Роман Суренович Казарян, он же крупный армянин, он же известный кинорежиссер, он же в младые годы работник МУРа, он же один из двух закадычнейших друзей Деда, встретил Сырцова не то что пылко, но весьма приветливо, произнеся в дверях банальнейшее:

– Сколько лет, сколько зим!

– Одну зиму, Роман Суренович. Со дня рождения Деда, – уточнил Сырцов.

– Санятка, значит, Дед, – догадался Казарян. – А кто же тогда я?

– Вы – дядька.

– В смысле «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»?

– Именно. Учитель, наставник, старший товарищ.

– Ласков и обходителен сегодня, Жора. К чему бы это?

– Вы знаете.

В глубине широкого и длинного коридора показалась русопятая до невозможности мадам Казарян. Она шла к ним, приложив палец к губам.

– Чего тебе? – рявкнул Казарян.

– Армен занимается. Завтра он последний госэкзамен сдает, – прошипела она.

– Здравствуйте, Зоя Николаевна, – успел прорваться с приветствием Сырцов, а она не успела с ответом: кинорежиссер нарочито громко (чтобы слышал отпрыск) опроверг ее:

– Он не занимается, он идиотическую «Металлику» слушает!

– У него такая привычка, он под музыку занимается.

– Знаю я его привычки и занятия! – еще громче и с угрозой проорал Казарян. И – нормально: – Пошли ко мне, Жора, там поговорим.

Уселись в старинные кожаные кресла. В который раз Сырцов с благоговением обвел взглядом стены громадной комнаты-кабинета, являвшие собой сплошные книжные стеллажи. Сотни книг, тысячи книг, изредка уступавшие место картинам. Замечательным картинам. Отец Романа Суреновича был знаменитым на Москве ученым-эллинистом, и сын бережно хранил память об отце: кабинет содержался образцово.

– Выпить хочешь? – для порядка предложил Казарян.

– Нет.

– Это еще почему? – понарошку гневно изумился Роман Суренович.

– Во-первых – утро, во-вторых – в завязке.

– По утрам!.. – заблажил Казарян, восклицанием выделяя каждое слово: – Водку! Стаканами! Пить!.. – и нежно добавил: – …Очень хорошо. Слушаю тебя, Жора.

Знал эти киношные штучки с перепадами Сырцов, но все-таки каждый раз они сбивали с толку. Поэтому начал невнятно:

– Приходила ко мне эта ваша Светлана Дмитриевна…

– Об этом я уже слышал от тебя по телефону, – перебил Казарян. – И, кстати, почему – моя?

– Ну, от вас.

– То-то. А теперь говори.

– Вы давно ее знаете?

– Знал, – поправил Казарян и задумался. – С шестьдесят седьмого, надо полагать. Скоро двадцать семь лет будет, как с ней познакомился.

– Значит, она – старая! – изумился Сырцов.

– Ей тогда восемнадцать было. Значит, сейчас сорок пять. Какая она старая?

Не убеждать же шестидесятитрехлетнего Казаряна, что сорокапятилетняя баба – уже старая? Сырцов вздохнул:

– Но дело не в этом. Что такое она?

– Жена. Профессиональная жена. Этот банкир, по-моему, у нее пятый.

– Ну, это по специальности. А человек она какой?

– Несчастная идиотка, – безапелляционно заявил Казарян.

– Я бы не сказал, что она дура.

– А я сказал? Я сказал, что она несчастная идиотка, а несчастным идиотом в отдельные отрезки жизни может быть каждый, даже Карл Маркс. И, наверное, был им.

– Общевато. А поконкретнее?

– Она из тех, кому не везет. Во всем. В папе, в маме, в мужьях, в детях… Внешне – все-то у нее было и есть: деньги, комфорт, сытая праздность, а внутри – все наперекосяк.

Так, – сказал, чтобы потянуть время, Сырцов. – Так.

– О чем умалчиваешь, Жорик?

– Я не умалчиваю, я думаю, как бы поточнее это изложить.

– Суть! Суть, Жорик!

– Что – суть? – не понял Сырцов.

– Суть излагай!

– С начала один вопрос. Когда она вам звонила в первый раз?

– Она не звонила, она приходила. – Казарян закатил глаза – прикидывал. – Позавчера вечером.

– Вариант «Так не прошло, попытаемся с другой стороны» отпадает, – резюмировал Сырцов. – Что же тогда?

– Внутренние монологи произноси про себя, Жора. Я жду истории.

– Собственно, нет никакой истории. Просто вчера днем узнав, что я ухожу в двухмесячный отпуск, Коляша Англичанин предложил мне работенку: отыскать некую девицу, пустившуюся в бега. Я отказался. А к вечеру явилась ваша протеже и попросила о том же.

– Нынче много девиц в бегах, – философски заметил Казарян. – Которые – под ширевом, которые – в секту, которые – просто от бешенства матки.

– Не занимался этим вопросом, но вполне допускаю. Но здесь вряд ли совпадение. Все сходится на том, что в обоих случаях разговор шел об одной и той же девице.

– Коляша назвал тебе фамилию, имя, отчество?

– Ни хрена он не назвал. Назовет такой при отказе! Проговорился по пути, когда меня по Фрунзенской набережной вез. Ужасно ему хочется в пентхаузе жить.

– А в пентхаузе Светка живет, – быстро догадался Казарян. – Можешь не продолжать, ты прав. Теперь просчитаем слегка. Коляша – это человек Александра Воробьева, ныне президента крупнейшей торговой фирмы «Алво», что является аббревиатурой из первых слогов его имени и фамилии, как единственного владельца. Насколько мне известно, он никоим образом не связан с президентом «Домус-банка» Валентином Логуновым, нынешним мужем Светланы. Он – клиент банка хорошо нам всем известного Василия Федоровича Прахова, интересы которого вряд ли совпадают с интересами Логунова. Вопрос: на кой хрен команде Воробьева – Прахова понадобилась дочь Логунова?

– Именно, – согласился Сырцов. Он в своих прикидках шел этим же путем. – Кстати, Ксения эта – родная дочь Логунова?

– Родная, родная, – успокоил его Казарян. – Правда, родив ее, Светлана года на три ушла от Логунова к знаменитому оперному певцу. А потом, как ни в чем не бывало, вернулась.

– Ну, а что Логунов?

– Что – Логунов? В те годы Светкин папа был членом Политбюро. Пришлось Логунову встречать Светку с распростертыми объятиями.

– Он что – в папашином подчинении был?

– Напрямую вроде нет. Но в те времена все мы были в папашином подчинении. Так как же, Жора, берешься? – взял быка за рога. Казарян.

– Не знаю, – сказал Сырцов и повторил: – Не знаю.

– Если бы просто поиск – наверняка отказался. – Насквозь видел Сырцова бывалый кинорежиссер, насквозь. – А как непонятная закавыка, так наверняка захочется сунуть в нее любопытный нос! Смирновский синдром. Всех нас заразил, черт паршивый! И тебя тоже. Так, Жора?

– Так, – согласился Сырцов.

Зоя Николаевна на тележке прикатила кофейник с кофе, чашки и мелкую закусь. Поинтересовалась:

– Как живешь, Жорик?

Зою Николаевну Казарян нашёл в МУРе, где она работала секретаршей, а потом командовала канцелярией. Казарян ушел из МУРа на Высшие режиссерские курсы в незапамятные времена, а она осталась и работала в конторе до самого последнего времени. Так что бывшего муромского оперативника Сырцова знала как облупленного.

– Процветаю, – грустно сообщил Сырцов.

– Пиджачок на тебе – шикарный, – отметила она. – А голос грустный. Почему?

– Надоело.

– Что надоело, Жорик?

– Процветать.

– И тебя эти старые хрычи научили словоблудить! – поняла она.

– Иди-ка отсюда, Зоя, а? – предложил Казарян.

– С удовольствием! – Оставив за собой последнее слово, Зоя Николаевна удалилась.

– Ты что-то хотел сказать, – напомнил Казарян.

– Только одна деталь. Маленькая, но весьма выразительная. Когда Светлана Дмитриевна уезжала от меня, к ней прицепился хвост.

– Может, охрана?

– Уж поверьте моему опыту, Роман Суренович. Хвост.

– Смысл хвоста? Ну, довели ее до тебя, узнали, что она хочет нанять Сырцова, и все – задача выполнена. Зачем ее вести от тебя?

– Только одно: связи, по которым может распространиться информация о побеге девицы, и все, что связано с этим побегом.

– Мутновато объяснил, Жора.

– Так я же ничего не знаю!

– А уже хочется знать, – понял про него Казарян. – Значит, решился.

– С Дедом бы еще покалякать… – проныл Сырцов.

– А что ты ему можешь представить? Пока не будем его беспокоить, Жора.

– Да сам понимаю, – признался Сырцов и с натугой выбрался из кресла. – Пойду. Она, наверное, скоро позвонит.

– Ты не стесняйся. – Казарян встал, обнял его за плечи. – Потребуй с нее большие бабки.

– Неудобно как-то.

– Работа тебе, поверь моему опыту, предстоит тяжелая и грязная. Так что удобно. И еще: им удобно в такое время нагло жировать?

– И это вызывает в вас неукротимую классовую ненависть… – с улыбкой вспомнил Сырцов слова, сказанные Светланой Дмитриевной.