…На редкость легко все получилось. Вложенная в Библию записка отца Афанасия была не первой свежести, и, вероятнее всего, отец Афанасий не служил у Николы в Хамовниках. Следовательно, две церкви в арбатско-пречистенских переулках. Почему-то больше нравилась та, что на взгорье, на перепаде высот. Туда он и поехал. «Девятка» по крутизне взобралась от набережной. Сырцов оставил ее у отремонтированного дома модерн и на своих двоих отправился в храм.

Тихо разбредались бабки и строгие женщины с грустными и взыскующими лицами: только что закончилась служба. Сырцов степенно ступил в церковь. Интимно душный полумрак обступил его. Он тихо стоял, привыкая к темно-золотистому от убранства и оранжевому от бесчисленных огоньков-лепестков свечей пристанищу Божьему на земле. Привык, стал различать людей, творящих свои дела в храме. Спросил у женщины, стоявшей у кафедры-прилавка со свечами различной длины и толщины:

– Я хотел бы повидать отца Афанасия. Как мне это сделать?

– Он только что закончил службу и прошел за алтарь.

– А вы не могли бы позвать его?

Интеллигентная женщина снисходительно и добро улыбнулась:

– Женщинам туда нельзя, – и успокоила: – Он скоро выйдет. Разоблачится и выйдет.

– Саморазоблачится, – пробормотал он про себя, с грустью сознавая, что словоблудие смирновской компашки навсегда поселилось в нем.

– Что вы сказали? – вежливо поинтересовалась женщина, естественно, не расслышав.

– Так… Глупость, – почему-то застеснявшись, признался он.

И тут же из-за алтаря появился священник. Когда он подошел ближе, женщина предупреждающе известила его:

– Батюшка, вас ждут.

– Вы, сын мой? – Отец Афанасий обернулся и внимательно посмотрел на Сырцова.

В сыны-то Сырцов ему не подходил: отцу Афанасию было лет сорок, не более.

– Мне необходимо поговорить с вами, отец Афанасий.

– Если это необходимо, поговорим. Обязательно поговорим.

Они обошли церковь и через калитку вошли в старо-московский дворик. Не верилось уже, что они в Москве последнего десятилетия двадцатого века: наполовину деревянный дом священника с золотыми шарами под окнами, сараюшка из толстых черно-серых досок, маленькая клумба с анютиными глазками, высокая, аккуратная поленница из мелко-мелко порубленных дровишек. Они уселись на широкую скамью, врытую в землю в незапамятные времена.

– Я обращаюсь к вам по делу абсолютно мирскому, отец Афанасий, – строго подбирая слова, начал Сырцов. – Я, Георгий Сырцов, по поручению матери разыскиваю ушедшую из дома Ксению Логунову.

Он замолк, незаметно поглядывая на отца Афанасия в ожидании реакции. Не дождался, не было никакой реакции.

– А почему вы обращаетесь именно ко мне? – спросил священник.

Врать не следует, вилять не стоит. Прямо надо говорить.

– В Библии Ксении я нашел вашу дарственную записку. Вы знаете Ксению Логунову, отец Афанасий?

– Да.

– Она обращалась в последнее время к вам за советом?

– Да.

– Вы знаете, где она сейчас находится?

– Думаю, что знаю.

– Уже не твердое «да», – отметил Сырцов, почтительно улыбаясь.

– «Да», твердое «да» возможно только в подтверждение собственных деяний и поступков. О другом человеке можно говорить лишь предположительно.

– Где же предположительно находится Ксения?

– Это не мой секрет, сын мой.

– Ксении грозит серьезная опасность, отец Афанасий. А она ушла из дома.

– Самая серьезная опасность для Ксении исходит из ее дома.

– Вероятно, вы говорите об опасности нравственной. Вам лучше знать. Но я говорю об опасности, которой может подвергнуться ее жизнь.

Отец Афанасий повернул к Сырцову свое внимательное и настороженное лицо. Борода его оказалась на солнце и стала медно-рыжей. Прозрачные бледно-серые глаза были непонятны. Говорил же понятно и откровенно.

– Я вас пока не могу понять, Георгий. Вы верите в Бога?

Совершенно некстати вспыхнула в мозгу яркая картинка сегодняшнего утра: скомканная постель, нечеловеческие усилия двух тел в диком стремлении к наслаждению, бессмысленные звериные стоны.

– Не знаю, – сказал Сырцов, подумав. И повторил нервно: – Не знаю.

– Достойный ответ, – одобрил отец Афанасий.

– Мы говорим о Ксении, – настойчиво напомнил Сырцов.

– И о вас, – добавил отец Афанасий. – Я пытаюсь представить вас рядом с Ксенией, Георгий.

– Какова же картина?

– Не картина пока. Эскиз, подмалевка.

– Вы были художником? – неожиданно для себя спросил Сырцов.

– Ну, художник – слишком громко. Но почему – был? Я и сейчас продолжаю эти приносящие мне тихую радость занятия.

– А вам разрешают? – брякнул Сырцов.

Отец Афанасий почти неслышно посмеялся и ответил риторически:

– Кто же мне может запретить?

Теперь посмеялись вдвоем.

– Какая она, Ксения, отец Афанасий?

– Вы, следовательно, с ней незнакомы. Вас пригласила искать Ксению ее мать?

– Не пригласила. Наняла. За деньги.

– Вы будто стесняетесь этого, Георгий. Но ведь все очень просто: всякий добросовестный труд должен быть достойно вознагражден.

Умыли его, Сырцова, как мальчишку. Ненавязчиво и с участием умыли закомплексованного паренька с гипертрофированным самолюбием. Учиться, учиться и учиться, как говорил Владимир Ильич. Урок на будущее. Он рассмеялся:

– Это вы называете гордыней, да?

– Или обидой. На мир, на людей, на себя. – Отец Афанасий смотрел на анютины глазки. – Вы спросили о Ксении, уже имея, вероятно, свое мнение о ней, составленное вами из рассказов о ее жизни, увиденных реалий ее жизни, из ощущений ее человеческого окружения. Я бы хотел сначала узнать это ваше мнение.

– Оно важно для вас?

– Да. Очень.

Сырцов слегка призадумался: какая она, Ксения?

И ответил коротко:

– Девица умная, жесткая и добрая. Гордая и одинокая душа.

– Вы понимаете людей, Георгий, – одобрил отец Афанасий. – Я бы добавил только: гордая, одинокая и простая душа.

– Это так важно?

– Очень. Простодушие есть главная черта истинного человека.

Ни с того ни с сего Сырцов вдруг вспомнил Деда. Умного, злого, изобретательного, язвительного и простодушного Деда. Простодушие есть главная черта истинного человека. И то правда.

– Почему она ушла из дома, отец Афанасий?

– Я не имею права рассказывать вам то, о чем говорила она. Но неглупому человеку разобраться в этом весьма несложно. А вы, как мне стало известно в последние полчаса, неглупый человек.

– Вы переоцениваете мои умственные способности. Но все-таки: богатство?-

– Точнее – неправедность богатства. И люди, не желающие замечать это.

– Как всегда, существуют «про» и «контра». «Контра» понятна, отец Афанасий. Но человеком движет «про». Ее «про»?

– Вы ошибаетесь, Георгий. «Контра» – двигатель очень мощный. Но, к счастью, не очень надежный. Понятия Ксении о добре, к сожалению, весьма туманны и отчасти умозрительны и книжны, а человек, которого она считает образцом, взят ею из прошлого и во многом ею же и выдуман.

– Олег Торопов? – догадался Сырцов.

– Все-то вы знаете, Георгий!

– За исключением одного: где Ксения Логунова.

– У вас есть наставник, Георгий?

– Я не знаю, – растерялся Сырцов.

Отец Афанасий попытался популярно объяснить ему, что такое наставник:

– Человек, к которому вы придете в трудную минуту. Человек, к советам которого вы прислушиваетесь. Человек, который, блюдя ваше достоинство и вашу честь, ненасильственно ведет вас по жизненной стезе. Есть такой человек?

– Есть, – без раздумий твердо ответил Сырцов.

– Вам очень повезло, Георгий. Я пытался стать наставником Ксении. Не знаю, насколько мне это удалось. Но на секунду представьте такое: ваш наставник без вашего согласия сообщает тайну, доверенную вами только ему, третьему, неизвестному вам человеку.

– Такого представить не могу, потому что такого не может быть, – честно признался Сырцов.

– Вот сами и ответили на свой вопрос.

Сырцов рывком поднялся со скамейки.

– Что ж, спасибо за интересную и поучительную беседу, отец Афанасий.

– Не обижайтесь на меня, Георгий. – Священник тоже встал.

– Не хотел, но придется вам кое-что сообщить. И тогда вы возьмете всю ответственность за безопасность Ксении на себя. Сегодня ночью была убита Мария Елагина, хорошая знакомая Ксении. У меня есть основания полагать, что это убийство каким-то образом снизано с делом, касающимся Ксении.

– Вы говорите правду, Георгий?

– Провокация – не мое ремесло.

– Сильненько вы меня ударили, сильненько. Про эту Марию я кое-что знал от Ксении. – Священник в растерянной задумчивости погладил бороду, теперь темную, почти черную в тени. – Но я уверен, уверен, что Ксения в безопасности!

– Не очень-то вы уверены, – без всяких церемоний отметил Сырцов.

– Вы ошеломили меня, – признался отец Афанасий. – Я старался помочь ей. Ксения нуждалась в умиротворении. Я постарался сделать так, чтобы она хоть на время обрела покой, душевное равновесие и целительное бездумье, достигаемое тяжелым и простым трудом.

– Еще раз спасибо вам, батюшка, – вдруг подобрел Сырцов. – Может статься, что к вам явятся некие граждане с теми же вопросами, что и у меня, и, скорее всего, не такие уступчивые, как я. Будьте с ними построже.

– Совет с благодарностью принимаю, – совершенно серьезно сказал священник. – Теперь моя маленькая просьба: вы бы не могли оставить мне ваш телефон. – Сырцов невольно улыбнулся. Отец Афанасий поймал эту улыбку и догадался: – Вам, вероятно, смешным и нелепым представился вид священника с телефонной трубкой у уха. Все-то у нас как у всех, Георгий: и по телефону звоним, и телеграммы шлем, и на компьютере работаем.

Он спрятал визитную карточку в карман, задрав для этого рясу, и проводил Сырцова. У ступеней храма остановились.

– Простите меня, батюшка, что нарушил ваш душевный покой, – покаялся на прощание Сырцов.

– Душа не должна быть в самодостаточном покое. Душа должна болеть.

– Ну, это я вам устроил.

– Безусловно, – с улыбкой согласился отец Афанасий и добавил абсолютно искренне: – Вы мне очень понравились, Георгий.

– И вы мне, – признался Сырцов и вдруг спохватился: – А можно прямо вот так священнику говорить: вы мне понравились?

– Священнику можно и должно говорить все.