Обедали чинно, как положено у Смирновых-Болошевых. Со столовыми приборами в полном комплекте. С крахмальными салфетками, с супом из супницы мейсенского фарфора, с полным набором специй, с бутылкой красного вина к мясу, с культурными улыбчивыми разговорами пи о чем. Здесь даже богемно-хулиганистый Роман Казарян был приличен. Знающе орудовали нужными ножами и вилками, бесшумно ели суп, к вину относились как к необходимому ингредиенту обеда. Сырцов изрядно устал, соблюдая правила игры, которые знал еще не совсем твердо.

Лидия Сергеевна была и за хозяйку и за дворецкого. Она и беседу вела, и обслуживала всех: Смирнова, Спиридонова, Казаряна, Кузьминского, Сырцова, Ксению. Ксения несколько раз порывалась помочь ей, но Лидия Сергеевна останавливала ее мягкой улыбкой и твердой рукой, положенной на нервное девичье плечо.

Добили мороженое в фарфоровых же вазочках, и обед завершился, слава Богу. Первым встал из-за стола нетерпеливый в силу неудержимого армянского темперамента Роман Казарян.

– Спасибо, Лида. – Он все-таки поменял на миг личину воспитанного в традициях господина на личину московского жлоба: – Что называется, от пуза.

Лидия Сергеевна тотчас шлепнула его по вышеупомянутому пузу:

– На здоровье, Рома.

Поднялся и Смирнов, хитро посмотрел на всех, особенно на дам, и, задвигая высокий стул, сделал заявление:

– Теперь как положено у английских аристократов: мужчины удаляются в гостиную – у нас гостиной будет терраса – и предаются малым радостям жизни. Как-то: курению, поглощению спиртных напитков и неприличным беседам. Джентльмены, за мной.

– Нет! – звонко, борясь с собой, ненужно громко сказала Ксения и встала.

– Что – нет? – осторожно поинтересовался Смирнов, глядя ей в глаза.

– Мужской компании не будет, – не опуская глаз, ответила Ксения. – Я хочу присутствовать при вашем разговоре.

– Зачем, Ксюша? – неприкрыто жалея ее, спросил Дед.

– Александр Иванович, дорогой, родной, любимый! Я все понимаю, я понимаю, что вы хотите оградить меня от людской подлости, грязи и крови, что вы стараетесь сберечь, как вам кажется, чистую и наивную мою душу, что вы стремитесь сделать так, чтобы я никак не соотносилась с преступлениями уже свершенными и с преступлениями, которые могут свершиться. По первому же вашему требованию…

– Просьбе, – перебил Смирнов.

– По первой же вашей просьбе-требованию я поехала на свидание с мамой, встречи с которой я не желала больше всего на свете. И вот сегодняшняя бессмысленная и мучительная для меня операция. Вы ко мне замечательно относитесь, я даже имею нахальство полагать, что вы любите меня, но любите как неразумное дитя. Не надо держать меня в неведении, Александр Иванович, от этого мне только страшней и обидней. Я ощущаю себя тупой пешкой, которую двигают куда-то. Куда? Зачем? По какой причине? Я хочу знать, я хочу знать все.

– Ксюша права, Саша, – негромко и спокойно сказала Лидия Сергеевна.

– Подумай, что говоришь, – укорил ее – не Ксению – Дед.

– Подумала и повторяю: Ксюша права. Она – взрослый и сильный человек, и ей самой надо определиться – с кем она. Сознательно, зная все обстоятельства. И решить – по плечу ли ей эта ноша.

– В любом случае эта ноша ей не по плечу, – грустно заметил Смирнов.

– Я хочу знать. Понимаете, знать!

– Даже если это касается очень близких тебе людей? – уже решившись, спросил Смирнов. Ксения подошла к нему, осторожно погладила по руке.

– Я хочу знать, Александр Иванович.

– Идите на террасу, – распорядилась Лидия Сергеевна, – а я здесь приберусь.

– Ты нам нужна, – напомнил Смирнов.

– Отдохните пока от церемонного обеда, – лукаво и стремительно улыбнулась Лидия Сергеевна.

– Музыку послушаем, – решил Казарян. – Ксения, я привез обещанную пленку. Тащи магнитофон.

Смирнов без сомнений занял главное место – кресло-качалку. Казарян, Кузьминский и Сырцов устроились на хлипком плетеном диванчике (диванчик подозрительно потрескивал), а Спиридонов с Ксенией – на любимой хозяевами приступочке. Из динамиков двухкассетника несся Олег Торопов с песней «О вреде табака» – про то, как директор леспромхоза по решению партийных органов бросил курить. С веселой хрипотцой звучал надменный и нежный баритон, звучал как двадцать пять лет тому назад. Как давно это было! Это было вчера!

Ксения непроизвольно шевелила губами: подпевала про себя.

Песня кончилась, и зазвучал голос, просто голос, без гитары:

«Ромка, я согласился записаться у ребят-звуковиков с условием, что одну пленку мы изготовим специально для тебя. Сейчас, записав песни, ушли деликатно ребята, оставив меня с микрофоном один на один. Я не пьян, но и не трезв, я недавно опохмеленный – то состояние, в котором можно сказать слова, непроизносимые ни в пьяном, ни в трезвом виде. Я вас, дурачков, – тебя, Санятку, Алика – очень люблю и уважаю. Позавчера… позавчера ли? Но черт с ним, не имеет значения… Я, вероятно, сильно обидел Саню, пообещав написать песню о гениальном сыщике-милиционере, который ловит преступников с закрытыми глазами. Я чуть ли не при каждой нашей встрече уличаю Алика в конформизме. Я при любом удобном случае втыкаю тебе за то, что ты снимаешь фильм по идиотскому сценарию сволочи и бездари Фурсова. Сегодня ночью я проснулся и в кошмарном бодрствовании понял, что я – большая скотина по отношению к вам. Я, почти два года безропотно проживший с изломанной и плохой девицей в доме вождя, имею ли право осуждать вас? Вас, которые через много-много лег пронесли единственное и нерушимое – дружбу троих. Пусть бьются носороги, пусть рвут друг другу глотки волки, пусть жирует и властвует самодовольная коммунистическая шпана, но ни носорогам, ни волкам, ни партийцам не дано разрушить вашу крепость чести, добра и верности. Я завидую вам, Рома, а может, хватит все на троих да на троих? Возьмите меня четвертым. Не подведу».

Без паузы зазвучала странная песня «Солдаты в ночи». Ночью, в кромешной тьме, вооруженные до зубов солдаты, рассыпавшись в цепь, идут в наступление, не зная куда и не ведая на кого. Уж не видно ни зги, уже не видно соседа, и ужас охватывает солдат, каждого поодиночке. Приказ – стрелять в любого, кто попадется на пути. Теперь одна задача: не попадаться на пути друг друга. Но раздается выстрел, и раздается дикий крик. Но громом, неизвестно откуда, звучит приказ-ободрение: «Молчи, молчи! Мы – солдаты в ночи!»

Звучно щелкнуло: кончилась пленка. Казарин выключил магнитофон, вынул кассету и сказал:

– Это, пожалуй, единственное, чего у тебя нет. Дарю тебе, Ксюша.

Ксения встала с приступочки, быстро и стараясь так, чтобы не заметили, тыльной стороной ладони смахнула слезы, подошла к Казаряну, взяла кассету и поблагодарила шепотом:

– Спасибо, Роман Суренович. Я перепишу и верну ее вам.

– Не утруждайся и пользуйся. Это – уже переписанная.

– Спасибо, – еще раз прошептала Ксения и вернулась на приступочку.

– Я и не знал, что есть такая запись, – объявил Кузьминский.

– А тебе и не положено знать, – срезал его Казарян. – Олег говорил только с нами тогда.

– Тогда, – не сдавался Кузьминский. – А сейчас это – история, которая должна быть освобождена от личностных эмоций и принадлежать всем.

– Для тебя это, может быть, история, – тихо сказал Спиридонов, – а для нас – жизнь. Вчерашняя и сегодняшняя.

– Роман Суренович, а он вправду вас всех обижал? – вдруг спросила Ксения.

– Было дело, – признался Казарян.

– И Александра Ивановича?

– Саню больше всех.

– Почему?

– Думаю, он немного завидовал Сане, который в отличие от всех нас в то растленное время умудрялся делать настоящее дело, – сказал Казарян.

– А разве песни Олега – не настоящее дело? – продолжала допрашивать Ксения.

– Дело, – согласился Казарян. – Только сам Олег сомневался в этом.

– Какой он был, Александр Иванович? – почему-то этот вопрос Ксения задала Смирнову. Дед подумал, морща нос, и ответил нетвердо:

– Всякий.

– Не поняла.

– Чего уж тут понимать. – Смирнову очень не хотелось расшифровывать слово «всякий». Но расшифровал: – Добрый, злобный, слабый, дерзкий, умный, мстительный, щедрый, высокомерный, нерешительный, вздорный…

Смирнов перечислял достоинства и недостатки Торопова, осторожно обдумывая каждое слово. Не через запятую, через точку.

– Ом был хороший или плохой? – теперь уже у всех спросила Ксения.

– Он был настоящий, – за всех же и ответил Спиридонов. – Настоящий мужик.

– Спасибо, – уже громко поблагодарила Ксения. – Но вы, я знаю, собрались здесь не для того, чтобы вспоминать Олега Торопова. Простите меня, я вас больше отвлекать не буду.

Она устроилась на ступеньках поудобнее, спиной опершись о раскрытую дверь и двумя руками обняв колени. Отвлекать и мешать не собиралась, но слушать – обязательно.

Вошла Лидия Сергеевна и направилась к Ксении. Поняв все, Спиридонов освободил ступени и пересел на жидкий плетеный стульчик, явно не предназначенный для его девяноста килограммов. Перед тем как опуститься на приступочку, Лидия Сергеевна легко поцеловала Ксению в затылок, а та осторожно прижалась щекой к ее бедру. Дед сурово следил за перемещениями и без одобрения наблюдал за телячьими нежностями.

– Все угомонились? Тогда первый вопрос ко всем: у нас есть что предложить краснознаменной московской милиции и ее лучшему представителю Леньке Махову?

– По тому, что мне известно, ничего, Иваныч, – первым откликнулся шустрый Кузьминский.

– Рано, Саня, – решил Казарян. – Разнообразные версии и без нас выдвигают.

– Махову нужны доказательные факты, а фактов пока нет, – дополнил его Спиридонов.

– Пока! – передразнил Спиридонова Дед. – А теперь слово Жоре, который, единственный из нас, по-настоящему роет землю. Как ты, Жора?

– Разве что Рузанова показать? – поразмышлял вслух Сырцов и вдруг встрепенулся, вспомнив важное: – Ксюша, вам известно, что ваша горничная – племянница Павла Рузанова?

– Эля? – вовсю удивилась Ксения. – Вот это номер!

– Скверный номер, – поправил ее Сырцов. – И еще один вопрос, раз вы уж здесь. Сам Рузанов бывает у вас в доме?

– У нас… – начала Ксения и тут же поправилась: – В доме родителей – нет. А вот у деда появляется довольно часто. Пьяный, грязный…

– А в казино он в белом смокинге.

– В каком казино? – растерянно спросила Ксения.

– В котором играет. В котором Паша Рузанов легко ставит за раз в рулетку зарплату… ну, допустим, кинорежиссера.

– Я сейчас без зарплаты, – встрял быстрый Казарян.

– А Паша Рузанов при зарплате. И очень большой, – констатировал Сырцов.

– Ну и Павел Юрьевич, – повторно удивилась Ксения. – А у меня мелочь на опохмелку клянчил. Для чего?

– Для убедительности, – объяснил Смирнов. – Итак, команда номер один, задействованная на поиск Ксении, – детективы «Блек бокса» под управлением Коляши Англичанина. Художественное руководство – торгово-банкирская пара Воробьев – Прахов. Теперь кое-что проясняется и про команду номер два. Отряд Павла Рузанова. Художественное руководство пока нам неизвестно.

– Нам неизвестно ничего и про отряд Рузанова, – возразил Сырцов. – Одни предположения и догадки.

Прямой связи Рузанова с ребятами на «чероки» и «форде» нет. Вернее, мы ее не обнаружили.

– А ты постарайся обнаружить, – въедливо посоветовал Смирнов.

– Я стараюсь! – огрызнулся Сырцов. – И расстараюсь со временем. Но меня сейчас интересует другое. Допустим, о необыкновенных превращениях главы почтенного еврейского семейства Коляша Англичанин узнал от покойной Елагиной. Откуда об этом же узнала так называемая команда номер два?

– Определишь художественных руководителей команды номер два и сразу поймешь, откуда они узнали, – прекратил гамлетовские сомнения Сырцова Дед. – И связи Рузанова, я думаю, вскорости выявишь. Меня больше интересует перспектива, так сказать, расследования. Я тут нашу Ксюшу еще раз основательно потрепал, и выяснились кое-какие любопытные детали. Девушка, коль ты решила всерьез влезть в эти дела, давай сама и рассказывай.

– О чем? – серьезно спросила Ксения.

– О той загородной поездке десятилетней давности.

– А с чего начинать?

– С самого начала! – заорал Дед.

– С самого начала – это от сотворения мира, – для порядка отбрехнулась Ксения и, вздохнув (волновалась почему-то), приступила: – Было это в самом начале июня. В школе только-только кончились занятия, и весь наш класс вместе с учительницей физкультуры решил отправиться в десятидневный поход по Клязьме, по старорусским местам. Я так готовилась, так готовилась к этому походу, а мама взяла да и не разрешила мне идти. Я ей пригрозила, что все равно уйду. В этот день наши как раз. и отправились в поход, и поэтому мама, зная, видимо, мою упрямую решимость, взяла меня с собой в поездку. С утра за нами на большой черной машине заехал некий гражданин, которого мама звала Владлен.

– Подробнее о гражданине по имени Владлен, – попросил Смирнов.

– Тогда он мне показался ужасно старым. Но теперь я думаю, что ему было лет пятьдесят, пятьдесят с небольшим хвостиком. Мне страшно понравилось, как он был одет: светлый, почти белый костюм, крахмальная оранжевая рубашка нараспашку, оранжевые замшевые башмаки – эдакое небрежное щегольство. Среднего роста, потому что тогда он мне не казался особенно высоким, хорошо сложен, ловок, подвижен, держался подчеркнуто джентльменски, даже слишком подчеркнуто, меня под локоток в машину посадил. Много смеялся, и смех такой рваный: «Ха, ха, ха!»

– Греков, – воскликнул-ахнул Спиридонов. – Владик Греков!

– Тебе и положено первым узнавать бывшего приятеля, – назидательно отметил Смирнов. И Ксении: – Не обращай внимания на волнение в массах, дочка. Они слишком хорошо знали Владлена Грекова, поэтому и засуетились. А ты, будь добра, продолжай.

– Когда ехали, они с мамой говорили о чем-то непонятном. Я поняла только, что мама должна что-то подтвердить.

– Куда, по какому маршруту ехали? – опять перебил нетерпеливый Дед.

– Я плохо тогда ориентировалась в Москве, но запомнила, что мы проезжали автомобильный завод, на котором были буквы «МАЛЗ». Я и спросила у мамы, что такое «МАЛЗ». Потом за Окружную выехали и ехали довольно долго до симпатичного городка, после которого переехали мост над железной дорогой и повернули налево.

– Казанка, – догадался Сырцов. – Кратово или Сорок второй километр.

– А почему не Быково? – возразил Кузьминский.

– У Быково скверный, но свой переезд через железную дорогу, – быстро ответил Сырцов и распорядился вместо Смирнова: – Продолжайте, Ксения.

– Минут через пять – десять мы подъехали к даче. Мама с этим Владленом вошли на участок, а потом в дом, а я с шофером осталась у машины. – Ксения осмотрела всех и спросила: – Теперь подробно дачу описать, да?

– Так точно, радость моя, – подтвердил Смирнов.

– Собственно дом я не запомнила. Поразили меня огромные сосны на участке и водонапорная башня, стоявшая рядом на таком редком в дачном поселке пустом пространстве. Вот про дачу, пожалуй, и все.

– Теперь про то, как ты увидела еврейское семейство, – напомнил Смирнов.

– Мама и этот Владлен находились на даче минут пятнадцать – двадцать. А когда вышли из дома, их сопровождали трое – двое мужчин и одна женщина, и все трое – удивительно похожие друг на друга. Маленькие, толстенькие, руками размахивают. Проводили Владлена и маму до калитки. И уже прощаясь, старший из мужчин все благодарил и благодарил Владлена… Точно, вспомнила: он его Владленом Андреевичем назвал! А на прощание, уже из машины, Владлен Андреевич этот самый еще крикнул: «Счастливого пути, Ицыковичи!» Меня очень рассмешило слово «Ицыковичи», я только потом поняла, что это фамилия. Когда машина поехала, я обернулась. Ицыковичи стояли у калитки и махали нам руками. Вот теперь по-настоящему все.

– И о недавней встрече, – попросил Смирнов.

– Это, наверное, в конце февраля было. Мыс подругой моей Любой задумали на лыжах покататься и в воскресение без всякого предупреждения завалились к деду на дачу. Только на участок вошли, как видим – у подъезда две машины. Одна – мамин «мерседес», а другая – «ауди» неизвестно чей. Мы было с Любкой решили делать ноги, но нас Ольга Лукьяновна прихватила, домоправительница деда. Пришлось в дом идти. А в гостиной – отец с мамой и крупный, вальяжный такой господин мило беседуют. Увидев нас, не то что испугались, а смутились как-то, особенно отец. Всех выручил вальяжный господин. Вскочил, заохал: какие, мол, красотки в России, ни с кем в мире не сравнить. Он-де в России почти десять лет отсутствовал, и поэтому его сейчас русские девушки просто потрясли на свежий глаз. Ну и, естественно, мы с Любкой лучшие из лучших. Ручки нам поцеловал и представился: Илья Исаакович Ицыкович. Ну, меня как молотком по темечку. Ицыкович – фамилия редкая, а я хорошо помнила того Ицыковича, которому почти десять лет назад Владлен Андреевич пожелал счастливого пути.

– Совсем не похож? – спросил Сырцов.

– Если только он за границей сантиметров на тридцать не вырос.

Смирнов выбрался из качалки и – руки в карманах – походил по террасе, как всегда без палки, сильно хромая. Посмотрел на Лидию Сергеевну – требовательно, посмотрел на Ксению – виновато.

– Вот что, Ксюша. Ты должна понять, если мы начнем разматывать эту историю, то может выясниться такое, что самым скверным образом напрямую коснется твоих родителей. Ты готова к этому?

– Я хочу знать правду. Я хочу жить по правде. – Ксения поднялась, стала за спиной Лидии Сергеевны и положила руки ей на плечи. Лидия Сергеевна щекой коснулась ее запястья.

– Смотри потом не пожалей, – без жалости предупредил Смирнов и, побренчав в кармане ключами, потребовал от жены: – Твоя очередь говорить, полковница в отставке.

– Шофер Элеоноры после того, как он утром ее привезет, и его концы в течение дня – вот тебе и рузановские связи, Жора.

– Принято, – весело согласился Сырцов. – Еще что?

– То, что очевидно. Поиск дачи и нынешнего хозяина ее. Хлопотно, но вполне реально, ты сам определил возможный район.

Лидия Сергеевна подняла голову:

– Ксюша, ты покатаешься с Георгием?

Ксения молча кивнула. Лидия Сергеевна опустила голову и закончила:

– Это первоочередное, Саша.

– Первоочередное сейчас нечто иное, – не согласился Смирнов, бухнулся в качалку и стал раскачиваться. Все смотрели, как он качался, и ждали, когда он изволит продолжить. Дождались. – Сейчас… Ну, не прямо сейчас, а, допустим, через часок, ты, Лида, забираешь Ксюшку и мотаешь отсюда. Алик вас проводит.

– Допускаешь? – тихо и осторожно спросила Лидия Сергеевна.

– Знаю, – ответил Смирнов и дополнил ответ: – Я их знаю.