Чудесная это вещь – дневной сон. Легок, как набежавшее облако, ненасильствен – пришел, когда захотел ты, когда захотел он, сладостен, как половой акт. Сырцов, делая гигантские шаги, шел по спускавшейся к реке лужайке детствa, которая находилась на иной планете. Шаги становились все длиннее и длиннее, наконец он оторвался и полетел над землей. Не летел даже, а скользил, как по горке. Внизу, но не так уж и далеко, копошились на пронзительно зеленом поле люди в белом, которых из-за своей немыслимой скорости он не успевал разглядеть.

Внезапно поле закончилось обрывом, за которым был океан. Он немного пролетел над океаном, испугался и вернулся назад. Но, оказывается, он потерял высоту, и теперь обрыв высился над ним. Он хотел на зеленые поля, но сил взлететь выше не было, и он летел вдоль желтой непреодолимой стены.

Сердце заходилось от ужаса, и уже кто-то ритмично и небольно бил его по темени.

Блямкал его дверной звонок. Дневной сон хорош, но вечернее пробуждение отвратительно. Ничего не соображая, он кинулся к двери и, не заглянув в глазок, хрипло спросил:

– Кто там?

– Маша, – ответил голос, который он слышал несколько часов тому назад.

Он заглянул в глазок. Теперь – не цыганка, теперь – ловкий мальчик в джинсах, в джинсовой рубашке. Не отрываясь от глазка, он продолжил допрос:

– Какая еще Маша?

– Хорошенькая! – ответила она и сделала страшную рожу.

– Что надо? – нарочито не успокаивался Сырцов.

– Ничего не надо, кроме шоколада! – спела Маша.

Пора было сдаваться, и он обнадежил ее:

– Минутку. Сейчас оденусь.

Натянул брюки, влез в футболку и открыл дверь.

– Добрый вечер, Георгий, – воспитанно поприветствовала его Маша.

– Вы же меня Федором хотели звать, – напомнил он.

– Передумала, – сообщила она и, оглядевшись, невинно поинтересовалась: – Мы здесь, в передней, поговорим?

– Проходите, – без восторга предложил Сырцов и посторонился.

Она двинулась в комнату, на ходу басом изображая фольклорного милиционера:

– Пройдемтя, гражданка! – и визгливо – в ответ за «гражданку»: – А вы руки не крутитя!

– Присаживайтесь, – посоветовал он ей, сам уже усевшись на диван. Она плюхнулась в кресло, с удовольствием попрыгала в нем и успокоилась, закинув обутую в кроссовку ступню правой ноги на колено левой, голень которой придерживала обеими руками.

– Ну, и зачем вы ко мне пожаловали? – осведомился Сырцов, на конце фразы непредсказуемо и затяжно зевнув.

– Это вы нарочно? – участливо спросила она.

– Я задал вопрос, – разозлился он.

– Вы зевнули.

– Но вопрос-то вы слышали?

– Я хочу вам помочь, – объявила Маша и, уронив правую ногу на пол, перевела себя почти в горизонтальное положение.

– Не надо, – твердо сказал он.

– Надо. У Ксении не было человека ближе, чем я.

– Она, безусловно, восхищалась вами, – понял он.

– Поначалу – да, – легко согласилась Маша. – Но мотом мы стали настоящими подругами.

– Подруга матери, подруга дочери…

– А что тут удивительного? Я – как раз посередине между ними.

– Хотите сказать, что вам тридцать два года?

– Тридцать! Тридцать! – завопила она, успокоилась и добавила: – И то много.

– Следовательно, Светлане Дмитриевне сорок.

– Ну уж!

– Но Ксении – двадцать, вам, как вы утверждаете, тридцать. Простая арифметика…

– Посредине – это символически, в более широком смысле!

– Тогда я не понял. Пардон. – Извинившись, Сырном замолк. Не след ей помогать вопросами, пусть сама выкарабкивается.

Но она была безудержна в своем нахальстве и перла как танк:

– Вы ни о чем не хотите меня спросить?

– Нет.

– А зря. Я много знаю.

– Кто много жил, тот много видел.

– Видела-то я много, а жила… Кажется, что и не жила вовсе.

– Чем же вы тридцать лет занимались?

– Ждала. Сначала принца, потом фарта.

– Дождались?

– Дождалась. Принца, но он оказался самозванцем. А фарт еще не пришел.

– Еще… Значит, надеетесь.

– Надеюсь. – Она резко изменила позу, восстав, воткнула локти в колени и положила мордашку в вазочку из ладоней. – Можно закурить?

В ответ на его разрешительный кивок выскочила из кресла, вытащила из кармана рубашки пачку «Мальборо» и зажигалку, на ходу закурив, прошла к балконной двери. Порывиста и неожиданна, как ласточка в полете. А задок под джинсами в обтяжку – ладный. Аппетитный задок. Она вернулась и, не садясь, спросила:

– Почему вы меня не расспрашиваете?

– Не хочу.

– Но, как я понимаю, ваша главная задача – сбор информации.

– Мне не нужна навязываемая информация. Она – всегда вранье.

– Значит, вы считаете, что мое явное желание помочь вам в поисках Ксении – лишь повод, а истинную и тайную причину моего визита я пока тщательно скрываю. Так?

– Ага, – с удовольствием согласился он. Бой-баба, гуляет, как хочет, по острию ножа. Следовало принять ближний бой. – Какова же истинная причина вашего визита ко мне? Вот эту информацию я с удовольствием выслушаю,

– Не время еще, паренек, – решила она и возвратила себя в кресло. Теперь ее внимание привлекла тахта. – А станок у тебя роскошный, Жора. Увлекаешься этим спортом?

Достала, стерва. Сырцов разозлился:

– По-моему, мы с вами на брудершафт не пили.

– А что нам мешает сделать это сейчас?

– То, что я не пью.

– Все-таки завелся! – возликовала она. – И сдержанность пропала, и юморок, и превосходство над разнузданной бабой. Дал слабинку, сыщик!

Теперь она дала слабинку. Сырцов ласково спросил:

– Следовательно, наш разговор окончен? – И тоже встал. – При такой-то эффектной коде?

– Разговор – да, – согласилась она, шагнула навстречу и прижалась – ладонями к груди, титьками к солнечному сплетению. – Здоровый какой!

– Рост один метр восемьдесят шесть сантиметров, вес девяносто килограммов, – четко отрапортовал он, держа руки по швам.

– И не хочется? – не отрываясь от него, искренно поинтересовалась Маша.

– А какое это имеет значение? Во всяком случае – не буду.

– Ты как Ванька-встанька, – поняла она. – Вроде сбила с ног, а ты лишь покачнулся. Но еще не вечер, Жорик!

– Уже, – возразил Сырцов.

– Что – уже?.

– Уже вечер. И скоро ночь. Вам домой пора, Маша.

– Маленький, но успех. Ты меня по имени впервые назвал.

– Сорвалось случайно.

– Нежданчик вырвался, – поправила она, поощрительно похлопала по его груди ладошками и, оторвавшись от него, заметила дотлевавший – уже и фильтр занялся – в пепельнице свой окурок. Аккуратно притушила его и сказала: – Ты прав, мне пора.

В прихожей Сырцов не выдержал:

– Может, все-таки скажете, зачем приезжали?

– Частично отвечу. На зуб тебя пробовала.

– Ну и как?

– Ты мне подходишь.

– Фу! – обрадовался он и прибег к слегка трансформированному анекдоту: «Полдела сделано: Фира решила, что ей подходит граф Потоцкий. Осталась самая малость: убедить графа, что ему подходит Фира».

– Ну, ты – не граф, – отмахнулась Маша. – Просто мы с тобой начали партию, которая откладывается в равном положении. Я вернусь, Жора, и мы доиграем ее. Учти, я надеюсь выиграть.

Она вышла на площадку и вызвала лифт. Он тотчас подошел и раскрыл дверцы. Она вошла в лифт, уперлась руками в створки, не давая им закрыться, сексапильно посмотрела на него и подмигнула.

– Будь здорова и не кашляй, Юдит Полгар, – попрощался Сырцов. А новоявленная венгерская шахматистка бодро откликнулась:

– Я тебя обыграю, Гата Камский.

Лифт заскользил вниз, мурлыча, как ласковый кот.