывая, передал князю Мстиславскому.

— Я весь внимание, государь, — еще ниже склонился стольник.

— Женюсь я, Борис Федорович! Через неделю под венец!

— Мои поздравления, государь!

— Поздравления? И это все?

Стольник Постельного приказа в недоумении поднял голову, и правитель всея Руси весело расхохотался:

— Али ты забыл, Борис Федорович, как я у тебя в дружках на свадьбе ходил? Долг платежом красен! Теперь твоя очередь!

28 октября 1571 года

Александровская слобода

Незадолго перед рассветом, когда супруги Годуновы еще утопали в самом сладком и глубоком утреннем сне, над царской обителью внезапно раскатился оглушительный гул в сопровождении переливчатого колокольного звона. Борис вздрогнул от неожиданности, приподнялся. Уже через миг вскочил, выбежал в горницу перед опочивальней и тихо выругался: на сдвинутых скамьях, укрытых периной, лежало только скомканное одеяло.

Иришка куда-то удрала.

Царский стольник торопливо оделся, выбежал из дома, с подворья, домчался до Распятской церкви — и обнаружил перед дверьми на звонницу четверых стрельцов с бердышами, одетых в длинные красные кафтаны с большим запахом на груди.

Служивые повернулись ему навстречу и скрестили бердыши:

— Назад, боярин!

— Что здесь? — поднял голову Борис.

— Иван Васильевич повелел наверху шалунов запереть, коли уж им в колокола звонить так нравится. Сказывал, пусть хоть весь день играют, раз уж втемяшилось. Сегодня праздник, сегодня можно!

С верхнего яруса звонницы выглянула Иришка — розовощекая, белозубая, в рысьей шапке. Выглянула и тут же отпрянула обратно. Стольник помахал ей ладонью. Подумал, пожал плечами и отправился обратно на подворье Скуратовых, переодеваться.

За сестру он особо не беспокоился. Не одна, чай, наверху. С дружком закадычным. А царевича Иван Васильевич наверху не бросит. Помаринует немного да простит. А вот у Бориса сегодня ожидался важный и насыщенный день.

С первыми лучами солнца из ворот Александровской слободы выехала процессия, украшенная лентами, обвешанная колокольчиками и бубенцами. В нарядных санях пребывал государь — в собольей шубе с золотым шитьем, в высокой бобровой шапке, облепленной шелковыми лоскутами. На облучке восседал Малюта Скуратов, на конях справа и слева — Борис Годунов и Иван Сабуров. Оба в синих ферязях, покрытых вышивкой, опоясанные красными кушаками и в красных шапках. Позади скакали еще несколько столь же нарядных бояр, однако они были без кушаков и в обычных тафьях.

Путь оказался недолгим — через мост и к высокому дому, тоже украшенному лентами и яркими платками.

Дружки жениха спешились, прошли к крыльцу, к лестнице, на нижней ступени которой стояли две женщины в сарафанах с пышными, многослойными юбками и в коротких меховых душегрейках.

— Хорошего вам утра, бабоньки! Хорошего утра, хозяюшки! — низко поклонился им Малюта Скуратов. — Ездили мы полями, ездили мы долами, ездили мы лесами, ездили ровными дорогами. Возили мы добра молодца, искали ему луч света яркого, искали ему радость дневную, искали ему сладость ночную. Искали-искали, да привела нас дорога ровная и к порогу вашему. Сказывают, у вас есть лучик ясный, радость душевная, сладость ночная.

— Нет к нам пути-дороги добру молодцу, — нараспев ответили женщины, — нет у нас луча ясного, радости душевной, сладости ночной. Токмо тьма пустая и серая, токмо тишина глухая и тоскливая.

— Есть у нас чем расцветить вашу серость тоскливую, милые хозяюшки, — оглянулся на двух других дружков Скуратов.

Борис и Иван достали из-за пазухи нарядные головные платки, предложили:

— Дозвольте повязать их вам, хозяюшки!

Женщины с готовностью наклонили головы. Дружки накинули платки поверх кокошников и резко потянули на себя, сдергивая хозяек со ступени… Не со всей силы, конечно же, — ведь это был всего лишь обряд. Убранные с пути защитницы дома, смеясь, отошли в сторону, повязывая на себе подарки, а дружки направились дальше. Жених не спеша двигался следом.

— Кто вы такие и чего вам тут надобно? — наверху крыльца оказались еще две скромно, даже серо одетые тетки.

— Ездили мы полями, ездили мы долами, ездили мы лесами, ездили ровными дорогами, — завел прежнюю песню Малюта. — Возили мы добра молодца, искали ему луч света яркого, искали ему радость дневную, искали ему сладость ночную…

— Нет к нам пути-дороги добру молодцу, — ритуально заныли женщины, — нет у нас луча ясного, радости душевной, сладости ночной…

— Привезли мы вам радость яркую во тьму вашу, хозяюшки! Звезды яркие, серебряные!

Дружки выгребли из кошелей за пазухой по горсти монет и бросили им под ноги.

Женщины кинулись собирать добычу, а дружки и жених проскользнули дальше, перешагнув через порог дома, миновали сени и остановились перед крупной дородной бабой, одетой во все черное.

— Низкий тебе поклон, великая хозяюшка… — приложил руку к груди Малюта. — Ездили мы полями, ездили мы долами…

Хозяйка дослушала присказку, склонила голову. Напевно ответила про тьму пустую и серую, про тишину глухую и тоскливую.

— Есть у меня, добрая хозяюшка, чем твою тоску серую развеять, — полез за пазуху Малюта, достал кубок золотой с самоцветами, кожаный бурдюк, до краев наполнил кубок вином и протянул могучей охраннице.

Та приняла подношение, не спеша осушила, перевернула, уронив на пол несколько последних капель, и произнесла:

— Сладкое твое угощение, гость дорогой. Сразу краше и светлее мир становится. Угодил ты мне, так угодил! Будь по-твоему, пропущу я добра молодца в тоску и серость здешнюю, дозволю лучик яркий в нем поискать. Три попытки ему на сие дарую. Коли найдет свой лучик, разрешу ему с собой унести. А не найдет, на себя пускай пеняет. Не быть ему тогда с добычей редкостной, не получит он ни света, ни радости, ни сладости ночной!

Дружки прошли в дверь, оказавшись в просторной горнице, освещенной лишь девятью свечами в трех высоких подсвечниках. А еще здесь находились девять девушек одного роста. Все — хорошо одетые, в бархатных и парчовых сарафанах, с наборными поясами, либо с поясами, украшенными золотыми накладками. Головы всех незнакомок накрывали двойные шелковые платки.

Жених переступил порог, и хозяйка тут же хлопнула в ладоши:

— Выбирай, добрый молодец, каковая из сих невест твоя?

Девушки тут же стронулись с места и закружились в двойном хороводе, один круг которого пересекался с другим.

Иван Васильевич склонил голову набок, приступил к невестам, внимательно вглядываясь в незнакомок. Загадка была не столь уж простой: сарафаны полностью скрывали тело, платки прятали лицо, и наружу выглядывали только кисти рук и кончики длинных кос. Да и то не у всех.

— Вот она! — выхватил из хоровода одну из невест государь. Нетерпеливо откинул платки…

И Борис Годунов в полном изумлении узнал в красавице свою собственную жену!

— Это не твой лучик, добрый молодец! — выдохнул он, перехватил Марию за локоть, привлек к себе, крепко поцеловал. — Это мой!

— Не угадал! — засмеялась хозяйка и хлопнула в ладоши снова: — Вторая попытка! Выбирай!

Жених опять повернулся к хороводу, вскинул ладони и замер, осматривая красавиц.

Невесты совершали несколько проходов, когда он опустил руки на плечи еще одной:

— Вот она!

Он откинул платок, и Малюта громко цыкнул зубом:

— Опять ошибся! Эта радость не твоя! — И боярин Скуратов отвел несостоявшуюся невесту в сторону. Вернулся за спину государю и довольно громко шепнул: — На косу, на косу смотри!

Иван Васильевич не ответил, вглядываясь в проплывающих мимо невест. В этот раз его размышления длились намного дольше. И наконец решился, выхватив еще одну девушку из хоровода.

Его избранница немного выждала. Но поскольку жених никак не решался снять платок с ее лица, откинула пелену сама.

— Не покидай нас, Марфонька! Не уходи, не бросай! — Остальные девушки разом откинули со своих лиц платки и дружно заголосили: — На кого же ты нас оставляешь, Марфонька! Останься с нами, сестренушка! Останься с нами, кровинушка!

Однако Иван Васильевич решительно обнял невесту за плечи и вывел девушку из дома.

Когда молодые появились на крыльце, собравшиеся возле дома и на крыльце разразились приветственными криками, принялись забрасывать их зерном и серебряными «чешуйками»[7]. Государь и его избранница спустились с крыльца по живому коридору, торжественно уселись в сани. Малюта вернулся на облучок, двое других дружков поднялись в седла, и свадебная процессия двинулась обратно в слободу, остановилась перед Покровским храмом. Молодые, держась за руки, торжественно поднялись по ступеням, по ковровой дорожке прошли к алтарю, к поджидающему их митрополиту Кириллу. Здесь случилась небольшая заминка — подружки невесты, и Мария Годунова в их числе, чуть опоздали. Но вскоре нагнали Марфу, встали за девушкой. Митрополит воздел крест и начал таинство венчания.

После выхода из церкви молодые супруги, осыпаемые уже крупным серебром, и все гости двинулись на праздничный пир — и только Борис Годунов и Иван Сабуров отправились в покои молодых, дабы хорошенько отстегать постель — выгнать из нее злых демонов, что любят прятаться на брачном ложе, шугануть страшными криками чертей из-под лавок и из сундуков, обтрясти занавески. После исполнения положенного ритуала дружки остались сторожить входную дверь до тех пор, пока к опочивальне не пришли молодые.

— Борис! — подманил стольника зарумянившийся после пира государь. — Ступай, вели моего оболтуса с колокольни выпустить. А то он со своим упрямством всю ночь звенеть станет.

— Сей миг исполню, государь, — поклонился Годунов и тут же кинулся выручать узников звонницы, беспокоясь не столько о царевиче, сколько о своей сестре. Он никак не ожидал, что тем придется сидеть так долго!

Однако «узники» оказались здоровыми, благополучными и веселыми. Даже излишне веселыми — от обоих изрядно попахивало хмельным.

— Ты что, пила? — взял сестру за плечи Борис.

— Очень пить хотелось, боярин! — вместо нее ответил царевич. — А ничего другого не имелось.

— Вы взяли с собой вино, Федор Иванович? — перевел взгляд на паренька стольник.

— Нет, боярин. Преданные люди корзинку с припасами передали, — широко ухмыльнулся царевич.

— Тебя проводить в царские покои, Федор Иванович?

— Не беспокойся, боярин, уж здесь я точно не заблужусь, — отмахнулся царевич. — Спать хочется, да и у Ирины глаза слипаются. До завтра, Иришка!

Стольник отвел хмельную сестренку на подворье Скуратовых, уложил, немного подкрепился, после чего вернулся к спальне молодых исполнять свой долг верного сторожа.

— Когда государь был моим дружком, он моей спальни не сторожил, — пробормотал Борис. — Токмо невесту помог забрать, да в храме поручился. На пиру рядом посидел.

— Иван Васильевич был твоим дружком? — изумился Иван Сабуров.

— Да, — просто кивнул стольник.

— Великая честь! За что он тебя так возвеличил?

— Просто повезло, — пожал плечами Борис Годунов. — Но кроме уважения сие ничего не дало. Как был простым слугой в Постельном приказе, так и остался.

— Может статься, мне повезет больше? — с надеждой вздохнул Иван Сабуров. — Надоело в сотниках ходить. Может, пост воеводы где-нибудь попросить? Как полагаешь, даст?

— Не продешеви, дружище, — покачал головой стольник. — Может статься, он для тебя уже место повыше наметил. А попросишься воеводой — воеводой и поедешь.

— Тоже верно, — согласился боярин.

— Ты в дружки-то как попал?

— Жена моя с Марфой давно знакома. Царица наша ее в подружки захотела. А я, так получилось, в царские дружки попал. Сам не просился. Вестимо, Марфа сие доброе дело сотворила…

Так за разговорами и тянулась для служивых долгая зимняя ночь.

На рассвете дружки — в этот раз к ним присоединился и боярин Малюта Скуратов — сопроводили молодых супругов в баню и заняли место у дверей с саблями наголо. Не потому, что тем грозила какая-то опасность, — а просто по издревле заведенному правилу.

Где-то после полудня царственная пара наконец-то напарилась. Дружки сопроводили их на свадебный пир, в этот раз уже и сами сев за стол. Борис немного перекусил, осушил кубок вина за здоровье молодых, потом еще один…

…и проснулся в своей опочивальне, на подворье Малюты Скуратова.

Как ни пытался стольник вспомнить, что же происходило на царском пиру — но в памяти сохранились лишь отдельные обрывки событий. Целиком запеченный осетр, кулебяки, жареные пескари… Вино… Он помнил лишь, как кушал и пару раз выпил.

— Надеюсь, я хотя бы ничего не натворил, — вздохнул Борис, поднялся, вышел из опочивальни, в одной рубахе сходив до ветру. Умылся в людской из ведра, поднялся обратно наверх и попал в объятия супруги.

— Ну, наконец-то! — расцеловала его Мария. — Я уже бояться начала. Весь день проспал, всю ночь и еще полдня! Ты как себя чувствуешь? Хорошо?

— Хорошо, — кивнул стольник.

— Чего-нибудь хочешь?

— Спать…

— Ты в этом уверен? — тихо рассмеялась молодая женщина, толкнула его на перину, упала рядом и стала целовать шею своего возлюбленного супруга…

Из своей опочивальни Годуновы вышли только к завтраку.

— Вот и главный царский приятель пожаловал! — обрадовался боярин Скуратов, восседающий во главе стола. — Государь о тебе уже спрашивал!

— По-доброму али во гневе?

— Не беспокойся, — пригладил раздвоенную рыжую бороду Малюта. — Ныне он счастлив и благостен. Хотя уже начал задумываться о государственных делах. Так что засидеться тут тебе не удастся. Но до завтра можешь отдохнуть.

Второго ноября стольник Постельного приказа Годунов вновь стоял в малой зале дома игумена перед восседающим на троне государем, приложив руку к груди и почтительно склонившись.

— Стараниями твоими я доволен, Борис Федорович, и за то награждаю тебя поместьем в двести четвертей в Заволочье, в Важском уезде, — провозгласил Иван Васильевич. — Как я понял из отписки твоей, дворец мой новый в Великом Новгороде к моему переселению готов. Посему повелеваю тебе принять казну мою, и службы дворовые, и приказы Поместный и Разбойный принять, в Новгород доставить и там их разместить. С тобою для охраны сего добра полк стрелецкий пойдет под рукою князя Мстиславского, какового я сим указом наместником Новгородским назначаю. Справишься, Борис Федорович?

— Не сомневайся, государь. Все исполню с прилежанием! — пообещал стольник, уже прикидывая в голове, как разместить всех людей и все службы в еще недостроенном дворце.

Но Борис Годунов был уверен, что справится. Ведь минувшие два года прошли не зря. Новые хоромы, пусть и незаконченные, были огромными[8]. Горниц хватит всем.

14 августа 1572 года

Господин Великий Новгород, Софийский собор

Стольник Постельного приказа Борис Годунов стоял в почти полностью заполненном храме в заднем ряду, опустив голову и слушая распевный голос архиепископа Леонида, иногда крестился и вспоминал минувший год, столь разный и насыщенный.

В том году случились и великие награды — поместье в двести четвертей, какового он еще даже и не видел, однако которое уже начало приносить хороший доход, присылаемый тамошним старостой. В том году пришлось и немало потрудиться, ибо едва только стольник доставил в Новгород личную казну государя и разместил во дворце выведенные из Александровской слободы приказы, как вслед за тем, уже в феврале, на Волхов прикатился обоз из четырехсот пятидесяти телег уже с государевой казной, архивами и остальными приказами.

Только Борис нашел места для них — прикатила вся остальная свита и сам государь…

По счастью, новые хоромы пришлись Ивану Васильевичу по душе — уступать правителю свою опочивальню Годуновым больше не пришлось. Отдельное жилье было отстроено и для обоих сыновей правителя. А Федору Ивановичу сверх того досталось по прибытии еще и две тысячи двести три рубля — полученный с торгового дела доход. Царевич оказался толков и две тысячи тут же вернул обратно в дело.

Не успел стольник, принявший и обустроивший сотни людей, перевести дух — пришли вести о новом великом османском нашествии. Царь умчался разводить полки, вернувшись в начале лета с одной малой свитой. Все воеводы, опричники, вся стража, способная носить оружие, ушли туда — останавливать полчища басурман.

Над Новгородом повисло долгое гнетущее напряжение, настолько зловещее, что многие купцы даже начали распродавать товар, запирать дома и уходить с семьями на корабли, отплывая кто к родичам, кто к друзьям, кто на север, а кто в заморские страны. Иные хозяева отсылали семьи, прятали накопленную казну, отказываясь у ремесленников от новых заказов.

Заметно подорожали хлеб и соль…

Но в один из душных августовских дней к Новгороду внезапно прискакала кавалькада веселых запыленных всадников, одетых в одни рубахи и порты, но опоясанных саблями. Через распахнутые ворота гости промчались к царскому двору, въехали в него прямо верхом — неслыханная дерзость! Натянули поводья лишь у ступеней главного крыльца. Спешились.

Распахнулась входная дверь, на крыльцо вышел государь — в темно-бордовом бархатном халате, опоясанный кушаком и с посохом в правой руке. Стукнул посохом об пол, вскинул подбородок, провел левыми пальцами по острой бородке и громко спросил:

— С чем прибыли, бояре?

Воины сняли с седла последнего из всадников, одетого в истрепанный стеганый халат, со связанными за спиной руками, прикрученными к телу, и весьма небрежно бросили на нижние ступени:

— Сие есть Дивей-мурза, государь! Главный османский воевода!

— Добро… — кивнул правитель всея Руси. — А где прочие басурмане?

— Не гневайся, государь, — развел руками один из гонцов. — Нету их больше. Порубали всех.

Несколько мгновений Иван Васильевич помолчал, потом слабо улыбнулся:

— Отдыхайте, бояре! Низкий мой вам поклон.

И уже через час по высочайшему повелению зазвенели колокола во всех храмах и монастырях, извещая добрый люд о случившейся радости, и вместе с тем начались благодарственные молебны об избавлении от басурманской напасти, каковые очень быстро перешли во всеобщие радостные гуляния.

На следующий день молебен назначили царским — в Софийском соборе, в присутствии государя, всей его свиты и дворни… И вот Борис Годунов стоял здесь, в самом заднем ряду, вспоминая долгий минувший год и глядя в спины толпящихся впереди бояр.

Увы, но в окружении государя стольник все еще оставался одним из самых худородных слуг. И его место было позади всех прочих знатных царедворцев, у самой-самой двери.

Худородной, понятно, была и сестра Бориса — Ирина. Она тоже не имела права находиться в первых рядах, рядом со своим детским приятелем, и потому… И потому царевич Федор Иванович пожелал отстоять благодарственный молебен во дворце! Во дворовом Николо-Дворищенском соборе. Пусть вместе со стрельцами и холопами, но стоя бок о бок с подругой детства.

Поцеловав крест по окончании службы, Федор и Ирина, посмеиваясь, вместе вышли из храма, вдвоем сбежали по ступеням и отправились через мост. Обогнули крепость, вышли на Самокатную площадь.

Увы, здесь царили шум, гам и веселье. После долгой тревоги и мрачного ожидания военной напасти честной новгородский люд торопился предаться гулянию и развлечениям, сбрасывая страх и напряжение. Среди качелей и гигантских шагов было не протолкнуться, со стороны каруселей доносились крики и хохот, у реки били в бубен скоморохи, возле рва звенели гусли и звучала девичья песня, где-то рычал медведь, где-то отвечал зверю дружный гусиный гогот.

Конечно, царского сына со спутницей новгородцы с готовностью пропустили бы к любому увеселению, но какое это развлечение, если все вокруг молча стоят, склонив головы, и смотрят долу? Ни шутки-прибаутки, ни смеха, ни веселой толкотни. Федор Иванович не для того одевался в нарядный, но простой кафтан без подбивки, а Ирина — в ситцевый сарафан с цветастой вышивкой, чтобы потом полдня на одни спины вокруг себя смотреть.

Поняв, что к каруселям не пробиться, паренек отвернул к навесам, указал на лавку со сластями:

— Иришка, сластей хочешь?

Девочка отказываться не стала. Подойдя к лотку, молодые люди с охотой покидали в рот рулетики яблочной и малинной пастилы, закусив левашниками и халвой, запили их сытом, прихватили насаженные на палочки яблоки в карамели. Федор Иванович бросил мальчишке за прилавком серебряную монету, и друзья двинулись дальше.

Еще через лоток они купили кулек кураги и горсть чищеных орехов, снова повернули к каруселям — и опять отступили, не желая быть раздавленными в толпе.

— Пошли, лавки посмотрим? — предложил царевич. — Вдруг, чего интересного углядим? Может статься, и брату твоему для торга чего найдется…

Они отвернули от площади в проулок, полностью состоящий из одинаковых домов в два жилья: внизу лавка на всю избу, наверху — жилые комнаты. Паренек толкнул первую попавшуюся дверь — и тут же отвернул обратно:

— Скобари!

Рассматривать гвозди, петли, скобы и прочие строительные железяки настроения у обоих и правда не было. Друзья прошли чуть дальше, оказавшись среди ковров и кошмы, покрутились и тоже вышли. Выбирать обивку стен или покрытие для пола им показалось неинтересным.

— Нужно поискать ювелирную лавку, — предложил Федор Иванович. — Я помню, как видел в Ладоге очень забавные меховые украшения. Твой брат сказывал, в Новгороде они тоже имеются.

Друзья уже более осмысленно двинулись по торговой улице, заглядывая под навесы и в двери, лишь иногда задерживаясь, чтобы рассмотреть нарядные сбруи или ткани, пощупать булатные клинки или чеканную посуду. Узорчатая утварь, меха и кафтаны, филигрань и резная кость… В одной из лавок уже успевшие ко всему привыкнуть молодые люди застыли в недоумении, и к ним навстречу тут же поспешил низкий смуглый торговец, пахнущий ладаном, кареглазый, большеносый и совершенно бритый. Ни усов, ни бороды, ни волос на прикрытой войлочной тюбетейкой голове.

— Мое почтение, добрые люди, вы пришли как раз куда надобно, — поклонился явный басурманин.

— Ты так полагаешь? — перешел на арабский язык царевич. — Чем же ты торгуешь?

— Я торгую весельем, о юный премудрый мурза! — так же по-арабски ответил торговец.

— Почему мурза? — от неожиданности вернулся на русский язык Федор Иванович.

— В нашем языке нет слова «боярин», — уважительно поклонился купец.

— Что же у тебя за веселье? — заинтересовалась Ира.

— Наряды, о красавица! — развел руками по сторонам хозяин. — Наряды персидские, наряды индийские, наряды немецкие, наряды китайские. Всего за пару монет вы можете ощутить себя жителями любых заморских земель. А коли понравится, так и купить сей наряд, дабы гостей на пиру удивить али самим развлечься!

— Китайские? — Федор Иванович и Ирина переглянулись, и девочка переспросила: — Можно примерить?

— Для тебя, красавица, наряд найдем с легкостью, — поклонился купец. — И для тебя, добрый молодец, тоже. — И на всякий случай добавил: — Всего за пару монет.

Подобрать костюм нужного размера и вправду оказалось несложно — китайские одежды оказались очень просторными и надевались с большим запахом. В них имелось много легкого шелка, белого и красного, а пояса были золотистые, шириной в три ладони.

По понятным причинам торговец больше помогал пареньку, девочке он лишь показал, как и что надевается, а сам ушел за занавеску. Китайский сарафан состоял из очень большого куска хитро сшитой ткани с просторными рукавами. Когда облачившаяся Ирина взмахнула руками, она ощутила себя лебедушкой — края обшлагов опускались ниже пояса.

— Федя, ты готов?

Молодые люди вышли из своих загородок и одновременно взмахнули «крыльями» — явно испытывая одинаковые эмоции. Вместе рассмеялись, разглядывая друг друга. На царевиче свободно висела просторная, но очень короткая курточка красного шелка, ниже были широкие синие шаровары и деревянные сандалии, голову прикрывала странная шапка, похожая на свернутый лист лопуха. Ирине повезло больше — у нее на голове алел огромный цветок, похожий на бутон шиповника.

Торговец принес два больших зеркала из полированного серебра, подсветил гостей от двери еще одним зеркалом, уже изрядно вытертым.

Молодые люди покрутились, посмеялись. Федор Иванович повернулся к хозяину:

— Какие есть еще?

— Не желаете немецкий?

— Давай!

Потратив около получаса, друзья облачились, вышли навстречу друг другу, однако на этот раз большого восторга не выказали. Федор Иванович был одет в жесткий темно-коричневый балахон длиной до бедер и тощие суконные штаны, плотно облепляющие ноги. Ступни попали в деревянные колодки, более пригодные для пыток, нежели для ходьбы. Ирина, наоборот, оказалась затянута в пыточное приспособление сверху: жесткий каркас туго сжимал ребра и плющил грудь. Снизу же юбка расходилась в стороны, изображая колокол из бархата.

— Фу, уродство! — поморщился Федор Иванович. — Неужели у тебя нет ничего получше?

— Персидские одеяния куда краше… — торопливо предложил купец.

— Ну, раз уж начали… — Паренек махнул рукой: — Ладно, неси персидское!

— Сей миг, боярин! — Басурманин увел его за занавес, расстегнул куртяшку, убежал. Стало слышно, как он, постоянно извиняясь, распустил завязки на платье девочки, выскочил к пареньку, забрал снятую одежду, умчался. Чем-то загрохотал, вернулся со свертком, раскатал на сундуке, пояснил: — Сие есть штаны, сие сапоги, сие кафтан и шапка.

Торговец снова убежал, громко спросил:

— Дозволь войти, красавица?

— Неси, я жду! — отозвалась Ирина.

— Вот штаны персидские, вот кофта тамошняя, вот шапка… — Басурманин закашлялся и перебежал к царевичу: — Дозволь подсобить, боярин?

Восточный наряд оказался забавен: невероятно просторные синие шаровары, но доходящие только до колен, высокие войлочные сапоги, вышитые зеленой и красной вязью, а сверху — опять же войлочная куртка, очень короткая, всего до пояса, но тоже покрытая вышивкой, разукрашенная бисером, с длинными рукавами. На голову посетителя купец заботливо посадил похожую на перевернутый кубок шапчонку с пришитой по центру кисточкой, заботливо опоясал гостя его же ремнем.

Федор Иванович вышел в лавку, покрутился перед зеркалами, приосанился, вскинул подбородок:

— А чего, удобно! Коли в седло запрыгивать, то получше кафтана будет. Вот токмо зимой до утра не доживешь. Иришка, ты как?

— Я? Да вот! — Девочка вышла из-за загородки и лихо крутанулась на одной ноге.

На голове ее красовалась небольшая чалма с огромным изумрудом во лбу, из-под которой ниспадала легкая шелковая кисея, продетая золотой нитью. На плечах росли в стороны небольшие парчовые крылышки, из-под которых вытягивались укутанные в бежевую шелковую пелену руки. Синяя парча обнимала и приподнимала грудь, ниже превращаясь в мягкий облегающий бархат. Серебряный пояс, увешанный мелкими монетками и жемчужинами на коротких цепочках, не стягивал талии, а острой стрелкой устремлялся от бедер вниз, и от него начинались атласные то ли штаны, то ли юбки — просторные, но свои для каждой ноги. Через несколько небольших прорезей проглядывала розовая кожа, щиколотки обнимали парчовые манжетки, переходя в усыпанные самоцветами мягкие тапки.

Царевич ощутил, как в его груди образовался горячий ком и ухнул куда-то вниз, и зашумело в ушах, а во рту пересохло. Девчонка, с которой он вырос, с которой лазил по заборам, деревьям и звонницам, с которой катался с горок и прятался в кустах, бок о бок с которой он слушал тоскливые уроки и убегал к каруселям — эта девчонка невероятным образом обратилась в невероятно красивую, сказочную, самаркандскую принцессу, что грезилась ему в детской полудреме, когда няньки рассказывали царевичу вечерние побасенки. Сияющие глаза, ослепительная улыбка и заразительный смех, пластичное сильное тело, все движения и изгибы которого внезапно открылись взору паренька.

— Нравится?! — Ирина крутанулась снова и улыбнулась, вскинула руки, сверкающая жемчугами и самоцветами, звенящая серебром и вся переливающаяся радугой в отраженных неровным зеркалом лучах.

Федор Иванович, пребывая в сем безумном наваждении, приблизился к ней, обнял и, не устояв перед порывом, крепко поцеловал в яркие алые губы…

— Федька, ты сбрендил? — отпихнула его девушка и торопливо вытерла рукавом губы. — Ты чего делаешь?

— У нас в Персии так принято, — по-арабски ответил царевич и покосился на купца: — Я беру эти наряды, басурманин. В мешок заплечный уложи, с собой заберу.

— Ишь, расхватался! — буркнула Ира, еще раз протерев ладонью рот. — А может, мне наряд сей не понравился?

— А может, я не для тебя? — склонил голову набок Федор Иванович. — Может, я девку какую нарядить хочу? Вдруг, это не ты красивая, а просто одежда такая?

— Федька, ты точно перегрелся! — Ира красноречиво постучала кулаком себе по лбу и ушла за загородку.

— Три рубля… — осторожно выдохнул басурманин.

— Ага… — безразлично кивнул покупатель, и купец с безмерной тоской понял, что продешевил как минимум раз в пять.

20 сентября 1572 года

Великий Новгород, Никитский двор

Дверь в контору слабо пискнула, проворачиваясь в петлях.

Стольник Годунов вздохнул и поднял голову к черному слюдяному окну, пытаясь распознать в отражении резных пластин позднего гостя.

— Чем занимаешься, братик?

— Как всегда, Иришка. Дневной приход с расходом свожу. — Стольник макнул перо в чернильницу и вернулся к работе, перенося вычеты из набравшихся за день грамот в толстую книгу.

— Понятно… — Девушка прошла вперед, оперлась бедром о край стола, приподнялась и с поворотом села прямо на истрепанный том со строительными вычетами. На ней был бежевый бархатный сарафан, изрядно вытертый, и бархатная же округлая шапочка с горностаевой оторочкой. Наряд довольно скромный, но Ирина сама такой выбрала. Ныне, слава небесам, Борис мог одевать сестренку как угодно по ее желанию. Хоть в меха, хоть в шелка, хоть в парчу. Доходы позволяли.

Девушка положила руки на колени и стала разглядывать потолок, безмятежно помахивая ногами.

Борис закончил страницу, опустил перо в чернильницу и спросил:

— Чем занята, сестренка?

— Да вот, посоветоваться хочу. — Ирина постучала пальцами по коленям. — Федька последнее время неладным каким-то стал. Чего теперь с ним делать, не понимаю…

— И чего в нем такого переменилось?

— Да вот даже не знаю, как сказать, братик, — сразу двумя руками почесала затылок девушка. — Смотрит он на меня как-то… Странно. И трогает по-странному.

— Он тебя что, лапает?! — Стольника словно окатило кипятком, и он вскочил с кресла.

— Да если бы… — посетовала Ира. — Я бы ему хоть по морде тогда дала. А он… — Она невнятно пошевелила пальцами. — Сколько раз за прошлый год он меня и за руку брал, и за косу дергал, и на сучья подсаживал, и за плечи хватал… Не сосчитать! А сейчас… Он теперь меня за руку так берет, будто я в краске вся перемазана. Так осторожно-осторожно, будто испачкаться боится. От косы шарахается, к плечам и вовсе не касается. И смотрит, ровно на чудо-юдо заморское.

Стольник медленно опустился обратно в кресло. Пожал плечами:

— Наверное, он повзрослел.

— А мне чего делать? Раньше ведь нормальным мальчишкой был! А теперь ходит, как пыльным мешком пришибленный.

— Тебе лучше с ним больше не дружить… — осторожно предложил сестре Борис.

— Ну да! — хмыкнула девушка. — В тереме запереться, косу из окна спустить и платочек крестиком вышивать?

— Тебе уже пятнадцать лет, Ира, — напомнил стольник. — Скоро ленту в косу вплетешь. Так что да, пора бы и остепениться, достоинство свое блюсти.

— Под замком? — спрыгнула со стола девушка.

— Я этого не говорил! — торопливо напомнил Борис.

— Я, братик, сколько себя помню, всегда с ним дружила, — зашла за спину стольника девушка, опустила ладони ему на плечи. — Теперь же он… Странным стал. А обходиться без него я вроде как и не умею.

— Нужно привыкать, сестренка. Ему тоже пятнадцать, и его тоже государь скоро поженит. А при живой жене с подружками не гуляют.

— Когда царь Федьку женит, ты меня саму уже замуж отдашь! — толкнула его в спину сестра и вышла из конторки.

Оставшись в одиночестве, Борис Годунов раскрыл книгу, взял из чернильницы перо и долго-долго в задумчивости крутил его в руках. Потом решительно отмахнулся:

— Да нет, рано еще! — и потянулся за приходными списками.

29 декабря 1572 года

Ливонское королевство, река Пярна

Стольник Борис Годунов, одетый в выпущенные на валенки меховые штаны, в сверкающий бахтерец, поверх которого лежала тяжелая кунья шуба, в островерхую ерихонку с мерно позвякивающей у ворота бармицей, стоял на льду реки и хмуро смотрел вдоль зарослей кустарника, уходящего под низкие плакучие ивы.

Ему здесь не нравилось. Ничуть, ни капельки! Ему хотелось домой, в теплую конторку, к ласковой ненаглядной Маришке, к привычным счетно-расходным томам. Но жизнь служивого далеко не всегда складывается так, как бы ему хотелось.

В октябре от царского зятя, ливонского короля Магнуса, дошла весть, что в колыванские земли вторглись шведы числом аж в пять тысяч конных и пеших воинов, каковые намереваются захватить Оберпален. Получив от родича слезную просьбу о помощи, государь Иван Васильевич, вся армия которого после победы над османами еще только расходилась по домам, не придумал ничего лучше, кроме как посадить в седла всю свою свиту, включая дворню и дворцовую стражу, и вместе с обоими сыновьями самолично выступить в поход.

И вот теперь царский стольник, за всю свою жизнь ничего, кроме пера, в руках не державший, оказался одет в один из дядюшкиных доспехов, отправлен в чужие дикие земли, да еще и поставлен во главе стрелецкой полусотни в северном заслоне, сторожившем подступы к главному ратному лагерю.

— Пять тысяч рейтар и копейщиков… — прошептал приказчик и недоверчиво осмотрел завал из бревен и сучьев, сооруженный пищальщиками поперек реки.

Сможет ли сие куцее укрепление удержать напор целой армии? Сколько все они проживут, коли на льду вдруг появятся толпы злобных схизматиков? Сколько проживет он сам?

Однако стрельцов все происходящее ничуть не беспокоило. Оставив возле завала нескольких сторожей, служивые сидели вокруг костров, попивали горячий сбитень и рассказывали какие-то побасенки, время от времени оглушая друг друга дружным хохотом. Бывалых вояк не смущали ни мерные залпы новгородских пушек, дробящих чугунными ядрами каменные стены Вейсенштейна, ни частая пальба с крепостных башен, ни падающие изредка в ближние сугробы пули и стрелы.

— Вот я и на войне, — хмуро пробормотал стольник. — Сбылась мечта детства…

А ведь когда-то давно, в вяземском поместье, встречая отца после ратной службы, принимая от него пояс с саблей и ножами, маленький Борис так надеялся, что однажды точно так же поднимется в седло, сожмет в руках рогатину и щит да отправится бить поганых басурман или диких схизматиков! Что станет драться в кровавых битвах, пронзая копьем тела врагов и срубая саблей им головы. А совсем недавно, пять лет тому назад, он глухо ненавидел дядюшку, что тот пожалел одолжить горсть серебра на его снаряжение, записать племянника в новики, отпустить в ратный поход.

Боги наконец-то снизошли к годуновским молитвам — Борис попал на войну! За три месяца похода он еще ни разу не мылся и не переодевался, спал в сугробах, подложив под голову лошадиное седло, ел два раза в день — горячий кулеш из муки с салом утром и холодную копченую рыбину или ломоть мороженой ветчины вечером. И, несмотря на меховые одежды, постоянно мерз. А еще он ни разу не увидел ни единого врага, но уже встретился со смертью. Вчера одного из боярских детей, стоявших рядом с Борисом, пронзила в горло ливонская стрела, и стольника даже забрызгало горячей кровью.

Некоторое облегчение наступило пять дней назад, когда армия развернула лагерь возле вражеской крепости. У дядюшки оказалась своя палатка, и теперь можно было хотя бы спать не под небом, а возле очага! Пусть и на земле, на брошенных поверх кошмы конских потниках. А кроме того, костры в лагере горели постоянно, и днем и ночью, — и потому на них стало возможно жарить птицу и свиные туши, варить нормальную кашу и даже готовить едкий парной сбитень. Правда, теперь с рассвета и до самой темной ночи каждые полчаса грохотали залпами тюфяки, и от пушечного грохота у стольника постоянно звенело в ушах.

Из-за этого оглушающего бабаханья Борис Годунов не услышал скрипа снега за своей спиной и повернулся, только когда на его плечо легла рука в заячьей рукавице:

— Сторожишь, племянник? Вижу, старания тебе в любом деле не занимать.

— А как же иначе, Дмитрий Иванович? — пожал плечами стольник. — Поручено ведь.

— Мог бы у костра погреться, — негромко засмеялся постельничий. — Стрельцы на реку и без тебя смотреть способны.

Борода дядюшки вся была покрыта инеем, а бахтерец — изморозью, отчего боярин напоминал собой сказочного деда Карачуна, повелителя зимнего холода.

— Вечером погреюсь, — ответил Борис Годунов, перетопнув с ноги на ногу.

— Лучше всего мы согреемся завтра, — похлопал его по плечу Дмитрий Иванович. — Отводи стрельцов в лагерь. Смеркается, видишь, ночью ужо никто не подойдет. Пару дозорных оставь, и ладно. Завтра штурм, каждый воин на счету. Пусть отдохнут.

— А я? — с надеждой спросил стольник. — Мне реку сторожить?

— Не бойся, в стороне не останешься, — пообещал дядюшка. — Свою долю ратной славы получит каждый.

На рассвете, когда раннее солнце придало низкой облачной пелене зловещий кровавый оттенок, стольник Годунов вывел свою полусотню к берегу возле рва, до краев засыпанного связками из толстых прутьев. По ту сторону лежала высоченная груда белых камней, перемешанная с опилками и углями. И, как ни странно, вкусно пахнущая жареным мясом.

Служащий Постельного приказа стоял напротив крепости не один. Справа замер с обнаженной саблей царский печатник боярин Роман Алферов, слева — думный боярин Безнин-Нащекин, чуть далее — боярин Василий Грязный, постельничий Дмитрий Годунов, окольничие князья Токмаков и Ошанин… Дьяки и подьячие, конюшие и сокольники, воеводы и головы. Дикарям захудалой ливонской крепости выпала великая честь — ее штурмовали лучшие из лучших, самая высокородная русская знать.

— Слушайте меня, други!!! — выступив чуть вперед, вскинул над головой саблю Малюта Скуратов, одетый в пластинчатый бахтерец с наведенным серебром. — Во имя веры христианской! Во славу земли русской! Во имя государя! Покажем схизматикам поганым остроту клинков наших. За мной! Впере-ед!

Тут же грохнул яростный пушечный залп, кроша ядрами край стены. Вниз полетело несколько сбитых точными выстрелами человеческих тел, а завал через ров заволокло густым и едким пушечным дымом.

Следуя праву старшинства, Борис пропустил вперед полусотни бояр Безнина-Нащекина и боярина Грязного, выхватил саблю и, ощущая, как внизу живота наливается холодный свинцовый ком предсмертного ужаса, закричал:

— За мной, служивые! Бей схизматиков!

Стольник кинулся в атаку: за спинами стрельцов Васьки Грязного побежал сквозь рыхлые обрывки дыма через ров, по хрустящим прутьям, перепрыгнул несколько стонущих от боли, скрюченных людей, уткнулся в широкую лестницу с частыми толстыми перекладинами, стал быстро карабкаться наверх, к свету.

Внезапно послышался громкий чмокающий звук — стрелец слева откинулся, покатился вниз. Но лестница уже кончилась, Борис выкарабкался на каменную груду, распрямился. Увидел совсем рядом мертвое тело в наведенном серебром бахтерце, с окровавленной рыжей бородой. От узнавания на миг екнуло сердце, и стольник вскинул саблю выше, закричал:

— Ур-ра-а-а!!! — и ринулся вперед, спускаясь с завала в узкий каменный проулок.

Опять послышался зловещий «чмок» — и тут же впереди упал стрелец.

Боярин, открывшийся дальше перед стольником, с кем-то рубился, медленно продвигаясь вперед. Борис попытался обогнуть воина — и тут на него с утробным воем выбежал окровавленный дикарь в железной шапке и кирасе, с пикой в руке. Стольник рефлекторно вскинул саблю, отбивая копье вверх. Дикарь быстро отдернул оружие, попытался уколоть снова, и опять неудачно. Отдернул, снова уколол — Борис только чудом увернулся, втянув живот.

Слева сверкнула сталь, в оскаленную рожу вонзилось острие бердыша. Стрелец сделал шаг вперед, перехватывая оружие, и с размаха раскроил спину чужака, дерущегося с боярином Грязным.

— А-а-а!!! — Борис увидел алебарду, нацеленную в бок ловкого стрельца, резко ее рубанул… Клинок засел в древке, но оружие ушло вниз и вреда не причинило, а дикаря тут же порубили другие бояре.

Опять что-то чмокнуло, закричал от боли раненый воин. Стольник торопливо высвободил оружие, вскинул голову, заметил движение на крыше.

— Они наверху!!! — крикнул он, побежал вдоль стены. Увидел чужака в железной шапке, вытянул саблю в его сторону.

Дикарь побледнел, шарахнулся за угол. Стольник кинулся следом, свернул, уткнулся в запертую дверь.

— Проклятие! — Борис пнул створку ногой, потом разбежался и врезался плечом.

Рядом послышался «чмок», но чью смерть он принес в этот раз, стольник не понял.

— Посторонись, боярин! — отодвинули его незнакомые стрельцы, опустили пищали. — Ты в нижнюю петлю бей, я в верхнюю…

От оглушительного грохота у Бориса опять заложило уши, а стрельцы, положив пищали, дружно ударили плечами в дверь, вломились внутрь. Стольник вошел следом, переступил еще дрожащие в предсмертной судороге тела мужчин с боевыми топориками в руках, стал подниматься по лестнице. Перебрался через трех мертвых свеев в железных шапках и кирасах, отпихнул повисшего на перилах старика — и вскоре оказался на самом верху округлой башни.

Стрельцы, стоящие здесь, размахивали бердышами и громко вопили:

— Слава Ивану Васильевичу! Слава государю!

— Взяли? — сообразил Годунов.

— Взяли, боярин, взяли! — радостно обнял его бородатый и пахнущий дымом стрелец, хлопнул по плечу и вскинул бердыш. — Ур-ра-а!!!

16 февраля 1573 года

Великий Новгород, Никитский двор

Торжества по поводу новой победы прошли мимо семьи Годуновых. Покуда Новгород радовался взятию еще одной твердыни, Борис Годунов занимался похоронами тестя, и все эти события по чувствам и месту находились слишком далеко друг от друга. Горе — и праздник, слезы — и торжество, Иосифо-Волоколамский монастырь — и храм святой Софии. И в то время, когда большинство людей возносили благодарственную молитву ясным небесам, большая семья боярина Скуратова опускала тело творца сей победы в черную сырую могилу…

Однако прошло время — и все вернулось на круги своя. Царский двор зажил своей обычной жизнью, поглощая десятки пудов мяса, вина, кваса, солений и маринадов; полотна, пуха, бархата, сукна и кошмы; сена, соломы и овса. А еще — бревен, пакли, краски и теса, ибо строительство дворца все еще не завершилось. Стольник Постельного приказа вернулся к своей работе: закупал, завозил, раздавал и расходовал. Его жена плакала по отцу все реже, и к февралю слезы наконец-то перестали появляться на ее лице.

Вечером двенадцатого февраля на Никитский двор, провожая Ирину, зашел царевич. Он довел свою спутницу до дверей, после чего остановился у порога:

— Твой брат дома?

— Конечно, — глянув в сторону коновязи, кивнула девушка. — В это время Боря обычно грамоты наверху сверяет. Возок стоит, седло и потник на обычном месте проветриваются. Значит, никуда не отправился.

— Ты можешь его позвать?

— Федя, а почему тебе просто не зайти? — спросила Ира.

— Нехорошо без приглашения.

— Федя, ты иногда нормальный, а иногда у тебя что-то в голове случается, — постучала пальцем в висок девушка, взяла друга за руку и потянула за собой. Прошла через сени и громко крикнула в темноту коридоров: — Боря, ты меня слышишь?! Боря, спустись!

— Не кричи. Я бы поднялся… — тихо сказал паренек.

— Мне бы пришлось тебя тащить! А ты тяжелый.

Царевич вздохнул, прошел немного в глубину дома, остановился возле лестницы.

Сверху послышался шум шагов, вскоре у маленького окна в торце стены появился стольник, одетый в длинную ферязь без рукавов, расстегнутую на груди.

— Вот и он, — щелкнула пальцами девушка. — Ладно, пойду. Можете секретничать. До завтра!

Она чмокнула царевича в щеку и убежала.

— Доброго тебе вечера, Федор Иванович, — приложил руку к груди стольник. — Если ты по поводу наших кораблей, то вестей у меня пока нет…

— Нет, что ты, Борис Федорович! — мотнул головой сын государя. — Я уже усвоил все правила. Коли до ледостава товар не пришел, до весны о нем можно забыть.

— Да, — после небольшой заминки согласился стольник, немного удивленный столь уважительным обращением.

— Скажи, Борис Федорович, вы все еще пребываете в трауре?

— Со дня смерти моего тестя прошло полтора месяца, — подошел немного ближе к гостю Годунов. — Вот уже две недели, как мы сняли траур.

— Тогда я хочу пригласить тебя с семьей на царскую охоту, каковая состоится через три дня.

— С семьей?

— Тебя, твою супругу и твою сестру. Вы будете моими гостями. — Царевич чуть склонил голову и слегка улыбнулся: — Устроенное тобой давнишнее путешествие запало мне в душу. Хочу отплатить тебе развлечением за развлечение.

— Благодарю, Федор Иванович, это большая честь, — поклонился стольник.

— Хорошо! Если возникнет надобность в чем-то, сообщи мне, и я с радостью помогу.

— Конечно, Федор Иванович.

— До встречи, Борис Федорович. — Царевич снова поклонился и вышел.

Стольник задумчиво почесал в затылке, повернулся, пошел наверх по ступеням. В конце лестничного пролета его встретила супруга, одетая в черный летник[9]. Борис обнял ее, повел по коридору.

— Что-то случилось? — тихо спросила она.

— Царевич Федор Иванович пригласил нас на охоту. Ты не против?

— Это хорошо, — кивнула Мария. — Нам давно надобно развеяться.

— Я ответил, что мы поедем.

— Правильно, — взяла его за руку женщина. — Тогда что тебя тревожит? Я же чувствую, ты чем-то обеспокоен.

— Мне кажется, наш любезный Федор Иванович пытается ухаживать за моей сестрой.

— Ты так полагаешь?

— А она этого не понимает, — усмехнулся стольник. — Считает, у царевича заскоки в голове.

— Ирина еще слишком юна, — пожала плечами Мария.

— Когда мы встретились, любимая, то были чуть младше ее. — Борис повернул жену к себе лицом и крепко поцеловал, а затем прошептал: — И все же мы дали друг другу клятву. И даже ее исполнили.

— Я буду вечно твоей, мой родной, — провела ладонью по его щеке женщина.

— Я буду вечно твоим. — Стольник подхватил жену на руки и понес в супружеские покои.

Они оторвались друг от друга, только когда за окнами стемнело. Мария лежала рядом с мужем, водя пальцами по его бороде и усам и о чем-то размышляя.

— Твоей сестре пятнадцать. В ней вот-вот проснется женщина. Что ты станешь делать тогда?

— Посажу в терем у окна. Пусть выпустит косу наружу и сидит, вышивает крестиком.

Мария откинулась на спину и засмеялась:

— Ты никогда не сможешь поступить так со своей сестрой!

— Наверное, да, — согласился Борис. — Остается токмо надеяться на ее благоразумие. Ирина умная девочка, она не надурит.

* * *

Зимний лес искрился инеем, пушился снежным одеялом и мерно потрескивал от мороза. Единственное, что нарушало сей яркий покой, — так это лыжня, что заканчивалась красной тряпочкой, привязанной на ветку можжевельника у холмика с небольшой норкой, над которой струился очень слабый парок.

Именно в этот солнечный рай, прикрытый ярко-голубым небом, и ворвалась внезапно верховая кавалькада из трех десятков хорошо одетых бояр, половина которых удерживала в руках сверкающие полированными наконечниками рогатины, да из нескольких женщин в шубах и меховых шапках.

Всадники гнались за пятью смердами в пышных овчинных тулупах — но не особенно успешно. Простолюдины шли на лыжах, легко скользя по насту, а лошади проваливались в сугробы почти по самое брюхо, высоко поднимая ноги, и прорываясь вперед с большим трудом. Бояре сменяли друг друга, тропя дорогу, и в этом тяжком труде поблажек не было никому — ни самым знатным людям, ни женщинам.

Пожалуй, лыжники оторвались бы без особого труда, однако под тряпицей они вдруг разошлись, покружились, трамбуя площадку, потом скинули свои широкие снегоступы, воткнув в сугроб, и стали распихивать наст ногами, одновременно притоптывая валенками.

К тому времени, когда сюда добрались бояре, площадка имела размеры примерно десять на десять шагов. Вполне достаточно, чтобы свободно поместилось пять-шесть человек.

Добравшись ближе, всадники разъехались в стороны — вернее, разбрелись по целине. Однако шестеро все же спешились, вышли на поляну, притоптывая валенками и постукивая подтоками копий о мерзлую землю. Скинули тяжелые шубы, оставшись только в нарядных, шитых золотом и серебром ферязях, отделанных соболями и бобром.

— Вроде как парить сильно начал, государь. — Один из смердов, скинув шапку, поклонился высокому и плечистому боярину с короткой русой бородкой клинышком. — Вестимо, проснулся. Нашумели.

— Одень треух, простудишься, — ответил Иван Васильевич и махнул рукой: — Ну что, Ваня, давай.

Боярин лет двадцати, голубоглазый и худощавый, еще не имеющий на губах даже намека на усы, еще раз осмотрел рогатину, встал перед холмиком, наклонив острие копья вперед, а подток прижав подошвой валенка, кивнул:

— Будите!

Смерды, подойдя с двух сторон, резко вогнали в отверстие два длинных тонких кола, принялись старательно ими шуровать, раскачивая из стороны в сторону и тыкая вниз. Вытаскивали, снова вгоняли под другим углом. Однако ничего не происходило — снизу даже звуков никаких не доносилось.

— Коли нора глубокая, добротная, так, бывает, и под корни уходит, — виновато начал пояснять один из простолюдинов. — Туда, знамо, сверху колом и не…

И тут внезапно холм взорвался, разлетелся в стороны охапками снега, кусками веток и лохмотьями черного дерна, послышался оглушающий рев — из-под земли вырвалась огромная бурая туча, стремительно пронеслась мимо боярина с рогатиной, двумя прыжками одолела расстояние до ближнего всадника и снесла его с ног, даже не заметив. Еще несколько ближних лошадей поднялись на дыбы, две опрокинулись… А медведь уже улепетывал, вздымая снежную пену, на удалении в сотню саженей.

— Ату его, ату!!! — залихватски свистнул в спину зверюге царевич Федор Иванович, и несколько бояр охотно его поддержали: — Ату его, ату!!! Лови-и-и!!!

Но за медведем, естественно, никто не погнался — куда там, на лошадях да по сугробам!

Охотники зашумели. Кто-то растерянно смеялся, кто-то поднимал рухнувшего скакуна, пытаясь его успокоить. Женщины запоздало заголосили, но не очень искренне. Похоже, они и испугаться-то толком не успели.

— Чуть не к самой груди притерся! — восхищенно развел руками князь Пронский, стоявший с рогатиной напротив Ивана Ивановича.

— Ну, что же ты, сынок? — мотнул головой государь. — Нет, следующего я сам брать стану! Не то вовсе без шкур сегодня останемся. Похап, еще берлоги разведаны?

— А как же, государь, — поклонился ему смерд. — Еще немало зверя доброго для тебя имеется. Ждет!

— Тогда по коням! — приказал правитель всея Руси.

Смерды повыдергивали лыжи и устремились через лес по одному им известному пути. Кавалькада знатных охотников, вытягиваясь в линию, стала медленно пробиваться вслед проводникам по лыжне.

Примерно через час они выехали к очередной поляне возле снежного взгорка с продыхом. И опять часть бояр спешилась, часть слегка разъехалась, дабы посмотреть на схватку человека и зверя со стороны.

— Отец, дозволь мне! — спешился Федор Иванович. — Хочу тоже попробовать!

— Сынок? — явно обрадовался государь. — Ну что же, дело доброе. Помоги. Петр Данилович, ты не против?

Князь Пронский почтительно склонился и отступил, не смея перечить царской воле. Иван Васильевич и его сыновья решительно скинули шубы, поправили пояса. Государь и Иван Иванович взвесили в руках рогатины, Федор Иванович взял оружие у князя Пронского.

— Начинайте! — приказал царь, и слуги вогнали колья в черный продых берлоги. Царственная семья тем временем заняла свои места на поляне. Государь встал посередине, направив острие рогатины на снежный взгорок, Иван и Федор расположились по сторонам, держа свои копья наготове.

В этот раз ожидание продлилось куда дольше. Прошло полчаса, час — а зверь, несмотря на все старания охотников, не поднимался. Свита притомилась, бояре один за другим стали спешиваться. Кто-то расстелил на снегу кошму, достал из чересседельных сумок хмельной мед, буженину, копченую белорыбицу, пироги. Женщины сели в круг за угощение, вспоминая ужас, случившийся у предыдущей берлоги, но теперь больше смеясь над бегством косолапого, чем пугаясь. Кушали руками рыбу, запивали медом. Бояре смотрели на это с завистью, но к пиршеству не присоединялись. Ведь это девицам можно быть слабыми. А мужчинам — нет.

— Зашевелился! — наконец-то громко предупредил один из худородных охотников. — Злится уже, скоро выскочит!

Бояре встрепенулись. Иные вернулись к лошадям, поднимаясь в седла, иные помогли вернуться на спины лошадям своим спутницам. Царственная семья тоже напряглась, готовясь к схватке.

Прошло еще немного времени и вдруг — белый взрыв, разлетающиеся в стороны комья, прыснувшие за взгорок смерды, оглушительный звериный рык. Бурый гигант, выскочивший из своей норы, выкатился на поляну и кинулся на закрывающего путь маленького двуногого противника. Поднялся на задние лапы, взревел, обнажая клыки и выставляя длинные черные когти, каждый длиною в палец — и тут Иван Васильевич, слегка пригнувшись, что есть силы ударил вперед копьем, пронзая мохнатую грудь гиганта, тут же опустил подток вниз, упирая конец древка в землю и наступая на него ногой, опустился на колено, положив левую руку на косарь.

Медведь взревел еще громче, парой взмахов попытался достать до опасного врага, но не смог, стал заваливаться на сторону, сделал еще рывок… И вдруг ощутил свободу! Зверь прыгнул, что только было силы — возможно, даже не заметив перед собой другого человека.

— Получи! — Федор Иванович, на которого и ринулся сорвавшийся с рогатины медведь, резко ткнул зверя в грудь своим копьем. Но сверкающее лезвие не вонзилось, а лишь скользнуло по звериному телу в сторону — видимо, уткнувшись в ребро. И потому медведь, чуть приподнявшись, обрушился на охотника всей своей тяжестью, загребая его лапами и захватывая голову клыками.

— Федька!!! — Царь со всего замаха ударил зверя копьем в бок, вогнав острие по самые рога над ратовищем, отпустил, выхватил косарь и, запрыгнув на тушу, ударил косолапого в затылок. Через мгновение, почти вплотную с его голенью, в тушу вонзилось копье царевича Ивана. Еще миг — и в зверя глубоко вошли несколько стальных наконечников ближайших охотников.

— Федька!!! — Ирина, свалившись с седла, неистово прорывалась на поляну через сугробы.

— Готов! — Иван Васильевич скатился с туши и рявкнул на ближних охотников: — Переворачивай!

Бояре навалились, откидывая зверя набок, царь упал на колени рядом с сыном:

— Федя, Федька! Ты жив?

Царевич закашлялся, покрутил головой.

— Ты цел?!

— Не знаю… — Младший сын поднял руки, пощупал уши, виски. — Это моя голова?

— Пока еще да, — облегченно рассмеялся царь, быстро проведя ладонями по его телу, и поднялся на ноги.

— Федька, ты как?! — наконец-то добралась до пострадавшего девушка и упала на колени на место царя. — Ты цел, жив? Дурак! Ты зачем под зверя полез?!

— Перестань меня лупить, больно же! — взмолился паренек.

Ира замерла с занесенными кулаками. Она и не заметила, как от жалости перешла к избиению царевича.

— Опять ты, взбалмошная девка? — удивился государь. — Давно не видел. Ты лучше встать ему помоги!

— Я сам… — поморщился царевич, поднимаясь. Он опять потрогал голову, покрутился. Ругнулся, увидев свою шапку в пасти медведя, опустил взгляд на себя, провел руками по ферязи: — Все кровью загажено! Одежду придется выбросить.

Он пнул ногой лапу медведя.

— Полегчало, Федор? — спросил государь.

— Что за радость пинать мертвого зверя, отец?! — повернулся к отцу царевич. — Я хочу отыграться на живом! Я хочу взять настоящего медведя! На рогатину!

— Вот это мой сын! — широко улыбнулся Иван Васильевич. — Вижу кровь настоящих Рюриковичей! Похап, еще берлоги имеются?!

— Знамо, найдутся, государь, — отозвался смерд. — Да токмо сегодня ужо не поспеем. Скоро сумерки. Коли хорошо все пойдет, все едино токмо в темноте медведя из норы вытравим.

— Ты же не полезешь опять под зверя, Федька?! — схватила царевича за ворот девушка.

— Иришка, я должен отомстить! — накрыл ее руку ладонью паренек. — В нашем роду врагов не прощают. Я Рюрикович, по-твоему, али нет?

Ирина сжала губы и отступила.

— Где новая берлога, батюшка? — громко спросил Федор Иванович.

— Нешто ты не слышал, сын? — повернулся к нему государь. — Сегодня не поспеваем. Охота будет завтра. А сегодня пир. На ужин — свежая медвежатина! Полагаю, ты будешь не против вкусить мясо достойного врага?

Лагерь охотников располагался на просторном заснеженном поле возле деревни Ольховки.

Селение из двух крестьянских дворов не могло вместить множество знатных гостей — и потому холопы разбили для охотников походный лагерь из трех парусиновых навесов и трех татарских юрт. Пространство между этими походными домами закрывали ковры, подступы к лагерю устилала солома, а в центре полыхал сложенный из смолистых бревен костер, возле которого с одной стороны на огромном вертеле запекался кабан, а с другой, на наклонной решетке, жарились ломти подсоленной и пересыпанной пряностями медвежатины.

Вино, хмельной мед, сбитень и мясо — каким еще может быть вечерний пир на удачной охоте? Тем паче — полной таких событий, что вовек не забудешь! А коли приукрасишь немного, пересказывая, — так и вовсе всем на зависть история получится. Про зверя, стоптавшего старшего царевича и умчавшегося в лес, сбив на своем пути половину охотников вместе с лошадьми, или про медведя, целый час рвавшего и грызшего младшего царевича, но Федор Иванович божьим чудом не получил при том ни единой царапины.

Да-а, будет теперь, что вспоминать и передавать из уст в уста бывалым охотникам…

— Это мой сын! — с гордостью поднял кубок Иван Васильевич, сидя в кругу свиты возле жаркого костра. — Ничего не боится и никому не сдается! Твердая опора для трона русского растет! С такими детьми за державу свою не страшно!

— Любо Федору Ивановичу! — отозвались князья и думные бояре. — Слава царевичу!

— Пустое! — ответил паренек, уже скинувший окровавленную ферязь и теперь сидящий в шубе поверх атласной рубахи. — Я просто хочу завалить медведя. Твое здоровье, батюшка!

Он выпил сбитень из своего ковша и поднялся:

— Пойду отдохну перед днем завтрашним. Устал.

Царевич удалился в свою палатку, тоже застеленную коврами и кошмой, вытянулся на толстой овчине, расстеленной под самой стеной напротив входа. Вскоре полог откинулся, в палатку вошла Ирина в тяжелом сарафане с юбками из сукна и бархатным верхом, поверх которого лежал опашень с теплым широким покрытием из куньего меха. Присела рядом с другом, бросила на пол льняное полотенце, а сверху — большой шматок жареного мяса, сверкающего от растопленного жира.

— Он хотел съесть тебя. Теперь, по справедливости, ты должен съесть его. Ну и я, коли ты не против, тоже приму участие. С немалым своим удовольствием.

— Ванька даже копья толком в руках держать не умеет! — повернулся на бок царевич. — Квелый он и больной. Батюшка все время меня нахваливает… Но править державой все равно будет он! Ванька станет царем, его дети станут царями, его внуки станут царями. А я кто? Мелкий и никому не нужный приплод. Хоть не утопили, как котенка лишнего, и то хорошо.

Паренек сел, выхватил нож и вогнал глубоко в мясной шмат. Поднял и стал с яростью объедать со всех сторон.

— Федя… — осторожно произнесла девушка. — Так, может… Ну ее, охоту эту? Развлеклись, и хватит.

— Ну уж нет! — мотнул головой царевич. — Я, может, и охвостье, но обиды все равно не спущу! Меня помяли, и я должен сквитаться.

— А сейчас ты чем занимаешься? — рассмеялась Ирина.

— Это не то, — покачал головой Федор Иванович. — Я должен победить! Я должен ощутить эту победу на острие рогатины, в дрожании ратовища, в тяжести, что бесится в руке, щелкает клыками и пытается достать когтем! Только это и есть настоящая победа, Иришка! Победа в смертной схватке, а не просто тушка невезучего врага, что проплывает мимо тебя по болотной реке!

Царевич отбросил нож с мясом и резко вскочил на ноги, крепко сжав кулаки. Его глаза горели, ноздри раздувались, с губ срывалось горячее дыхание.

Ирина тоже поднялась, во все глаза глядя на столь невероятно преобразившегося друга, — и тут вдруг у нее внутри что-то случилось. Девушка чуть качнулась вперед, закинула руки царевичу за шею и крепко-крепко, как только могла, поцеловала в бледные губы.

Жар, что переполнял Федора, через это прикосновение устремился в ее тело, быстро распространяясь по груди, животу и всем конечностям; он закружил голову и сбил дыхание, разогнал сердце в стремительный перестук. Ирина заполыхала вся, от ногтей на пальцах до кончиков волос. Она сгорала в незнакомом сладком огне, кружась и теряя рассудок…

Но тут за пологом послышались шаги — и у молодых людей хватило остатков здравомыслия, чтобы спешно отпрянуть друг от друга.

В палатку вошли, смеясь, Борис и Мария. Остановились, глядя на юнцов.

— Что-то не так? — почувствовал неладное стольник.

— У нас нет вина, — сглотнул Федор Иванович.

— Да, — торопливо кивнула Ирина, стараясь говорить ровно, несмотря на сбившееся дыхание. — У меня только две руки. Мясо прихватила, а вино…

— А Иван Васильевич вам дозволяет? — недоверчиво прищурился Борис Годунов.

— Нет, — честно признался царевич. — Сам не пьет и нам с Ванькой не дает.

— Так вот почему вы с пира сбежали? — понял стольник.

— Боря… — провела ладонью по запястью мужа Мария. — Ну, не совсем же они маленькие? Немножко можно? Главное, конечно, квасу. И немного вина.

— Хорошо, — сразу сдался желанию любимой Борис. — Я принесу…

— И еще кусок медвежатины! — встрепенулась Ирина.

Супруги Годуновы, равно как и сестра стольника, были гостями Федора Ивановича и ночевали в палатке царевича. Посему малым кругом они спокойно пропировали до самых сумерек. И потому же более уж не оставили Ирину и Федора одних.

Когда снаружи сгустилась тьма, запаливать светильники охотники не стали — все вместе улеглись спать. Как в старые добрые времена — на одной общей овчине. Хотя, понятно, худородным слугам делить постель с царевичем было невместно. А на рассвете вместе с прочей свитой поднялись в седла и устремились в лес по проложенной через свежий снег широкой лыжне.

В этот день все происходило так же, как и вчера, — небольшой снежный взгорок с продыхом, наспех расчищенная поляна, всадники в лесу по сторонам и смерды, стоящие наготове с кольями.

— Начинайте! — повелел Федор Иванович, вставая напротив лаза, и покосился по сторонам. — Держитесь подальше, князья. А то как бы и вас не придавило.

Царевича грела соболья шуба, крытая малиновым сукном с богатой золотой вышивкой и рубиновыми самоцветами, на голове сидел потрепанный лисий треух. Паренек перебрасывал рогатину из руки в руку и задорно посматривал на окружающих, изредка останавливая взор на юной всаднице за деревьями, нервно кусающей губы.

Смерды азартно шуровали в продыхе, пока оттуда вдруг не послышался утробный рык.

— Сейчас пойдет! — Лесничие прянули в стороны, кувыркаясь с холмика, и почти сразу снежная груда разлетелась в куски, послышался рев, и на свет вырвалось огромное бурое чудовище.

Федор Иванович одним резким движением скинул с плеч шубу, оставшись в зеленой атласной рубахе, сделал два шага вперед, коротко присвистнув. Ответом стало злобное рычание — медведь, размером с небольшую лошадь, побежал вперед, словно и не видел врага на своем пути. Царевич быстро толкнул копье вперед, уколов зверя в нос, чуть попятился. Медведь поднялся на дыбы, раскинув лапы и подняв голову, — и вот тут охотник пригнулся, ударил его в грудь, вогнав острие рогатины на всю длину, и сразу опустился на колено, опер подток в землю и перехватил ратовище за середину.

Властелин лесов заревел, яростно потянулся вперед лапами. Он наклонял голову и щелкал клыками, но паренек уклонялся от выпадов и удерживал копье, не давая косолапому сорваться ни вправо, ни влево. Еще несколько отчаянных рывков, и глаза зверя потускнели, движения стали вялыми, перешли в дрожь, и, наконец, мохнатый гигант затих.

Федор Иванович толкнул ратовище, добыча свалилась набок.

Царская свита разразилась приветственными криками. Сын государя распрямился, повел плечами и снова стрельнул глазами на всадницу за деревьями, ответившую слабой улыбкой облегчения.

Охота длилась еще два дня. Федор Иванович взял на ней двух медведей, Иван Васильевич трех, Иван Иванович — одного. И еще по одному приняли на копья князь Пронский и князь Шуйский. Да плюс к тому на бояр неосторожно вышли два лося и кабаний выводок, из которого охотники взяли только секача. Отдых вышел славным — добычливым, шумным и полным неожиданностей, с пирами и скачками. Слишком даже шумным, ибо за все дни Ирине так больше и не удалось остаться с царевичем наедине.

Случившийся поцелуй постоянно оставался в ее мыслях, тлел на ее губах. Девушка помнила растекшийся по телу сладкий жар, томительное головокружение, смятение чувств — и ей невероятно хотелось испытать сие потрясение еще раз. Причем Федор, похоже, вполне разделял ее желания. Но… Им никак не удавалось остаться наедине. Ни на охоте, ни в лагере, ни на пути домой, ни в самом Великом Новгороде, где царская свита и семья Годуновых разделились сразу, едва проехав ворота.

2 марта 1573 года

Великий Новгород, Никитский двор

Услышав стук, Ирина подняла голову и громко сказала:

— Да, заходите!

Дверь приоткрылась, в светелку ступил стольник Борис Годунов, остановился в дверях, обежал взглядом застеленный коврами пол, обитые сукном стены и потолок, расписанный облаками и парящими между ними птицами и ангелами.

Отстроив свое подворье, царский стольник сразу отделал четыре комнаты рядом со своими — для будущих детей. Но его Мария потомков покамест не принесла, и в одной из таких светелок вольготно обитала сестра главного дворцового строителя.

— Боря, ты же не во дворце! — улыбнулась девушка. — Что ты все вокруг постоянно рассматриваешь?

— Привычка, Иришка. — Борис прошел до окна и попытался выглянуть наружу через слюдяные пластинки. — Уже три года только отделка да стройка, стройка да отделка… От иной жизни отвык.

Стольник Постельного приказа провел пальцами по краю рамы и развернулся:

— Иришка, у тебя все в порядке? Ты уже две недели не выходишь из своей комнаты.

— Неправда, выхожу!

— Токмо к столу да в баню… Что-то случилось?

— Мне попалась интересная книга, — встав с кресла, девушка отнесла на сундук толстенный том в кожаном переплете. — Ты читал «Великие четьи» митрополита Макария? Просто изумительно, как бывают закручены судьбы человеческие! Коли не знать, что все сии князья, воеводы, святые подвижники жили в реальности, что они наши предки или наставники, так ведь и не поверишь, что взаправду подобное возможно, что не выдумка!

— Да, конечно, — кивнул Борис. — И я даже знаю, с кем ты обычно изучала все сии премудрости. Арабскую математику, самаркандскую астрономию, персидскую медицину… Вы поссорились?

— Нет, братишка, у нас все хорошо, — покачала головой девушка. — Просто мне надоели все эти карусели и качели, пастила и карамели, звонницы и беготня. Больше не хочу. Наверное, я выросла.

— У вас все так хорошо, что вы уже две недели не виделись? — не поверил ей брат. — Ты даже в церковь не показываешься!

— Я хожу к причастию в храм Пантелеймона.

— Туда, где не молится никто с царского двора.

— Братик, я не понимаю, что тебя тревожит? — пожала плечами девушка. — Ладно бы, кабы я сбежала! Но ведь я дома, в своей светелке, читаю книгу. И даже не лубки похабные, а составленные митрополитом биографии.

— Я за тебя тревожусь, — тем же жестом пожал плечами стольник. — Но если все хорошо…

Он направился к двери, и тут вдруг в нее постучали.

— Дозволь потревожить, боярин! — чуть приоткрыл створку холоп. — У нас гости!

— Иду! — Борис вышел в коридор, сбежал вниз по ступеням, вышел на крыльцо. — Ого!

— Что-то случилось? — удивленно вскинул брови Федор Иванович.

— Прости, не привык видеть тебя столь нарядным, — поклонился стольник.

Распахнутая на груди соболья шуба, крытая бархатом, расшитым вдобавок дивными невиданными цветами, горлатная шапка; снизу проглядывала подбитая бобром малиновая ферязь с золотым шитьем, ярко-синие замшевые сапоги, тоже покрытые вышивкой. Обычно царевич одевался куда проще.

— Я сразу после обедни, — лаконично объяснил гость. — И у меня подарок. Для Ирины Федоровны.

Когда стольник услышал, как паренек, которого его сестра обычно звала «Федькой», обращается к «Ирке» по имени-отчеству, у него от изумления даже слегка отвисла челюсть. Но Годунов быстро справился с собой, отступил и посторонился:

— Прошу в дом, Федор Иванович. Такому гостю у нас всегда рады. Я покажу светелку сестры… — Тут Борис спохватился и крикнул на холопа: — Чего застыл, Зяблик? Беги, упреди Ирину, что ее сейчас навестят!

— Заносите! — скомандовал гость двум холопам, удерживающим в руках объемистый тюк.

Все вместе они поднялись на второй этаж, вошли в светелку Ирины. Девушка встретила гостей стоя у окна, спиной к стене.

— Раскатывайте! — распорядился царевич, и холопы быстро разложили на полу огромную медвежью шкуру.

— Ого! — восхищенно выдохнул стольник.

— Свободны! — отпустил слуг Федор Иванович.

Борис Годунов поколебался и вышел вместе с ними.

— Это его я взял на твоих глазах, Ирина Федоровна, — сказал царевич, подходя к девушке. — Хочу, чтобы сей зверь лежал у твоих ног. Ты примешь мой дар?

— Федя, не называй меня так, — тихо попросила его девушка. — Мне и без того не по себе.

— Но почему, Иришка? — подошел ближе царевич. — Я не видел тебя уже две недели! Ты от меня прячешься? Признавайся, что случилось?

Девушка подняла на него свой взгляд, чуть склонила голову набок. Забросила руки пареньку за шею и прикоснулась губами к губам… Уже через миг их объятия стали крепче, и опять по жилам Ирины хлынуло сладкое пламя, кружащее голову, пожирающее разум, будоражащее неведомые чувства и желания. И судя по дрожанию рук царевича, по его крепкому ответному поцелую, движениям — он испытывал нечто очень похожее.

— Нет! — вдруг отпихнула гостя Ирина. — Нет, уходи! Я не могу, нет! Ты с ума меня сводишь, Федька, уйди!

Вся раскрасневшаяся, она тяжело дышала и прижималась спиной к стене.

— Иришка! — Царевич выглядел ничуть не лучше.

— Уходи!

— Но я…

— Молчи и уходи!

— Как пожелаешь, Ирина Федоровна, — смирился паренек и отступил, вышел за дверь.

Ирина повернулась и прижалась лбом к холодному слюдяному окну, закрыла глаза. Она не понимала, что с ней происходит. Ей было страшно и сладко, она ужасалась текущему по жилам огню и страстно желала нового и нового повторения этих ощущений. И никак не могла понять, чего — страха или желания — в ее душе больше?

— Федька, стой!!! — Девушка сама не успела заметить, как проскочила через светелку и распахнула дверь. — Стой!

— Я здесь! — отозвался с лестницы царевич.

Ирина пробежала по коридору, спустилась на несколько ступеней:

— Мой брат сказывает, я засиделась дома. — Она прошла чуть ниже. — Никуда не выхожу, никого не вижу, ничего не делаю. Только книгу читаю. — Ира одолела еще с половину сажени. — Мне скучно! Хочу качелей и каруселей.

— Тогда пошли! — тут же предложил царевич.

— В таком виде? — усмехнулась девушка, сделав еще несколько шагов. — Хочешь, чтобы вся площадь по дворам попряталась?

— Встретимся у ворот завтра утром?

— Одно условие… — Девушка преодолела последние из ступеней.

— Все, что токмо пожелаешь!

— Поклянись, что не станешь ко мне прикасаться.

— Обещаю, — спрятал руки за спину царевич.

— Тогда хорошо… — Ирина забросила руки ему за шею и жадно, протяжно, поцеловала… И вдруг спохватилась, оттолкнула: — Федька, ты же обещал! Уходи!

Вконец запутавшийся в происходящем паренек отступил, развел руками:

— Так мы идем завтра или нет?

— Конечно идем!.. — Ирина схватила его за ладонь, крепко сжала, отпустила и убежала наверх.

У себя в комнате она громко захлопнула дверь, подошла к окну, уперлась лбом в ледяную свинцовую заливку по краю слюдяных пластин. Все ее тело горело, сердце стучало, дыхание постоянно срывалось. Облик царевича заполонял все ее мысли, полонил душу страхами и желаниями. Но как ей ни хотелось исцелиться от сего наваждения — в то же время она желала целиком и полностью утонуть в его объятиях…

Иришка оглянулась. Отступила, легла на пол, вытянувшись во весь рост, и завернулась в шкуру. Здесь ей стало тепло и уютно, очень спокойно и хорошо. Девушка закрыла глаза и… заснула.

11 августа 1573 года

Великий Новгород, Никитский двор

Всадники спешились перед воротами, вошли на двор, бросили поводья подбежавшему подворнику. Ирина Годунова, из-за жары одетая лишь в легкий ситцевый сарафан с набивным рисунком, с жемчужной понизью на волосах, и сын государя в шелковой рубахе и черных полотняных штанах. Толстая русая коса лежала через плечо, и девушка перебирала ее кончик левой рукой, в то время как правая уже держала пальцы царевича.

— Возка нет, — отметила девушка, громко спросила: — Зяблик, где мой брат?

— Борис Федорович с супругой изволили в Перынь на молебен отправиться, — ответил юный холоп, отпуская подпруги скакунам. — Желали всенощную отстоять о ниспослании детей.

— Одну бросили, — без особого сожаления посетовала девушка.

— Не стоит обижаться, Иришка, — улыбнулся Федор Иванович. — В молитвах о ниспослании детей Борису и Марии твои обращения станут явно лишними.

— Да, — согласилась девушка. — Наверное, ты прав.

Они вместе поднялись по ступеням крыльца…

За минувшее лето молодые люди почти научились общаться друг с другом, прилюдно изображая холодность и страстно целуясь, обнимаясь, едва только оставались наедине. В этом было даже некоторое интересное приключение — ловить моменты сладкого одиночества между дверями, в возках, на опустевших тропинках или в лавках, из которых отлучился торговец, и играть в полное безразличие все остальное время. Вот и сейчас, поднявшись на крыльцо, царевич и девушка вошли в сени — и тут же обнялись, обменявшись страстным поцелуем.

— Кто-то идет! — отстранилась Ирина, засмеялась, и они шагнули в дом, стали подниматься по лестнице. Пару раз поцеловались, но без риска быть застуканными это показалось даже как-то не так… остро.

Все еще держась за руки, молодые люди попали в светелку, повернулись друг к другу, снова обнялись. В этот раз им никто не мешал, и потому Федор позволил себе не останавливаться; он стал целовать не только губы, но и подбородок, шею, щеки, брови, глаза. Эти прикосновения и щекотали, и грели, и доставляли Ирине удовольствие — а потому она не мешала ладоням Федора скользить по своему телу, а его губам — касаться своей шеи, ключиц, плеч, не заметив, в какой миг оттуда исчезла ткань сарафана. Ее тело захватывал тот самый огонь сладкого блаженства, что сводил с ума последние месяцы, и сладострастный омут все сильнее затягивал, манил, топил в своих темных глубинах.

Все это было неправильно, порочно, запретно, недопустимо, но она так часто отталкивала Федора в последние дни, что уже устала это делать. Устала бороться со страхом на грани счастья, с ужасом, перемешанным с наслаждением. Всего лишь немного слабости и покорности ради еще одного глотка блаженства. Блаженства от теплых губ, касающихся ее сосков и живота, блаженства от скользящих по бедрам пальцев, блаженства от страстных объятий и того пожара внизу живота, что судорогой выворачивает тело и заставляет срываться с губ громкие стоны.

Она ощутила своего любимого внутри себя, приняла в себя его страсть, но это ее ничуть не испугало. Ирина отдавалась тому сладкому водовороту, что превращал чувства в алые горячие цветы, возносил ее душу к небесам и обрушивал в бездну, сминал сразу все желания в единое целое и взрывал безумным наслаждением…

Вместе со взрывом наслаждения иссякли и силы молодых людей. Царевич вытянулся рядом с лежащей на спине девушкой, провел ладонью по ее животу, бедрам, по груди.

— Без одежды ты еще красивее, чем в ней, — пробормотал он. — Кто придумал все эти глупые шубы и сарафаны?

— Что же мы натворили, Федька? — громко сглотнула Ира. — Что теперь будет?

— Я… я не знаю, — приподнялся паренек. — Прости.

— Ты куда? — остановила его девушка.

— Я… я виноват, Иришка, я не смог устоять. — Федор поднялся на колени. — Хотел… Пойти… Что-то нужно сделать?

— Не уходи, — удержала его за руку Ирина. — Раз уж мы все равно подобное натворили, убегать теперь глупо. Оставайся со мной.

— Ты меня простишь?

— Я хочу тебе что-то сказать… — Девушка привлекла его ближе и полушепотом сказала: — Я люблю тебя, Федька. Ты даже не представляешь, как я тебя люблю! И пусть будет что будет. Пускай.

14 сентября 1573 года

Берег озера Ильмень вблизи деревни Розщеп

Два скакуна со спутанными ногами старательно щипали осоку на узкой полоске между зарослями вербы и каменистым пляжем у среза воды, а чуть дальше от озера, между кустами, лежала большущая медвежья шкура, на которой отдыхали двое молодых людей, прикрытые одной общей шубой. Рядом, под ветвями, стояла корзинка с кувшином и парой берестяных коробов. Однако парочка мало интересовалась прихваченными с собой припасами, больше уделяя внимание друг другу.

— С каждым днем становится все холоднее, Федя, — проговорила Ирина, аккуратно проводя указательным пальцем пареньку по грани верхней губы. — Как бы я тебя ни любила, мой царевич, я не стану раздеваться среди снега и инея.

— А если шкур будет две? — Паренек резко толкнул ее, опрокидывая на спину, и навалился сверху, целуя то губы, то шею, то глаза.

Девушка засмеялась, откинув голову назад и зажмурившись, а ее любовник скрылся с головой под шубой, отчего дыхание Иры стало частым и прерывистым, она замотала головой, застонала, выгнулась, опала, снова застонала, сильно прикусив губу… И когда спутник выбрался из-под мехов обратно, она сдалась:

— Будь по-твоему, уговорил. Если шкур будет две, мой царевич, то можешь делать со мною все, что пожелаешь!

Федор улыбнулся, поцеловал ее в губы.

— Вот только как долго мой брат согласится верить в невинность наших верховых прогулок? — прошептала девушка. — И как мне поступить, коли я от тебя понесу? Я люблю тебя, мой царевич, я люблю тебя больше жизни, я отдала тебе всю себя без остатка! Но порою меня все же посещают мысли о будущем…

— Я знаю способ решить все сии трудности. — Федор поправил прядь волос над ее лбом. — Знаю, как поступить с нашим ребенком, как скрыть тайну наших прогулок и даже как целовать твой животик, несмотря на любые морозы. Всегда, когда только я этого захочу.

— Это как?

— Очень просто. Я на тебе женюсь. — И царевич снова поцеловал очаровательную любовницу.

— Спасибо, мой ненаглядный, — охватила его руками Ирина, — но у тебя ничего не получится. Государь никогда не позволит своему сыну обвенчаться с худородной девкой.

— Он и сам был женат на худородной, Иришка! Наша мама происходила из детей боярских, из рода Кошкиных. Коли по матери считать, то мы с тобою ровня.

— Он все равно не согласится, — покачала головой Ира. — Отцы никогда не позволяют детям того, что вытворяют сами.

— Ты только не обижайся, моя ненаглядная, но откуда тебе знать? Ты сирота.

— У братика жена из худородных. Совсем худородных. Но едва Малюта выбился в бояре, как всех своих дочек за князей повыдавал, а Мария, дабы за Борю выйти, чуть ли не в монастырь постричься поклялась.

— Но она все же вышла за него, а не за князя! И я тоже добьюсь своего! — Федор поцеловал девушку и поднялся. — Давай одеваться!

— Ты можешь не спешить, мой царевич, — разрешила девушка. — Я же знаю, что твой батюшка отъехал в Муром. Суетись, не суетись, но до зимы он все равно не вернется.

25 января 1574 года

Великий Новгород, Никитский двор

Государь вернулся в царский дворец аккурат после Крещения, встретив торжества в Сергиевом Посаде и только потом доехав до любимой столицы. Вернулся он без особой пышности, ибо ожидаемая война с черемисами так и не случилась. Бунтовщики сами явились в Муром, покаявшись за напавшее на них безумие, поклялись впредь служить русскому царю верой и правдой, подписали на то шерстные грамоты, были милостиво прощены и отпущены восвояси — на чем ратный поход, не успев начаться, благополучно завершился.

Первые дни Иван Васильевич, конечно, отдыхал: парился, писал новые стихиры, играл в шахматы, посещал службы. Затем решал накопившиеся дела, подписывал грамоты, принимал просителей. И только после этого жизнь повелителя всея Руси вернулась в обыденное, привычное русло.

Царевич выбрал для разговора вечер постной среды, после бани. Распарившегося государя обычно отпускали боли, на которые Иван Васильевич начал жаловаться последние месяцы, и потому настроение его всегда улучшалось. Царь садился в подушки широкого дивана в одной из своих горниц, пил репной квас, закусывая его копченой белорыбицей, и играл в шахматы с кем-то из ближних бояр: с Богданом Бельским али Петром Морозовым, если желал легко выиграть, или с князем Мстиславским, коли хотел за игру поволноваться.

Именно в такой благостный час Федор Иванович и вошел в отцовские покои — жарко натопленные, пахнущие дымком, и хмелем, и мокрой шерстью. Вестимо, от персидских ковров на полу или ногайских на стенах. На шахматной доске, за которой возлежал князь Мстиславский в крытом атласом татарском халате и войлочной тафье, фигур почти не осталось. Судя по задумчивому виду, ход был за Иваном Васильевичем, тоже облаченным в халат поверх сорочки и в красную тафью с вышивкой обычным катурлином.

— Прости за беспокойство, Иван Федорович, — кивнул князю юный потомок правителя всея Руси, — дозволь мне с батюшкой наедине переговорить.

— Твоя воля, царевич! — с неожиданной торопливостью поднялся новгородский наместник, поклонился царю, его сыну и поспешил из горницы.

Похоже, князь решительно выигрывал и воспользовался возможностью не огорчать своего повелителя.

— Жаль, жаль, — посетовал Иван Васильевич. — Игра вышла забавной.

Царь смахнул фигуры с доски, пригладил свою небольшую бородку. Откинулся на подушки дивана:

— Рад видеть тебя в добром здравии, сынок! Смотрю, ты крепнешь с каждым годом.

— Да, батюшка, — кивнул Федор Иванович, — я взрослею. У меня появляются взрослые желания.

— Да-да, интересно, — приободрил его государь. — Сказывай.

— Я хочу жениться, отец!

— Это воистину мужское желание, сынок! — повеселел Иван Васильевич. — Тебе уже семнадцать, самое время. Глядишь, и внуки скоро бегать начнут. Что же, быть по сему! Завтра же отдам повеление составить грамоты о смотре невест!

— Не нужно, батюшка, — покачал головой царевич. — У меня уже есть избранница.

— Вот как? — удивился государь. — Ну, смотр все едино устроить надобно, ибо таков обычай, по старине. Но выбрать ты сможешь, конечно же, свою… Коли другая вдруг в душу не западет! — Царь засмеялся. — Однако же сказывай, кто сия счастливица?

— Ирина Годунова, сестра стольника Бориса Годунова из Постельного приказа.

— Это та самая девка шалая, с каковой ты по деревьям лазил да с горок катался? — враз нахмурился царь. — Да ты, верно, обезумел, сынок!

— Она же тебе всегда нравилась, отец! — не понял столь резкого ответа Федор Иванович.

— Она мне нравилась, пока развлекала тебя в детстве! — повысил голос Иван Васильевич. — Пока скучать тебе, малому, не давала! Тебе же надобно было с кем-то играть? Опять же, любопытством своим она тебя к учебе привлекала. Но одно дело — подружка для развлечений, и совсем другое — супруга сына царского, продолжательница рода Рюриковичей!

— Я люблю ее, отец!

— Пустая блажь, Федор! Ты просто привык видеть ее рядом. Она всегда развлекала тебя, помогала, тешила. Но ведь нельзя же жениться на старательной служанке!

— Она мне не служанка! Я ее люблю!

— Обычная худородная прислуга! — пристукнул кулаком по шахматной доске Иван Васильевич. — Ее к тебе не для того приставили, чтобы она в род наш, как змеюка, затесалась!

— Кто приставил? — напрягся Федор Иванович.

Тут государь замялся, шумно втянул носом воздух и сказал:

— Я попустил, когда увидел, как тебе с ней весело. Потому и шалости многие прощал, и непочтительность к роду нашему, и дерзость изрядную. Но это просто худородная прислуга!

— Моя мать, жена твоя Анастасия! Вспомни, отец, она тоже из худородных происходила!

— Ты Настеньку мою со стервозой сей не ровняй! — опять стукнул кулаком Иван Васильевич. — Настенька истинным ангелом была, бутоном нежным, цветком целомудренным… А сия оторва то с горки задравши ноги катится, то на дереве сидит, то на звоннице в колокола ночью лупит!

— Со мной!

— То-то и оно, что с тобою! — вытянул трясущийся палец Иван Васильевич. — Как холопке и положено! Али ты мыслишь, у нее к тебе трепет душевный есть? Полагаешь, любит она тебя и нежность лелеет? Да то корысть простая в девке проснулась! Царевича наивного захомутать да жить с ним сладко и беззаботно. В семью знатную заползти и гнездо свое змеиное там сотворить!

— Ты меня совсем не слушаешь, отец! — покачал головой Федор Иванович. — Неважно, чего хочется Ирине и что она там для себя замышляет. Это я хочу сделать ее своей женой! Это я люблю ее! Это я хочу всегда видеть ее рядом днем и нежиться с нею ночью, это я хочу слышать рядом ее голос, и это я хочу ощущать ее прикосновения… Это мое желание, отец! Мне безразлично, из корысти Ирина желает разделить мою судьбу, из коварства али из истинной сердечной страсти. Важно токмо лишь то, что я люблю ее, я хочу разделить с ней жизнь и что я зову ее замуж. Такова моя воля!

— Здесь я государь, и токмо моя воля значение имеет! — резко наклонился вперед правитель всея Руси. — И я не допущу, чтобы сын мой с худородками путался и семью царскую позорил, чтобы кровь нашу древнюю всякой грязью поганил! Забудь про блажь свою дурную, отрок слабоумный! Ты на той женишься, на кого я укажу! А станешь перечить, так гнев мой испытаешь на себе сполна! В сугробах соловецких быстро остынешь!

— Ваньке указывай, отец! — оскалился в ответ Федор Иванович. — Это он трон твой унаследует, это ему править, это ему женами пред князьями и послами заморскими хвалиться! А у меня своя жизнь! Я сам решу, с кем мне ее жить, на ком жениться и кого мне рожать!

— Ты мне еще поговори, паршивец! — пригрозил сыну пальцем Иван Васильевич. — Я тебя быстро в келью засажу, отправлю дерзость свою замаливать! И девку твою скаженную сегодня же в монастырь постригу!

Федор Иванович шумно втянул полной грудью воздух, выдохнул.

— Спасибо за благословение, батюшка, — низко поклонился он и вышел из горницы.

В свои покои царевич даже не завернул — быстрым шагом промчался по длинным широким коридорам, выскочил на крыльцо, спустился, пересек двор и откинул засов калитки.

Старый горбатый ярыга выскочил из сторожки, но, увидев сына государя, лишь низко поклонился и даже ни о чем не спросил.

Царевич хорошо знакомым путем добежал до подворья Годуновых, застучал кулаком в калитку. Вскоре кто-то из подворников приоткрыл смотровое окошко, и калитка тут же раскрылась.

— Беги, поднимай хозяев, — скомандовал Федор Иванович. — И седлайте коней!

По счастью, Годуновы еще не укладывались и потому встретили гостя около лестницы.

— Ира, одевайся, мы уезжаем! — без предисловий распорядился царевич.

— Да что случилось, Федор Иванович?! — Борис коротко оглянулся на обеспокоенную жену. — Ты весь запыхался!

— Я испросил у отца дозволения взять Ирину в жены. Батюшка пригрозил постричь ее в монастырь. Нужно ее спрятать, пока царские посланцы не появились.

— Но… — растерялась от обрушившегося на нее известия девушка. — Но, может…

— Может, просто припугнул, а может, и нет, — быстро объяснил царевич. — Зачем рисковать? Пострига обратно уже не вернешь! Сперва спрячемся, потом разберемся. Накинь шубу, поехали!

— Да, Иришка, беги! — после краткого колебания кивнул Борис. — Лучше сто раз напрасно испугаться, нежели единственную жизнь в келье провести.

Девушка попятилась, побежала в свою светелку.

— И куда вы поедете? — спросила Мария, зябко кутаясь в платок.

— Не спрашивай! — обнял ее за плечо муж. — Коли не будем знать, то и лгать не понадобится. Когда опасность схлынет, Федор Иванович нас известит.

Спустя четверть часа с Никитского двора выехали два всадника с одной заводной лошадью. Они на рысях промчались до ворот Земляного города, осадили скакунов.

— Узнаете меня, служивые? — Царевич показался возле закрепленного на стене факела. — Тогда открывайте!

— Куда же ты в такое время, Федор Иванович? — Стражники безропотно подчинились воле сына государя. — Как бы не случилось чего в темноте!

— Ничего, служивые, снежные дороги светлые, а спешить я не стану.

Створки разошлись, и молодые люди с огромным облегчением вырвались на свободу.

Ночь выдалась пасмурной, полная луна с трудом просвечивала через облачную дымку, звезды же и вовсе оставались не видны. По счастью, снежная белизна, выстилающая землю, хорошо отражала свет, и потому даже сих малых лучей хватало, чтобы различить в сумраке края широкой накатанной дороги. К тому же Федор Иванович, как и обещал, не рисковал и пустил лошадей неспешным походным шагом.

За очень долгую зимнюю ночь путники добрались до самого Сергиева Посада, обогнув монастырь в предрассветных лучах, и поскакали дальше. Царевич не давал отдыха ни себе, ни лошадям, и к вечеру нового дня беглецы добрались до богатого и многолюдного города Дмитрова.

Один из главных портовых городов великой Руси стоял на реке Яхроме, всего в одном дне пути от Москвы для верхового путника либо в трех днях для повозки.

Именно сюда, в Дмитров, направлялись из столицы все товары для северных краев. Здесь они загружались на корабли, сплавлялись вниз по течению до Волги, а дальше — либо вверх по течению до Вышнего Волочка и к Новгороду, либо к Вязьме и через волок мимо Смоленска, хоть вниз по Днепру к морю Черному, хоть по Западной Двине к морю Балтийскому. А можно вниз по Волге через Славянский волок на Северную Двину выйти, или через Вытегру — в озера Онежское и Ладожское, или через Мологу в реку Сясь…

Вот сколько заманчивых дорог открывалось для москвичей в городе Дмитрове! Потому немудрено, что ремесла здесь были в большинстве корабельные: плетение канатов и бечевы, шитье парусов, ремонт и покраска любых суденышек. Всюду причалы, амбары. И, само собой, здесь было множество постоялых дворов для купцов, извозчиков, корабельщиков и просто путников, выбравших сей порт, дабы отправиться в дорогу.

В Дмитрове хватало проезжих даже зимой: одни вывозили оставленные с осени товары, вторые загружали амбары в ожидании весны, кто-то следил за оставленными на зимовку ладьями, ношвами и ушкуями. Так что появления здесь еще двух гостей никто из местных жителей просто не заметил. Сотней путников больше, сотней меньше — какая разница?

Федор Иванович выбрал для себя и Ирины не самый большой постоялый двор на окраине города, потребовав, однако, самые лучшие покои. Хозяин, постоянно улыбаясь и оглаживая любовно вычесанную, черную, окладистую бородку, провел гостей на второй этаж и показал обширную светелку десять на десять шагов, половину которой занимала перина под ситцевым балдахином. Тесовые стены, застеленный кошмой пол, три лавки, два обитых железом сундука.

— Знаю, окошки маленькие, — сразу признал хозяин. — Однако же у правой стены труба печная идет, завсегда горячая. Что проку зимой от окон, коли день всего ничего длится? Хорошо, если два раза на двор выглянуть успеваешь! А вот стена теплая — это завсегда радость. Да еще тут горница большая перед опочивальней, пятерых холопов поместить можно. У вас много дворни, бояре?

— Места хватит, — кивнул Федор Иванович. — У тебя слуги расторопные? Управятся, пока мои не нагнали?

— Не извольте беспокоиться, боярин, не изволь беспокоиться, боярыня, останетесь довольны, — заверил хозяин. — И всего алтын за день!

— Пусть сумки наши принесут, — кивнул царевич, — и о лошадях позаботятся.

— Не извольте беспокоиться! — обрадовался хозяин. — Ужинать али баню жаркую желаете?

— Принеси чего-нибудь сюда, — согласился Федор Иванович. — Квасу, рыбы, мяса… В общем, поесть. Что до бани… Ира?

— Глаза слипаются, — покачала головой девушка.

— Значит, просто чего-нибудь перекусить. — Царевич открыл поясную сумку, нащупал тяжелую серебряную монету, не меньше, чем в половину рубля, и бросил в руку хозяину.

Ирина повернулась набок, и ее рука легла на плечо молодого человека. Девушка приоткрыла глаз, увидела рядом лицо царевича, улыбнулась и придвинулась ближе, запустив руку еще дальше, закрыла глаза. Но уже через миг ощутила поцелуи на своем лице и улыбнулась снова:

— Как же хорошо… Как хорошо засыпать и просыпаться рядом с тобой, любый мой… Никуда не нужно прятаться, никуда не нужно спешить. Вскакивать, бежать, расставаться. Ты просто рядом. Наверное, я еще никогда не была так счастлива!

Федор Иванович в ответ только опустил свои поцелуи ниже, потом еще ниже, пока снова не поверг свою любимую в омут наслаждения. А когда молодые люди наигрались друг другом, царевич поднялся, подошел к затянутому промасленной холстиной окну. Тихо засмеялся:

— Темно… Интересно, мы проснулись слишком рано или слишком поздно?

— А какая разница? — Ирина вытянулась во весь рост и перекатилась по перине на опустевшее место своего спутника.

— Хотелось бы все же попариться. После долгой дороги… И вообще…

— Сказывают, по русскому обычаю после каждой любовной встречи надобно баню посещать. — Девушка перекатилась обратно. — Одного не понимаю. Коли так, то почему люди живут в домах, а не в банях?

Царевич, улыбнувшись, вернулся к ней, нежно поцеловал. Подхватил с сундука рубаху, натянул. Разломал лежащего на лавке копченого лосося, съел несколько кусков, запил квасом. Вытер пальцы краем полотенца. Опоясался ремнем:

— Пойду проведаю. Если двор не спит, закажу баню.

Через час влажная и раскрасневшаяся Ирина лежала уже на полке в парилке, жалобно попискивая от ударов березового веника, которые иногда прерывались поцелуями в плечи, иногда под колени, а иногда и в попку.

Молодые люди окатились, вышли в предбанник к столу с кулебякой и тушеным мясом, с солеными грибами и киселем из ежевики. Немного подкрепились.

— Какой-то ты стал задумчивый, Федя. — Ира поднесла ковшик ко рту, сделала несколько глотков. — Все молчишь да хмуришься, хмуришься да молчишь. Кабы не целовал, помыслила бы, что обиду на что-то затаил.

Царевич обнял ее за плечо, коснулся губами драгоценных губ.

— Ну вот, опять, — удержала его руку девушка. — Целуешься и молчишь. Я сейчас сгорю от любопытства! Пожалей меня, любимый… Скажи хоть полслова!

Федор Иванович забрал у нее ковшик, допил кисель, поставил на стол. Передернул плечами:

— Ты сбежала со мной из дома…

— Федька, ты не поверишь, но я это заметила! — рассмеялась девушка.

— Ты сбежала со мной из дома, — повторил царевич. — Ты путешествуешь со мной, ты живешь со мной под одной крышей, ты спишь со мной в одной постели…

— Ты позвал меня, любимый. И я пошла, — на этот раз без улыбки ответила Ирина.

— Я испугался за тебя, Иришка. Я спешил, мне некогда было размышлять.

— Ты так говоришь, словно желаешь просить прощения за мое спасение!

— Мы много играли с тобой и гуляли, Иришка. Выезжали вместе, были друг у друга в гостях… — Царевич пригладил подбородок. — Но это другое. Сие происходило либо прилюдно, либо тебя сопровождал твой брат. Но ныне…

— Ныне я с тобой, мой любимый, мой Феденька… — Девушка закинула руки ему за шею. — И я счастлива!

— Женщина без позора может путешествовать с мужчиной, жить с ним под одним кровом и спать в одной постели только в одном случае, — тихо сказал царевич. — Если этот мужчина ее муж!

— Но я… Мне не нужно всего этого, — мотнула головой Ирина. — Я желаю лишь быть с тобою рядом. Засыпать и просыпаться с тобой рядом, видеть твои глаза, слышать твой голос…

— Вообще-то, Иришка, это и называется «быть женой», — улыбнулся Федор. — Я бы хотел, чтобы все это выглядело иначе. Чтобы было родительское благословение, согласие твоего брата, чтобы звенел колоколами самый огромный храм, чтобы были толпы гостей и пышная свадьба. Но вот видишь, как получается? Мы одни, мы в предбаннике захудалого постоялого двора, и неведомо, что нас с тобою ждет завтра. Осталось только одно: я люблю тебя и желаю видеть тебя своей женой. Как сказал однажды твой брат: «Сражения приносят славу, торговля приносит богатство, но счастье приносит любовь». Я выбираю счастье. Отныне и до скончания веков. Скажи мне, моя желанная: согласна ли ты стать моей супругой без отеческого благословения и согласия своих родичей?

— Все, что пожелаешь, мой любимый! — неожиданно шмыгнула носом девушка.

— Нет уж, Иришка, ты скажи прямо. — Федор Иванович взял ее ладони в свои и крепко сжал. — А то как бы у алтаря не передумала.

— Не бойся, мой желанный, — мотнула головой Ира. — Я мечтаю стать твоей женой с того самого мига, как ты поцеловал меня в первый раз. И в горе, и в радости, и в счастье, и в лишениях. Со дня нашего первого поцелуя и до скончания веков! Я люблю тебя, Федя, и хочу стать твоею пред богом и людьми.

— Так бы слушал и слушал… — поцеловал ее пальцы царевич. — Но нам нужно найти храм, в котором меня не узнают. И в котором не испугаются потом царского гнева и не посмеют испортить книги с записями, коли батюшке придет в голову подобная блажь. Дождемся утра и сходим в Успенский собор. А там… Или повенчаемся, или убежим в другой город.

— Хорошо, мой любимый, — улыбнулась Ирина. — Но что мы станем делать до утра?

— Готовиться к супружеству, — наклонился к ней царевич, и их губы сомкнулись.

Опасения царевича оказались напрасны. Настоятелю Успенского собора протоиерею Тимофею и в голову не пришло, что богато одетый юный боярин, раб божий Федор, сын Иоанов, имеет какое-то отношение к семье государя всея Руси. И потому, приняв вклад в пять рублей, отец Тимофей не стал задавать лишних вопросов и собственноручно свершил таинство венчания над молодыми людьми, взявшими в посаженые отцы случайных людей из его паствы. Еще за три рубля хозяин постоялого двора накрыл перед собором стол для всех желающих выпить за здоровье молодых, и потому на торжество собралось изрядное число прихожан. Так что свадьба все же получилась достаточно шумной и многолюдной. Правда, молодым посидеть за пиршественным столом не удалось, но ведь не это на свадьбе самое главное! Главное таинство творилось за закрытыми дверьми на втором этаже постоялого двора…

10 февраля 1574 года

Великий Новгород, ворота перед Земляным городом

— Федор, ты уверен, что без этого не обойтись? — шепотом спросила Ирина, ощутив на себе внимательный взгляд стражников у ворот.

— Никак, моя любимая, — покачал головой царевич. — Мы сбежали из дома без вещей и серебра. Кошеля в моем подсумке надолго не хватит. Коли начинать новую жизнь, то надобно собраться поосновательнее.

— Давай заедем к брату! Ваши торговые дела приносят заметный прибыток. Нам хватит сего серебра на всю жизнь, коли жить со скромностью.

— Ты не понимаешь, Иришка. — Царевич вытянул руку в сторону девушки, и та подала ему свою. — Ты есмь моя законная жена пред богом и людьми! Мне невместно прятать тебя или прятаться самому. Мы не крамольники и не отступники какие, мы живем по вере и чести своей. Посему я желаю войти в свой дом со своей супругой, собрать в путь все необходимое и отправиться в свой удел жить по своему разумению. Таиться, ако тать, царского сына недостойно!

— Как скажешь, любимый, — ответила девушка пересохшим голосом.

Она знала, с кем связала судьбу, и теперь, несмотря на страх, должна была нести свой женский крест.

«В беде и радости, в богатстве и бедности…» Клятва дана, и ее надлежит исполнять.

Во дворе царского дворца слуги встретили Федора и Ирину просто и буднично, словно отсутствия царевича никто и не заметил. Приняли поводья, помогли спешиться.

Федор Иванович дождался, пока жена оправит платье и шубу, подал ей руку, и они вместе стали подниматься по ступеням крыльца. К тому времени, как молодые одолели два пролета лестницы, на верхнюю площадку выбежали несколько бояр, из числа которых взгляд царевича тут же выхватил людей из его свиты.

— Боярин Благой! Боярин Овцин! — призвал сын государя двух хорошо одетых мужей среднего возраста. — Сие есть Ирина Федоровна, моя супруга и ваша госпожа. Ее дорожные вещи во вьюке на заводном коне. Снимите, отнесите в мои покои и разберите.

— Да, Федор Иванович, слушаем, Федор Иванович, — отозвались слуги, посмотрели через перила крыльца на двор, а затем поспешили вниз.

Юные супруги, взявшись за руки, прошли через сени и нарочито медленно двинулись через коридоры дворца, отвечая легкими кивками на низкие поклоны дворни.

Вскоре они попали в покои младшего царевича, и Федор Иванович жестом остановил кинувшегося к нему молодого, еще безбородого, боярина:

— Я сам разденусь, Неждан! Ступай, найди каких-нибудь девок, дабы помогали моей супруге, Ирине Федоровне.

— Супруге?! — округлились глаза юного слуги.

— Ты еще здесь? — подмигнул ему царевич.

Неждан поклонился и быстро вышел за дверь.

Федор Иванович сбросил шубу на лавку рядом с дверью, помог жене снять верхнюю одежду, прошел вместе с ней в большую горницу. Отпустил, прогулялся вдоль поставленных у стен лавок, выглядывая в каждое окно, остановился возле печи, положил на нее ладони:

— Горячая. Благо, хоть истопники от работы в мое отсутствие не отлынивали.

Ирина продолжала стоять у двери, нервно оглаживая широкую юбку бархатного сарафана с куньей оторочкой. После некоторого ожидания она подошла к мужу, тоже положила ладони на печные изразцы. Спросила:

— Что теперь?

— Даже и не знаю, — усмехнулся царевич. — В опочивальню рано, в баню после двух дней пути ни к чему, кушать не хочется. Я полагаю, в дорогу нам сбираться надобно, но пока сюда не доставят твоих вещей, сие будет трудно.

Распахнулась дверь, в горницу вошли сразу несколько бояр в шубах:

— Ты вернулся, Федор Иванович! Наше почтение! Радость какая, Федор Иванович! Мы уж тут все растревожились…

— И я рад вас видеть, бояре! — милостиво улыбнулся царевич. — И супруга моя, Ирина Федоровна, тоже рада вновь вас узреть. Вы ведь ее все знаете. Однако же премудрости наук арабских и богословия греческого мы сегодня познавать не в настроении, посему можете отдыхать. Тебя же, князь Никита Михайлович, попрошу с холопами на двор стольника Годунова Бориса отправиться. Пусть хозяева тамошние вещи супруги моей соберут и сюда доставят. Я твоему взгляду и разумению превыше прочих доверяю. Последи, чтобы не напутали чего, не попортили и не потеряли.

— Можешь не беспокоиться, Федор Иванович, я прослежу, — поклонился князь Ушаков и тоже вышел.

У младшего сына правителя всея Руси еще не имелось своего двора, и потому большинство слуг составляли лишь постельничьи, стольники, ключники, дворовые и множество учителей с дядьками. Посему после ухода воспитателей и отправки нескольких людей с поручениями горница опустела снова.

Пользуясь одиночеством, Ирина подобралась к мужу, крепко его поцеловала, и на душе у молодой женщины стало немного легче.

Дверь снова распахнулась, в горницу вошли сразу с десяток бояр, причем половина при саблях и бердышах.

— Федор Иванович! — громко провозгласил седобородый и белокожий, с отвислыми щеками, князь Тулупов. — Государь повелевает тебе предстать немедля пред очами!

— Я тоже соскучился по батюшке своему, Никита Владимирович. — Царевич взял Ирину за руку и крепко сжал. — Веди!

После недолгого пути через выстеленные коврами коридоры все вместе — и царевич, и Ирина, и стражники — вошли в царские покои, в уютную горницу перед опочивальней, отчего комната сразу показалась тесной.

— Как ты посмел?! — оглушительно рявкнул Иван Васильевич. — Как ты посмел перечить моей воле?!

Правитель всея Руси, похоже, оказался застигнут не ко времени, на его плечах, поверх шелковой рубахи, лежал крытый парчой просторный халат, голову прикрывала войлочная тафья, в руках был посох. Но весь он буквально полыхал гневом!

— Никита Владимирович, оставь нас одних, — спокойно произнес Федор Иванович. — И прочих бояр тоже с собою прихвати.

Князь Тулупов перевел взгляд на государя. Тот кивнул.

Служивые, поклонившись, попятились и покинули горницу.

— Я повелел тебе забыть про нее, Федька! — указал посохом на Ирину Иван Васильевич. — Я приказал выбросить из головы!!!

— Ваньке своему приказывай, отец! — холодно ответил царевич. — Это он тебе наследует, это ему твои прихоти важны, это он под тебя стелется. Это он — будущий повелитель и гнева твоего боится. А я приплод лишний, мне своим умом жить придется. Вот я и живу.

— Ты мой сын! — стукнул посохом об пол Иван Васильевич. — Чти родителя своего, отрок!

— Я стану молиться о твоем здравии, батюшка, — склонил голову Федор. — А ты обо мне не беспокойся. Я не Ванька, мне от тебя ничего не надобно. Совсем ничего. Ни злата, ни удела, ни доброго слова. Не надейся, не пропаду! Пойдем, Ирина, нам пора.

— Я тебя заставлю повиноваться, шельмец! — двумя руками перехватил свой посох Иван Васильевич. — Здесь я государь, и токмо по моей воле в сей державе все случаться будет!

— Бог на небе, царь на земле, — покачал головой Федор. — Нешто ты намерен, отец, Божью волю законом своим превысить?

— Нешто ты, Федька, беспутство свое возжелал Божьей волей оправдать? — подкравшись ближе, склонил голову набок царь.

— Свершение церковных таинств есть высшая и нерушимая Божья воля! — и не подумал попятиться Федор Иванович. — Ты забываешь, отец, что сам же повелел учить меня мудростям восточным и богословию греческому. Может статься, я оказался не лучшим учеником, но основные каноны все-таки запомнил.

— Желаешь поспорить со мной о богословии, сын? — отступил царь и оперся о посох.

Прекрасный теолог, Иван Васильевич даже во гневе заинтересовался возможностью диспута.

— Как сказывает персидская мудрость, батюшка, — все тем же спокойным тоном проговорил Федор Иванович, — всего один слабый ребенок может привести коня на водопой. Но даже целая армия не способна заставить его пить. Ты можешь привести меня к алтарю с любой женщиной по своему выбору. Но ты не в силах заставить меня сказать «да». А без моего согласия таинство венчания невозможно. Ты можешь положить со мною в постель любую девицу. Но ты не в силах заставить меня ею овладеть. Ты можешь отправить мою супругу в монастырь, но ты не в силах вынудить ее согласиться на принятие обета. А без ее «да» постриг считается недействительным и она остается моей женой. А коли так, то я всегда смогу приехать за нею и забрать к супружескому очагу. И я это сделаю! — Теперь уже царевич, расправив плечи, сделал шаг вперед: — Я никогда не женюсь более ни на ком, кроме как на Ирине, отец! Я люблю ее! Наша любовь есть дар Божий, и она освящена таинством венчания! Ты велик и могуч, ты повелитель величайшей державы ойкумены. Но даже ты не властен над Божьей волей и церковным таинством!

Отец и сын замерли, твердо глядя друг другу в глаза. Иван Васильевич немного выждал, потом перевел взгляд на девушку:

— Ты тоже отказываешься повиноваться моей воле, шалая девка?

— Жена да убоится мужа своего, государь, — потупив взор, прошептала Ирина. — Я сделаю все, что прикажет мне мой венчанный супруг.

— Вы перечите мне, своему государю! — повысил голос Иван Васильевич. — Перечите воле родителя и помазанника Божьего! За то накладываю на вас опалу свою! Ныне же оба отправляйтесь в Пафнутьев монастырь грех свой замаливать, у Господа нашего прощения за дерзость свою просить, и без дозволения моего чтобы стен тамошних не покидали! Вон пошли с глаз моих, крамольники!

Царь гулко ударил посохом в пол.

— Воля твоя, государь… — склонился в низком поклоне Федор и, пятясь, сцапал Ирину за пояс юбки. — Как прикажешь, государь!

Он выскочил в коридор, распрямился и облегченно перевел дух.

— Что? Что случилось, Федя? — дернула его за рукав девушка.

— Теперь мы с тобой в опале, милая, и должны ехать в ссылку, — обнял ее Федор Иванович, провел пальцами по волосам от виска к уху. — Страдать и горевать, молиться и поститься, замаливать грехи и утомлять плоть. И хочешь ты этого или нет, но делать сие нам придется вдвоем, ибо обо всем прочем батюшка промолчал. А значит, он все же признал тебя моею женой…

— Федька!!! — Ирина радостно взвизгнула и повисла у мужа на шее, целуя его лицо куда попало.

Собравшиеся бояре вздрогнули и поспешно повернулись к молодым супругам спиной.