Начал он с паренька, который чаще всех мелькал на фотографиях. Иван Ряузов. Нашел телефон-автомат в малолюдном месте, сунул жетон, набрал номер. Трубка звонко и протяжно гудела.

– Вас слушают, – гудки сменил недовольный тенор.

– Мне бы хотелось поговорить с Иваном.

– На предмет?

– Вы Иван?

– Допустим.

– Допустили. Так вы Иван?

– Иван, Иван. Что надо?

– Иван, я вас прошу выслушать меня внимательно и не раздражаясь. Дело, о котором я буду говорить, болезненно касается многих людей…

– Слушаю вас, – заинтересованно перебил Ванюша.

– Дело сугубо конфиденциальное, Иван. Я могу надеяться на вашу порядочность?

– Об этом не спрашивают у приличных людей.

– Тогда извините. Так вот: бесследно исчезла, ушла из дома ваша хорошая знакомая Ксения Логунова…

Продолжить объяснения Иван Ряузов ему не дал. Ванюша возрадовался как дитя:

– Выкинула, выкинула-таки фортель! Я всегда знал, что в этом тихом-тихом омуте бесчисленные черти водятся! Ах, мы возвышенны, ах, мы не от мира сего! С мужиком сбежала, что ли?

С Ванюшей все ясно. Страстно желал трахнуть ее, а она не желала, чтобы ее трахали. Тем более такая гнида, как Ванюша. Ишь ты, как ликует, как заходится в томительных соплях!_י

– Не дала она тебе, надо полагать. И правильно не дала, козел, – сказал Сырцов на прощание Ванюше и повесил трубку.

Решил сделать малый перерыв. Добрел до Комсомольского, добрел до своей «девятки» у комиссионного. Стояла, голубка, среди автотранспорта аудиовидеодельцов местного значения. Уселся, по новой просмотрел список и фотографии. Следующая, пожалуй, забавная хохотушка Люба Ермилова. В который раз пожалев, что радиотелефон ему не по карману, Сырцов вздохнул, включил мотор, пустился чуток вниз и, слегка нарушив, свернул налево, и Теплый переулок. А там Зубовская площадь, а там Пречистенка, а там в Померанцевом переулке тихий телефон-автомат. Судя по номеру, Люба жила где-то здесь.

Гудкам не дали порезвиться: трубка была снята на первом.

– Я слушаю вас, – нетерпеливо и радостно поторопила трубка. Скорее всего, это была сама Люба.

– Я бы хотел поговорить с Любой Ермиловой.

– Так это я!

– Люба, я бы очень хотел поговорить с вами…

– Вы – симпатичный? – И смехом зашлась от радости бытия.

– А черт его знает! – ответил Сырцов и сразу же решил брать серьезностью: – Мне ваш телефон дала Светлана Дмитриевна Логунова, мать Ксении…

– Ой, я только вчера узнала от девочек из ее группы. Как ее здоровье?

– Чье? – ошалело поинтересовался он.

– Да Ксюшкино, Ксюшкино!

– Наверное, ничего, – растерянно сказал он.

– Почему – наверное?

– Вот об этом я и хотел поговорить с вами.

– А как вас зовут?

– Георгий Петрович.

– Судя по голосу, не очень-то Петрович. Будете просто Георгий. Идет?

– Идет. Когда бы я смог с вами увидеться?

– А когда вам надо?

– Сейчас, если вы не заняты.

– Занята, еще как занята! К экзамену готовлюсь. Но вы – благовидный предлог, чтобы на время перестать зубрить. Где вы?

– Насколько я разбираюсь в телефонных номерах, то совсем рядом с вами.

– Мансуровский переулок знаете? Ну, так вот: через десять минут я буду вас ждать на углу Мансуровского и Пречистенки с алой розой в зубах!

Он загнал машину в начало Мансуровского и приготовился ждать: знал по опыту, что такое женские десять минут. Устраиваясь поудобнее, чтобы как можно комфортнее провести минимум полчаса, он вдруг краем глаза засек, как из подъезда капитально отремонтированного доходного дома с подростковой безудержностью вырвалась девица в яркой желтой маечке, не доходящей до пупа, и пестрых штанцах в обтяжку, которая при приближении оказалась Любой Ермиловой. Сырцов выбрался из автомобиля.

– А где же алая роза? – вопросом ответил он на ее вопросительный взгляд.

– Громадный какой! – удивилась Люба, но вспомнила, что надо поздороваться: – Здравствуйте, таинственный Георгий!

– Здравствуйте, веселая Люба. Но все же где алая роза?

– Нету, – огорченно призналась Люба. – Думала, что есть, а оказалось – нету. – Она вдруг увидела «девятку», у которой они стояли. – Это ваша машина?

– Моя.

. – Знаете что? Очень хочется прокатиться. Отвезите меня на Ленинские горы, и там в удовольствие поговорим.

– С радостью. Но вы-то не боитесь садиться в машину незнакомого мужчины?

– Машина – мужчина, – уловила она случайную рифму. – А чего бояться? Начало дня, солнышко светит, гуляют нормальные, хорошо одетые люди. Радоваться надо, а не пугаться. Неужто вы, нормальный человек, сразу же станете с гнусными намерениями заваливать меня на сиденье?

– Не стану – уверил он, хохоча.

– Ну вот и хорошо! Поехали.

Сначала ехали по Пироговке, по Хамовническому валу добрались до метромоста, миновали его и сделали поворот на сто восемьдесят градусов. Еще поворот – налево по кругу, и они на Воробьевском шоссе. Или – улице Косыгина? Не говорили пока ни о чем, только уже на Воробьевском. Люба, все видимо обдумав, взорвалась короткой речью:

– Все пугают! Телевидение пугает, радио пугает, газеты пугают, родители пугают! Ужас, ужас, ужас! Безнадега, безнадега, безнадега. Что делать, что делать, что делать?! Ай, ай, ай! А я как Лев Толстой: они пугают, а мне не страшно. Что будет? Да все в порядке будет! Да и сейчас неплохо. Жизнь прекрасна, Георгий!

– Спасибо, Люба. Весьма и весьма успокоили, – серьезно сказал он.

– А вы что – из тех жирных усатых амбалов, которые требуют, чтобы правительство их социально защитило?

– У меня нет усов, – слегка обиделся Сырцов. – И я – не жирный.

– Заметила. Значит, у нас с вами все хоккей?

Они подъезжали к смотровой площадке, где стояла очередь автобусов и топтались туристы из дальнего зарубежья.

– Здесь? – спросил Сырцов.

– Дальше, у церкви, – решила Люба.

Миновав два светофора, «девятка» чинно припарковалась у кустов, за которыми тихо сосуществовали церковь начала девятнадцатого века и общественные службы конца двадцатого. Они вышли из машины и недолго – до первой скамейки – прошлись по аллее, лежащей ниже уровня шоссе. Уселись, и сразу же Люба серьезно спросила:

– С Ксюшкой что-то случилось?

– Сначала вы ответьте на мой вопрос. Почему вы решили, что Ксения больна?

– Девчата с ее факультета видели в деканате справку и заявление об академическом отпуске на год в связи с истощением нервной системы. Ну, и сказали мне – я ведь там же учусь, только на филологическом.

– Кто привез справку?

– Ой, не знаю! Да и девочки вряд ли знают: они видели справку и заявление на столе заместителя декана. Втихаря подсмотрели.

– Когда?

– Вчера. Вчера подсмотрели и вчера мне сказали.

– Интересно. Интересно, – пробормотал Сырцов. Следовательно, находясь в безнадежной прострации, сломленная горем Светлана Дмитриевна в то же время энергично искала подходящего врача, покупала его с потрохами, бегала по университету, размахивая справкой… Интересно, интересно.

– Вы не ответили на мой вопрос, Георгий, – вывела его из задумчивости Люба.

– Скажу коротко, чтобы вас ошеломить. Ксения исчезла. Ушла из дому.

– Ошеломили, – призналась она после паузы. – Но – зачем?

– Чтобы мысли разбежались в разные стороны. Чтобы ваши предположения не шли от логических умозаключений.

– Разбежаться-то они разбежались, но предположений – ноль целых хрен десятых. Значит, Ксюшка не больна. И то слава Богу.

– Кстати, о Боге… – начал было Сырцов, но она перебила:

– О Боге кстати – нельзя.

– Вы – верующая?

– Не знаю.

– А Ксения?

– Во всяком случае, к религии она относится куда серьезнее, чем я. Не просто читала – изучала Библию, курсовая работа у нее была о принятии православия малыми народами России, много говорила о божественном начале в человеке… Может, и вправду верующая – об этом вслух не говорят, если истинно верят, – но нормальный человек, не религиозный фанатик.

– Следовательно, на этой почве сдвига по фазе быть не может?

Осмотрев его тщательно еще раз, она спросила:

– Вы – сыщик, Георгий?

– В общем-то да.

– А в частности? В частности, сейчас, сию минуту.

– Да.

– Вас Светлана Дмитриевна наняла?

– Вам необходимо знать, кто меня нанял?

– Необязательно, но желательно.

– В стремлении вам угодить отвечу: да, Светлана Дмитриевна.

– Угождаете-то мне зачем?

– Чтобы больше от вас узнать о Ксении.

– Ничего-то я не знаю, Георгий… Ну, и наделала делов, дорогая ты Моя Ксюшка.

С этого места нельзя было видеть Москву-реку. Зато Новодевичий монастырь – как на ладони. Люба смотрела на золотые купола, и вдруг две здоровенные слезы синхронно скатились по ее щекам.

– Люба, Люба! – позвал он в панике.

Она повернулась к нему, часто моргая, дергано улыбнулась, обеими ладонями неловко размазала слезы по лицу и успокоила его:

– Сейчас все пройдет, Георгий, все пройдет.

Потом в недоумении осмотрела свой наряд и обнаружила:

– А носового платка нет.

Он протянул свой. Она вытерла глаза и щеки, деловито высморкалась, вздохнула, еще раз улыбнулась, но уже спокойнее, и оценила себя:

– Вот уж сентиментальная дура! Ведь с Ксюшей ничего плохого случиться не может. Да, Георгий?

– Надеюсь, – с готовностью подтвердил он, не зная, как опять перейти к вопросам.

– Я в порядке. – Люба решила эту проблему за него: – Задавайте вопросы.

– Кто ее лучшая подруга?

– Я, – без колебаний ответила Люба.

– Что ж тогда целую неделю не встречались, не перезванивались?

– Сессия, – всего одним словом объяснила она.

– Я первому позвонил Ивану Ряузову и по неосторожности рассказал ему, что Ксения исчезла. А он не того человечек, а?

– Полное говно, – с большевистской прямотой оценила Ванюшу добрая Люба.

– Значит, трепаться начнет, – подосадовал Сырцов.

– Пусть попробует! Я ему голову вмиг откручу!

– Тогда пусть лучше не пробует.

– Будьте покойны, сегодня же займусь этим. Не попробует, – тоном комиссара из "Оптимистической трагедии" объявила она. А когда Сырцов недоверчиво хмыкнул, взорвалась: – Вы что, мне не верите, да? Хотите, кое-что расскажу? – И, не ожидая его согласия, приступила: – Этот хорошенький подонок в свое время всех десятиклассниц в округе перетрахал…

– И Ксению? – не сдержался Сырцов.

– Всех, кроме Ксении, – ответила Люба.

– А вас?

Она посмотрела на него с недоброй долей недоумения, но не возмутилась. Свободно ответила:

– И меня, – и, как ни в чем не бывало, продолжила рассказ: – Прилипчивый был, ласковый такой гаденыш, да и старше нас был на три года. Ну, трахнул и трахнул, от нас не убудет. Разбежались и забыли, как о дурном сне. Так нет. Этот говнюк на каждом перекрестке хвастался своими сексуальными подвигами. Однажды (кстати, это на даче Ксюшкиного деда было) я случайно подслушала, как эта скотина своими победами перед мальчишками хвастается. И что самое отвратительное, имена называет. Ну, я, естественно, тут же посетила сей мальчишник. Он примолк, но я-то пасть раскрыла и с ходу: «Разговоров, разговоров у тебя, Ванюша! А член-то вот такой!» И на пальце показала какой. – Она и сейчас показала размер – в одну фалангу указательного пальца. – С тех пор он и заткнулся. Потому что как только начинал рассказывать что-нибудь этакое, так сразу же от мальчишек получал в ответ: «Разговоров, разговоров-то!» Он боится меня смертельно.

Рассказ доставил Сырцову истинное удовольствие. Он затяжно кис со смеху. Она ждала, когда он отсмеется и продолжит задавать вопросы.

– Вы – страшный человек, Люба, – вытерев глаза возвращенным платком, понял Сырцов. И тут же к делу: – Вы что-то про дачу, про деда говорили. Разве у Ксении дед жив?

– И еще как! – заверила Люба. – Замечательно бодрый динозавр, Дмитрий Федорович..

– Не понял.

– Из бывших супербугров. Член Политбюро последнего созыва. Ксюшка его любит и жалеет. Вот, пожалуй, второй ее дружок настоящий.

– Разве с динозавром дружить можно?

– Очень даже можно. Она к нему хорошо, даже нежно относится. Как в деревне русские бабы к юродивому. Беседы беседует с ним, его рассказы слушает, при случае и советуется, чтобы потом поступить строго наоборот.

– Он на даче постоянно живет?

– Безвылазно. Круглый год.

– Вы, случаем, адресок не помните?

– Точно не помню. Это километров тридцать по Дмитровскому шоссе. Потом, когда в машину сядем, я вам планчик нарисую. По нему найдете без труда.

– Спасибо. – Сырцов слегка призадумался.

– Георгий, а вы Ксюшу за деньги ищете? – как всегда неудобно спросила она.

– И за деньги тоже, – ответил он, вспомнив, что конверт с баксами забыл на письменном столе Ксении. Забыл или демонстративно, как мелкий гордец, оставил. Сам еще не разобрался.

– Вы ответили так, что я поняла: деньги для вас нечто второстепенное. А первостепенное?

– Сам не знаю, – почему-то с этой безудержно откровенной соплячкой и самому хотелось быть откровенным до конца. – Если все холодным рассудком измерить, то дело это мне как рыбе зонтик. Я и отказался поначалу. А потом сдался.

– Почему? Вы ведь тогда ничего не знали про Ксюшку.

– Вот как раз поэтому и согласился. Узнавал же все постепенно: материнские рассказы слушал, фотографию увидел и потихоньку так, незаметно для себя жалеть их стал, и мать и дочь. Ну, и еще некоторые привходящие обстоятельства.

– Какие?

– Не скажу.

– Не ваш секрет, – правильно поняла она. – Ясно. Георгий, миленький, вы еще минуток десять можете подождать? Ужасно хочется немного на солнышке позагорать, мордой лица позагорать. Десять минут, а затем отвезете меня и помчитесь по своим сыщицким делам. Договорились, да?

– Десять минут. Не более, – сурово согласился Сырцов. Ему бы уже по Дмитровскому шоссе мчаться на переговоры к весьма перспективному деду, а он, поддавшись дамским капризам, покорно ожидает, пока ему позволят сесть за баранку.

– Она полулежала на деревянной скамье-диване, откинув голову с закрытыми глазами и разметав руки по закругляющемуся сиденью. Не поза, нет. Полная расслабка, идущая от ощущения свободы, как естественной необходимости для осуществления себя в этой жизни. Именно такой свободы не хватало сыщику Сырцову.

Он, не таясь, рассмотрел ее всю: и упругие крутые бёдра под пестреньким трикотажем, и голый, плоский и нежный живот с милым аккуратным пупком, и груди без лифчика, уменьшившиеся от разворота рук, и круглую шею, и влажные завитки коротких волос на этой шее, и веснушки на красивых руках, и капельки пота на короткой и слегка приподнятой верхней губе – признак томного сна под июльским солнцем.

Прямого желания не было в нем. Было желание, полуприкрыв глаза, смотреть и смотреть на нее, думая о том, что было бы хорошо, если бы это продолжалось бесконечно.

…Она медленно раскрыла глаза и удивилась протяжно и лениво:

– Господи, я спала! – и потянулась замедленно и грациозно, как борзая. Истома жила в ней сейчас, истома. Она повернулась к нему, заглянула ему в глаза понятным и непонятным древним взглядом и попросила хрипло и ласково: – Поцелуйте меня.

Стараясь, чтобы не очень-то, он поцеловал ее. А она сейчас хотела очень. Мягкие расслабленные губы заставили и его губы сделаться такими же, она прижалась к нему, содрогаясь в преддверии. Он уже не мог сдержать себя: обнял, прижал, ощутил ее всю. Она была его, она хотела быть его…

И вдруг стержень желания сломался в ней, она ослабла и мягко, стараясь не обидеть, оттолкнула его. Отодвинулась, села, сжав колени, и ударила кулаками по коленям и закричала шепотом:

– Сука! Сука! – еще побарабанила кулаками по коленям и сказала Сырцову: – Простите меня. И поехали. – Уже сидя в автомобиле, добавила: – Это все солнце, солнце проклятое! Неужто человеку никогда не избавиться от физических желаний?

– А зачем? – задал риторический вопрос Сырцов и включил мотор.

Всю дорогу Люба на. листе бумаги шариковой ручкой (и то и другое, естественно, дал Сырцов) упрямо, несмотря на многочисленные толчки, рисовала план, который вручила ему, когда они подъехали к ее дому:

– Посмотрите, Георгий, тут все понятно?

Он посмотрел. Все было нарисовано и подписано скрупулезно и точно. Сложил листок, сунул в карман куртки и поблагодарил:

– Спасибо, Люба, за все.

– Вы двусмысленность сказали? – подозрительно поинтересовалась она.

– И не думал даже! – в ужасе заверил он.

– Тогда я вас на прощание поцелую, – решила она и, взяв его лицо в ладони, поцеловала в губы нежно и мимолетно – по-сестрински.