Наверное, первый вопрос, который возникнет у всех при чтении романа, так это – почему автор придерживается научной версии событий, а не канонической?
Проблема в том, что для правдоподобного изложения «канонической версии» требуется достоверно описать самоубийство царевича. То есть – нужно получить мнение специалиста. Данная мысль осенила историков уже давно, и потому заказывать консультацию не требуется. Достаточно ознакомиться с уже готовой экспертизой.
Известный специалист в области уголовного права доктор юридических наук Иван Крылов (1906–1996), анализируя материалы угличского следственного дела с позиции современных методов криминалистических исследований, обратился к одному из самых крупных в стране специалистов по детской эпилепсии доктору медицинских наук Рэму Харитонову с вопросом: мог ли царевич, если нож действительно находился в его руках во время припадка, нанести себе смертельное ранение? После знакомства со следственным делом Харитонов твердо ответил: нет, не мог, так как во время большого судорожного припадка (grand mal) больной всегда выпускает находящиеся в руках предметы. Вероятность того, чтобы он во время припадка мог «напружиться» на нож, настолько мала, что не может приниматься во внимание. Таких случаев в истории медицины неизвестно.
Таким образом, каноническая версия событий отпадает сразу и однозначно – по медицинским показателям. Остается версия убийства.
Дабы определить виновника, просмотрим «Следственное дело».
В оном, как известно, отсутствуют первые страницы и протокол осмотра тела (мы уже знаем почему). А кроме того, в нем… совершенно нет интереса к убийству «царевича»! Возможные убийцы (лица, каковые находились рядом с «царевичем» в момент смерти) сказали, что жертва сама зарезалась – и комиссию эта странная отговорка вполне устроила! Помер – и ладно.
Интерес у следователей вызвал вопрос – зачем поубивали всех остальных?
В ходе допросов выяснилось:
1) Никто не знает, кто и когда ударил в набат. То ли это был поп Федот Огурец, то ли сторож Максим Кузнецов, то ли до убийства – то ли после. Комиссия разбираться не стала.
2) Никто из участников не имеет твердого алиби. То есть все выжившие утверждают, что в момент смерти царевича сидели по домам и кушали. Однако показания горожан, собранные в «Челобитной угличских рассыльщиков», указывают, что все участники побоища в момент преступления все-таки находились в кремле…
3) …и что царевич к моменту появления толпы был еще жив!
Сиречь, согласно утверждениям части свидетелей, царский дьяк Михаил Битяговский вовсе не прискакал в кремль после убийства на звук набата, а заблаговременно и без спешки «пришел с сыном в Дьячью избу, а подал весть Михаилу Битяговскому сытник Кирило Моховиков, что царевич болен черным недугом». После чего дьяк пошел к царице на двор разбираться с неожиданной проблемой, а его сын остался в Дьячей избе заниматься делами.
Царевич в это время – все еще жив, набат – молчит, паники и смуты – нет.
Однако и в этом парадоксе комиссия разбираться не стала.
Но вот что известно совершенно точно, безо всяких разночтений – так это то, что всех ключевых свидетелей событий, а также всех людей, способных опознать царевича, перебили братья Нагие и их слуги. Всех – начиная с царского дьяка, надзирающего за ребенком, и заканчивая слабоумной девкой, что захаживала к мальчику поиграть.
Между тем законы детективного жанра утверждают, что тот, кто убирает свидетелей, и есть преступник.
В самом деле, если некто убил царевича Дмитрия, важнейшей задачей для его родственников становится отлов преступников и соучастников живыми, развешивание их на дыбе над угольками и выпытывание имен заказчиков и посредников.
Нагие же, наоборот, режут всех так стремительно, что никто и мяукнуть не успевает!
Однако убийство дядюшками ребенка, который должен возвеличить их род, – это тоже из области абсурда! Правда, стоит только присмотреться к событиям чуть внимательнее, изучить мелкие детали, и ситуация начинает выглядеть уже не так однозначно.
Как поступает мать, если с ее ребенком случается беда? Кидается к дитю!
Как поступает хозяйка, если служанка портит ценную вещь? Лупит служанку!
Как поступила царица Мария, узнав о смерти мальчика? Принялась лупить няньку поленом! То есть отнеслась к трагедии как к серьезной «финансовой» потере – но не личной!
Как поступает семья со своим умершим ребенком?
Хоронит, обустраивает могилку или склеп, делает поминальные вклады, заботится о месте похорон.
Как поступил клан Нагих с убитым мальчиком?
Забыл в церкви, и его кто-то где-то закопал.
Во всяком случае, когда спустя пятнадцать лет князю Шуйскому понадобилась могила «царевича Угличского», ее в городе не нашлось. Для обретения мощей несчастному митрополиту Филарету, как он вспоминал в своей книге, пришлось заниматься «христианским колдовством»:
«И ту первое преблагий Бог прослави угодника своего: снискаюше убо гроба его святителие и боляре немогуще обрести и желаемое ими многоцелебное тело узрели, и на многи часы труждающеся и потящеся стесняеми многою мыслию напщующе, яко аще некто боголюбивый прозрев пренесение хотящее быти от Углеча граде и не хотя лишитися таковаго сокровища, на ино место сокровение преложи, или паки мняше яко недостойни суще таковое желание получити, и сего ради обратившеся ко Господу, нача умильно молити богатодавца Бога, да таковое покажет им безценное сокровище, и нача молебны пети и всемирно молили. И во время святаго того пения внезапу узревше из десныя страны яко дым исходящ дыхание благовоние, и от неначаемыя радости начата копали место оно и абие обретше некрадомое сокровище многобогатый гроб, вместивший тело блаженнаго царевича» («Рукопись Филарета»).
Понятно, что при наличии склепа добывать «нетленные мощи» посланцам Шуйского было бы намного проще, митрополит и князья обошлись бы без театральных представлений.
Таким образом выходит:
1) Царица не отнеслась к убитому мальчику как к царевичу.
2) По «царевичу» не делалось поминальных вкладов (как минимум до ХХ века).
3) «Царевича» поленились хоронить.
4) Добавим сюда откровенно прохладное отношение комиссии к самому убийству (все понимали, что убит не царевич, но вслух не говорили).
5) И более поздние показания Богдана Бельского, утверждавшего, что именно он еще до покушения увез царевича из Углича.
По сумме обстоятельств напрашивается вывод, что в Угличе жил вовсе не царевич, а его двойник.
Могло такое быть? Очень даже вероятно! Ведь главным недоброжелателем царевича был царь Федор Иванович, сославший младшего братика в Углич и приказавший исключить его имя из молебнов «за здравие».
Государь – это не конюший Годунов или князь Шуйский, ему строить заговоры не требуется. Он простым росчерком пера мог постричь братика в монахи или сослать туда, откуда гарантированно нет возврата. Единственное спасение от «тирании монарха» в подобных обстоятельствах – это спрятать ребенка, вывезти в безопасное, недоступное для «власти» место. Похоже, именно так Нагие и поступили.
Однако 15 мая 1591 года в Угличе случился некий «форсмажор», поставивший авантюру на грань провала – и братьям пришлось лихорадочно заметать следы и убирать свидетелей.
Получилось несколько коряво, но своей цели они добились. Настоящего сына Ивана Грозного искать никто не стал.
Был ли явившийся к Адаму Вишневецкому паренек истинным царевичем Дмитрием?
Лучше всего доказательства подлинности сына Ивана Грозного сформулировал продажный до мозга костей и насквозь циничный французский наемник Яков Маржерет, успевший и повоевать с царевичем Дмитрием, и побывать его телохранителем. Француз опирается на два неоспоримых постулата:
1) Только абсолютно уверенный в своем происхождении человек, обладающий безупречными доказательствами своих прав и родовитости, способен вторгнуться в страну, управляемую своим врагом, не имея ни армии, ни чьей-либо заметной поддержки.
2) Только абсолютно уверенный в своем происхождении человек станет спокойно встречаться со многими своими родственниками, знающими царевича с детства, и десятками слуг, видевшими царевича ребенком.
На самом деле, природа словно специально позаботилась о приметной внешности младшего сына Ивана Грозного: низкорослый, рыжий, с двумя большущими бородавками на лице и руками разной длины. Трудно ошибиться! Как раз поэтому Дмитрия Ивановича всегда и везде уверенно узнавали – даже спустя много лет после короткой встречи или взгляда издалека.
Царевич Дмитрий вступил на территорию России всего лишь с несколькими сотнями казаков, не смог выиграть ни единого сражения, не захватил ни единого города. Все успехи, им достигнутые, сводятся только к одному обстоятельству: надежным доказательствам его происхождения!
Приведем один конкретный пример.
В 1605 году боярин Басманов получил приказ о своем подчинении князю Телятевскому.
«И как тое роспись прочли бояре и воеводы, и Петр Басманов, падчи на стол, плакал, с час лежа на столе, а встав с стола, являл и бил челом бояром и воеводам всем: «Отец, государи мои, Федор Олексеевич точма был двожды болыни деда князь Ондреева, а царь и великий князь Борис Федорович всеа Русии как меня пожаловал за мою службу, а ныне Семен Годунов выдает меня зятю своему в холопи, князю Ондрею Телятевскому; и я не хочу жив быти, смерть приму, а тово позору не могу терпети» («Разрядная книга»).
Замятня Сабуров поступил спокойнее, но вместе с тем весьма решительно: он просто отказался от службы, отослав обратно присланные списки:
«По ся места я, Замятия, был больши князя Ондрея Телятевсково, а ныне меня написал Семен Годунов меньши зятя своево, князя Ондрея Телятевсково».
Спустя полмесяца оба воеводы спокойно и уверенно присягнут на верность царевичу Дмитрию, а еще через год Петр Басманов пожертвует ради него своей жизнью.
Кто-нибудь способен поверить, чтобы боярин, с которым случилась истерика из-за подчинения недостаточно знатному князю, согласился на службу беглому расстриге?!
А теперь эту историю нужно умножить примерно на двадцать тысяч случаев – по числу служилых людей, бояр, знатных князей, твердо убежденных в том, что приметный молодой человек превосходит их знатностью. В этом не усомнились даже Мстиславские, Салтыковы, Пожарские, Сицкие, Троекуровы… – никто!
Похоже, предъявленные сыном Ивана Грозного доказательства своего происхождения и вправду оказались безупречными. В них усомнились всего лишь считаные люди – несколько сотен на всю страну.
Если доказательствам подлинности Дмитрия Ивановича поверили тысячи насмерть грызущихся за свои места князей и бояр, то почему в них должны сомневаться мы?
Тем же, кому мало вышеизложенных свидетельств, рекомендую ознакомиться с работой Костомарова «Кем был Лжедмитрий?», в которой еще 150 лет назад все детали вопроса о достоверности сына Ивана Грозного были рассмотрены в мельчайших подробностях.
Единственным сомнительным местом в биографии царя Дмитрия Ивановича стала его смерть. Как рассказывают свидетели, после его убийства в Кремле в мае 1605 года:
1) Тело убитого государя было предоставлено для опознания с маской на лице.
Кто проводит опознание, закрывая лицо человека маской?!
2) Инокиня Марфа (мать царя) не опознала в убитом своего сына.
Публично! Никаких тайных откровений!
3) Приметы убитого (волосы, ногти) не сошлись с приметами царя.
4) Тело убитого человека сожгли, исключив возможность любых проверок на соответствие с приметами подлинного государя.
5) Убийца зачем-то затеял канонизацию двойника убитого.
Кстати, нашим современникам, уверенным в религиозности и суеверности людей XVI–XVII веков, стоит подробнее ознакомиться с процессом канонизации Дмитрия Угличского. Обретение гроба с помощью магии, свежее тело в могиле после пятнадцати лет тления, долгий медицинский конвейер с эффективностью до полутора десятков исцеленных в сутки…
Святотатство на святотатстве, ересь на глумлении – и ничего, никто из священников или бояр даже глазом не моргнул. Хотя под конец в это представление перестали верить даже дети. Вот как описал происходящее Конрад Буссов, автор «Московской хроники»:
«Шуйский подкупил несколько здоровых людей, которые должны были прикинуться больными. Одному велели на четвереньках ползти к телу св. Димитрия, другого повели туда под видом слепца, хотя у него были здоровые глаза и хорошее зрение. Они должны были молить Димитрия об исцелении. Оба, конечно, выздоровели, параличный встал и пошел, слепой прозрел, и они сказали, что им помог св. Димитрий… Когда это кривляние привело к тому, что даже дети стали замечать, что это только чистый обман и подлог, Шуйский приказал закрыть церковь и никого больше в нее не пускать, объявив, что слишком много людей беспокоило св. Димитрия».
Еще более красочные воспоминания оставил очевидец «чуда», голландец Иссак Масса, автор «Истории московских смут»:
«Я не думаю, чтобы в это время в Москве был хотя один колокол, который бы не гудел, ибо люди были оглушены звоном, и едва только поставили мощи в собор, как стали свершаться над некоторыми чудесные исцеления: слепые прозревали, калеки начали ходить, немые говорить, глухие слышать, и едва только совершалось над кем-либо чудо, принимались звонить во все колокола и петь «gaudeamus»… Я часто из усердия к вере говаривал им, чтобы они взяли слепых, сидящих и просящих милостыню у дверей нашего и других домов, или хромых и калек, сидящих на всех углах улицы, и отвели в церковь, дабы они прозрели, стали ходить и слышать, но мне возражали, что эти люди не тверды в своей вере… Плутовство было осязательно, ибо негодяи, получавшие видимое исцеление, были для того подкуплены, чтобы клятвами доказывать свое исцеление, и они портили себе глаза каким-то веществом, также представлялись хромоногими, и другие подобные плутни и большая часть этих молодчиков была незнакома в Москве и собирались из чужих мест».
«Таким образом [заговорщики] искореняли в народе веру в то, что Димитрий все еще жив» – соглашаются оба.
Впрочем, будем честными – нашлись и те, кто отказался участвовать в позорном представлении. Патриарх Иов, вытащенный ради такого случая из ссылки, никакого «царевича Дмитрия» не увидел и вознес молитву исключительно «целбоносным ракам», в которых лежало неведомое тело. Весьма храбрый поступок в Кремле, в котором еще не отмыли с полов кровь противников случившегося заговора…
В тождестве Дмитрия «первого» и «второго» ни у кого из серьезных историков нет ни единого сомнения.
1) Дмитрий «второй» был опознан семьей Мнишек, в замке которых проходил лечение.
2) Дмитрий «второй» был опознан князем Адамом Вишневецким, каковой даже поступил к Дмитрию на службу конюшим.
Причем объяснить этот факт любым иным образом, кроме как тождеством обоих Дмитриев и уверенности знатнейшего из магнатов в царском звании «второго» Дмитрия невозможно, ибо от одного подозрения в том, что князь Адам служит «шклоковскому еврею» – каковым называли уцелевшего царя многие пропагандисты, – все предки князей Вишневецких должны были из-за несмываемого позора выкопаться из могил, пойти и утопиться, а все потомки – повеситься прямо в колыбели.
Но вот служба конюшим (высший дворцовый пост) правителю великой державы – это, наоборот, хороший плюс в карму всем потомкам, повод для гордости.
Князей Вишневецких, богатейших и знатнейших людей современности, соблазнить деньгами, посулами о земельных приобретениях или чем-то другим «Лжедмитрий II» не мог. Никак. Не существует такой платы, которая стоила бы позора этого древнего рода! Зато сын Ивана Грозного легко мог соблазнить их высокой честью службы себе. Но для этого нужно быть истинным сыном Ивана Грозного.
3) Дмитрий «второй» был опознан всеми соратниками по первому походу.
4) Дмитрий «второй» был опознан жителями всех городов, через которые проходил во время первого похода.
Важная деталь. Во время первого похода Дмитрий не посетил город Стародуб – и его жители царя не узнали! Зато во всех прочих городах и весях он был опознан сразу и без сомнений. При внешности сына Ивана Грозного трудно обознаться.
5) Дмитрий был опознан своей женой и ее отцом.
6) Он был опознан боярами Москвы, большинство которых вернулось к нему на службу.
7) Он был опознан представителями земель, каковые после этого перешли под его юрисдикцию.
8) Он был опознан даже представителями римского папы! Сохранилась отписка кардинала Боргезе папскому нунцию по поводу отношения сына Ивана Грозного к католической церкви: «Начинаем верить, что Димитрий жив, но так как он окружен еретиками, то нет надежды, чтоб он продолжал оставаться при прежнем намерении; король польский благоразумно замечает, что нельзя полагаться на него во второй раз».
Грубо говоря, почти сразу по возвращении Дмитрий «второй» был уверенно и без тени сомнения опознан практически всеми, кто знал Дмитрия «первого» – за исключением кучки заговорщиков, совершивших на него покушение, и интервентов, ведущих против России захватническую войну. Добавить к этому пакету доказательств можно только его письма, каковые у «первого» и «второго» – неразличимы.
Дмитрий «второй» был всеми признанным государем всея Руси, сыном Ивана Грозного, возведенным на царствие еще летом 1605 года! Это неоспоримый факт. И увы – он оказался вынужден бороться с опасной крамолой, поддержанной внешними врагами России.
И опять самым таинственным моментом в биографии вернувшегося Дмитрия стала его «смерть». Это отдельная история, достойная пера поэта!
Разумеется, можно поверить в то, что сын хана Ураз-Мухаммеда сообщил царю о папиной измене – такое бывает, своих отцов чтят далеко не все знатные дети. Можно поверить в то, что после этого царь не стал отдавать предателя в Разбойный приказ или просто палачу, а заманил в кусты и самолично там зарезал – мало ли какая вожжа попала всесильному монарху под мантию? Можно поверить в то, что царский телохранитель громко объявил о желании убить государя – и отделался всего лишь домашним арестом. Сын Ивана Грозного вообще был очень добрым мальчиком. Можно поверить в то, что после этого обещания Петр Урусов остался личным царским телохранителем – ну, случился с правителем приступ суицидального сумасшествия, почему нет? Можно поверить, что во внезапном приступе гнева татарин безнаказанно застрелил правителя всея Руси, разрубил ему голову и отсек руку.
Невозможно поверить только в то, чтобы после этого преступления нигде не осталось мертвого тела!
Между тем – тело царя Дмитрия бесследно исчезло. Могилы Дмитрия Ивановича нет ни в Калуге, ни в окрестностях, ни в документах, ни даже в памяти народной.
Законный государь всея Руси просто испарился!
Причем сделал это – невероятно вовремя для своей державы.
Чтобы разгадать тайну исчезновения Дмитрия, нам нужно прежде всего вспомнить о его «команде» – его свите, его правительстве, его воеводах, а также оценить характер царя и мотивацию его поступков.
Давайте озвучим просто и линейно события Смутного времени.
Итак, по возвращении в Россию законного царя опознает большинство знатных людей и государевых чиновников, каковые возвращаются к нему на службу, формируя в Тушине органы госуправления. Главой этого правительства стал знатный боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. В России из крупных центров князя Шуйского признают только Смоленск, Рязань, Нижний Новгород и Казань. Де-факто всей страной правит царь Дмитрий Иванович, ведя затяжную осаду кучки московских изменников, каковых даже их покровители не считали законной властью. Так, польский король Сигизмунд в направляемых к Василию Шуйскому грамотах именовал того «князем», а не «царем». При попытке так обратиться к сыну Ивана Грозного – польское посольство было тут же отправлено обратно домой «учить родословные».
И тем не менее в 1610 году начинается внешняя интервенция в защиту обреченных московских заговорщиков. Правительству становится ясно, что полагаться на польских наемников, каковых ранее сын Ивана Грозного использовал в качестве основного «пушечного мяса» – больше нельзя. Руководство страной перемещается в Калугу, где и переформирует армию, сводя роль наемников к минимуму. Тем временем интервенты, прикрываясь именем заговорщиков, захватывают весь северо-запад государства и занимают саму Москву. И одновременно с этим – многие районы России ведут войну против законного царя, препятствуя его борьбе с внешним врагом!
В конце 1610 года, после перестройки армии и правительства, внезапно исчезает царь Дмитрий, но его армия и правительство никуда не пропадают. Князь Дмитрий Трубецкой, оставшийся руководить царским двором сына Ивана Грозного, идет к Москве и берет ее в осаду, лишая польско-московское правительство возможности «править страной».
Весной 1611 года к Трубецкому присоединяется «первое ополчение». Общими усилиями три армии берут Москву штурмом и загоняют интервентов вместе с шуйским правительством в цитадель – в Кремль и Китай-город.
Однако вскоре «первое ополчение» распадается и уходит. Князь Дмитрий Трубецкой разводит руками и продолжает осаду.
Лето 1611-го – князь Дмитрий Трубецкой продолжает осаду.
Осень 1611-го – князь Дмитрий Трубецкой продолжает осаду.
Зима – князь Дмитрий Трубецкой продолжает осаду.
Весна 1612-го – князь Дмитрий Трубецкой продолжает осаду.
Лето 1612-го – к Трубецкому подходит ополчение Минина и Пожарского и помогает ему отразить нападение гетмана Ходкевича.
22 октября 1612 года – князь Дмитрий Трубецкой штурмом берет Китай-город.
После этого штурма поляки и заговорщики наконец-то сдались, а князь еще полгода управляет страной, пока 11 июля не передает ее в руки новоизбранного царя Михаила Федоровича.
Два года!!!
Два года князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой в гордом одиночестве вел войну против польских интервентов, держал в осаде их передовой отряд и правил государством! Никуда не сбежал, ничего не украл, никем себя не провозгласил. Просто выполнял свой долг велением чести и совести.
Вот такие люди составляли правительство царя, называемого «Лжедмитрием II»!
В январе 1613 года Земский собор «за многие службы и за радение, и за промысл, и за дородство, и за храбрство, и за правду, и за кровь» даровал Дмитрию Трубецкому вотчину Важскую волость с городом Шенкурском, царский дворец в Кремле близ Никольской башни (бывший двор Годуновых), а также титул «Спасителя Отечества».
Сиречь – все вышесказанное является официальным мнением Всероссийского Земского собора 1613 года, а вовсе не личным авторским вымыслом.
Для сравнения: князь Пожарский в награду за победу получил вотчины с поместьями общей площадью 1250 десятин и повышение по службе до чина «боярина», а Минин – и вовсе ничего (но получил чин думного дворянина с окладом в 200 рублей от царя Михаила Федоровича после восшествия того на престол).
Люди, которые изучают русскую историю по современным учебникам и по современным кинофильмам, всегда и неизменно задают один и тот же вопрос: «Почему Козьма Минин и Дмитрий Пожарский не были возвеличены, прославлены и богато награждены после своей победы и спасения России?»
Да вот именно поэтому!
Участники тогдашних событий отлично знали, кто именно победил поляков и кому именно они обязаны своей свободой. Минин и Пожарский приняли участие в завершающих месяцах осады Москвы и в битве против гетмана Ходкевича – за что им низкий поклон и благодарность. Однако в войне против польских интервентов победили вовсе не они! Победил князь Дмитрий Трубецкой – воевода «Лжедмитрия II», во главе армии «Лжедмитрия II» и с помощью правительства «Лжедмитрия II».
До тех пор, пока были живы очевидцы Смутного времени, их дети и их внуки – люди это помнили. Потом память стала рассеиваться.
Когда в честь двухсотлетия победы князя Дмитрия Трубецкого над поляками возле храма Василия Блаженного «благодарные потомки» установили памятник, князя Дмитрия Трубецкого на нем не оказалось.
Такой уж она является в реальности – «благодарность потомков»…
Однако вернемся в осень 1610 года.
В стране сложилась катастрофическая ситуация. Московское правительство князя Шуйского проводит политику на расчленение русского государства, ликвидацию его независимости и уничтожение русского населения. «Выборгский трактат» 1609 года отдал весь северо-запад страны во власть шведской короны – в обмен на войска, которые требовались заговорщикам для войны с собственным народом. Присяга «Семибоярщины» королю Владиславу лишила Россию независимости – опять же в обмен на помощь для борьбы с «местным населением».
В этот тревожный период все патриотически настроенные силы, настоящие государственники, сплотились вокруг царя Дмитрия Ивановича. Однако оголтелая пропаганда московских заговорщиков, шведских и польских завоевателей называла виновником всех бед именно патриотическое, национально ориентированное правительство сына Ивана Грозного. Любые попытки спасти государство преподносились как желание «Вора» захватить трон. Главного противника польской агрессии клеймили, как польского ставленника. В результате в России творились уже совершенно безумные события. Новгородские войска совместно со шведскими интервентами пытались подавить борьбу псковичей за свою свободу; москвичи вместе с польскими интервентами громили Тулу и Серпухов; рязанцы истребляли царские отряды, освобождающие Стародуб и Чернигов от польских оккупантов…
И в этот момент, на удивление вовремя, из пропагандистской машины завоевателей внезапно оказался выдернут самый важный элемент: «Лжедмитрий» исчез!
Утратив главный жупел войны, люди остановились, осмотрелись – и у народа наконец-то наступило ужасающее отрезвление. «В Новгороде – шведы, в Москве – поляки, а мы зачем-то режем друг друга на потеху нехристей! Зачем, почему и как же это так получается?!» – спросили себя они.
В результате князь Трубецкой смог спокойно пройти к Москве и осадить ее, не опасаясь удара в спину. «Лжедмитрий» исчез – и Прокопий Ляпунов больше не мог объяснить рязанцам, с какой стати они вдруг должны идти убивать калужцев? Ведь никакого «Вора» в Калуге больше нет! Рязанцы предпочли выступить против поляков на стороне Трубецкого, что оказалось для Прокопия Ляпунова смертным приговором.
В результате, когда князь Пожарский сел в Ярославле и затеял разговор о необходимости созвать Земский собор, сформировать правительство, избрать царя (угадайте – кого?) и уж потом идти освобождать Русь православную от иноземцев – «земли» резонно ответили: «Коли ты такой патриот, отчего языком в Ярославле треплешь, а не Трубецкому в войне помогаешь?» И «второму ополчению» пришлось идти на Москву.
Исчезновение «Лжедмитрия» стало невероятно грамотным и очень точным политическим ходом патриотического правительства. Нет «Вора» – нет повода к гражданской войне. Остается только один враг – внешний.
Остается понять: мог ли согласиться сын Ивана Грозного на такое самопожертвование?
Думается, что да. Дмитрий с самого начала был достаточно наивным идеалистом, милующим врагов, дарующим свободы, планирующим университеты, отменяющим подати. Одно его обещание лично принимать со ступеней дворца жалобы от любых людей чего стоит! По средам и субботам…
Любящий Россию мальчик, перечитавшийся красивых книг и выступающий «за все хорошее против всего плохого». Реальный мир оказался к нему суров, однако Дмитрий все же смог собрать вокруг себя реальных патриотов, готовых на жертвы во имя отчей Державы.
Думается, что руководитель, в команде которого работают люди, подобные князю Трубецкому, не может оказаться ничтожным самовлюбленным эгоистом. Он тоже должен быть самоотверженным патриотом. И когда стало ясно, что для блага страны нужна «сакральная жертва», Дмитрий просто исчез.
Единственным, кто совершенно точно должен был быть против, так это Мария Мнишек. Ведь с исчезновением мужа она мгновенно теряла любые надежды вернуться на престол!
Остается предположить, что в этот период у царя и царицы что-то «разладилось». Общая убежденность историков в наличии ее любовной связи с атаманом Заруцким подсказывает, что именно.
Вероятно, Дмитрий узнал про измену.
А он был идеалистом – такие обманов не прощают.
«Третий Дмитрий», по версии энциклопедий, был то ли «вор Сидорка», то ли московский дьякон Матвей «из церкви за Яузой».
Эта версия смотрится очень красиво, пока не начинаешь приглядываться к деталям.
Подробности состоят в том, что «провозгласил» себя царем «вор Сидорка» не где-то в тихой лесной Костроме или заволочном Шенкурске, где можно было бы срубить с наивных обывателей денежек и поваляться на мягких перинах, а в осажденном шведами Ивангороде. Причем после «провозглашения» он взял в руки копье, сел на коня и вместе со своими казаками (у «вора Сидорки» были свои казаки!) атаковал шведов, снял осаду Ивангорода, а затем стал зачищать от оккупации окрестные земли, причем был ранен в боях.
Насколько я помню, в анналах истории есть только два случая подобного самозванства. Это Жанна д'Арк и «вор Сидорка!»
А если серьезно, то у всех «Лжедмитриев» имелась просто уникальная способность мгновенно собирать вокруг себя патриотов родной земли на борьбу с захватчиками!
«Третий Дмитрий» не оказал заметного влияния на ход исторических событий и интересен прежде всего тремя важными деталями «самозванства».
1) Он исчез по той же схеме, что и «второй» Дмитрий. «Поехали в лес, да вдруг сильно на него озлились, порубали на мелкие куски и утопили их в болоте» (легенды о встрече с поляками Лисовского – это уже вторичная мифология)
2) Он был уверенно опознан всеми главными героями событий. Причем совершенно бескорыстно: какой прок атаману Заруцкому от покровительства провинциального попика? Или главе русского земства (правительства) князю Трубецкому?
3) Он исчез сразу после того, как во Пскове появились послания Минина и Пожарского с призывом не верить «ни Маринке с сыном, ни тому вору, что стоит под Псковом» и угрозами шведско-нижегородских карательных мер. То есть – из-за риска возобновления «Смутного времени».
Стремительность, с которой правительство Трубецкого и его армия, атаман Заруцкий и Мария Мнишек согласились признать псковского Дмитрия своим царем, косвенно подтверждает версию о добровольном уходе сына Ивана Грозного с политической арены. Все участники событий отлично знали, что Дмитрий Иванович жив, и когда он открылся, были готовы вернуть ему место руководителя страны.
Но – не сложилось. Царь всея Руси рисковать возобновлением смуты не захотел. И исчез уже окончательно.
Разумеется, всем вышеизложенным фактам и аргументам можно найти свои возражения или уточнения, однако в любом случае попытка описать события Смутного времени исходя из гипотезы о череде многих самозванцев выходит за пределы человеческой возможности.
Нужно прописывать, откуда появился каждый из «Дмитриев»; нужно внятно и правдиво объяснить, почему всех прочих самозванцев всегда и неизменно топили, вешали или просто гнали взашей – и только конкретно этих троих слушали, признавали и отдавали им свои жизни; нужно разъяснить, каким образом могла сойти с ума целая держава, почему лишились обычной рассудительности миллионы людей, отдавая свои налоги и судьбы неведомо кому; как десятки тысяч дворян сразу двух государств, испокон веков пекущиеся о своей чести, вдруг обратились в лживых уродов, плюющих на могилы своих предков и судьбы потомков; почему родовитые семьи вдруг стали целыми кланами отрекаться от своих родных и признавать главенство иноземных чужаков…
Это просто ужас какой-то!
В то же время версия с реальным царевичем мгновенно делает повествование простым, текучим и логичным, без единой нестыковки. Все люди любых званий в этом случае ведут себя вполне естественно, разумно и взвешенно – точно так, как и положено вести себя нормальному, умственно полноценному человеку при встрече с сыном всеми любимого и уже полулегендарного царя. Но главное – сразу становится понятно, почему именно эти «три Дмитрия» стали признаны всеми в России. Ведь больше никогда в истории ни до, ни после них ничего подобного не случалось!
В общем, говоря словами историка Костомарова: «Царевича Дмитрия куда проще было спасти, нежели придумать»… («Кто был первый Лжедмитрий». СПб., 1864. Дозволено цензурой.)