Ночь для тебя – словно три ночи,

А небеса – железный саван[88].

Костелицый стоял и критически смотрел на меня, сидящего на кушетке, задыхающегося в полном изнеможении. Держа в руке чашу, он осматривал изменившую свою форму золотую ножку. Она согнулась под нажимом моих безумных пальцев в ту минуту, когда я испил из нее.

– Необычайно силен, даже для человека в твоем состоянии, – глубокомысленно заметил он. – Пожалуй, даже Хассим не сумел бы составить тебе ровню. Ты уже готов получить указания?

Я молча кивнул. Адский эликсир уже струился по моим венам, вновь давая силы, что успели меня покинуть. Я задумался, как долго человек способен прожить так, как жил я, постоянно выгорая и затем искусственно возобновляясь.

– Тебе дадут маскировку, и ты отправишься в усадьбу Френтона. Никто не подозревает, что против сэра Холдреда что-то замышляется, поэтому проникнуть в его владения и затем в его дом тебе будет сравнительно легко. Маскировку – а она у тебя будет уникального рода – ты не должен надевать, пока не окажешься на территории усадьбы. Затем проберешься в комнату сэра Холдреда и убьешь его, сломав шею голыми руками – это особенно важно… – Голос продолжал бубнить, отдавая леденящие кровь указания – пугающе спокойным и уверенным тоном. От этого по моему лбу стекал холодный пот. – Когда будешь покидать усадьбу, позаботься о том, чтобы оставить на каком-нибудь видном месте отпечаток пальца. Где-то неподалеку будет ждать автомобиль – он привезет тебя сюда, и тогда ты первым же делом снимешь маскировку. В случае дальнейших осложнений в моем распоряжении найдется множество людей, которые будут готовы поклясться, что ты провел в Храме Грез всю ночь, ни разу его не покинув. Но тебя никто не должен видеть! Будь осторожен и исполни задание как следует – не то сам знаешь, что с тобой случится.

В опиумный дом я больше не вернулся – меня провели по извилистым коридорам, завешанным тяжелыми гобеленами, в небольшую комнату, где не было ничего, кроме восточного дивана. Хассим дал мне понять, что там мне надлежало оставаться до тех пор, пока меня не заберут оттуда в начале вечера, и с этим вышел из комнаты. Дверь была затворена, но я даже не пытался выяснить, заперта ли она. Костелицый хозяин удерживал меня в более крепких оковах, чем всякие замки и засовы.

Сидя на диване в этой странной комнате, обстановкой походившей на покои гаремной жены, я спокойно осознал свое положение. Во мне еще оставалось какое-то мужество – больше, чем думал этот дьявол, – а вместе с ним – черное отчаяние и безысходность. Я избрал и определил для себя единственный путь.

Вдруг дверь мягко отворилась. Инстинкт подсказал мне, кого ожидать, – и я не ошибся. Передо мной стояла Зулейха – как великолепное видение, дразнившее меня, видение, от которого мое отчаяние становилось лишь чернее, но все же волновавшее меня, вызывая безумное желание и беспричинную радость.

Она принесла поднос с едой, который поставила передо мной, после чего села на диван сама, обратив ко мне взгляд своих больших глаз. Она была как цветок в змеином логове, и красота ее глаз пронзила мое сердце.

– Стивен, – прошептала Зулейха, вызвав во мне трепет от того, что она произнесла мое имя впервые.

Вдруг ее ясные глаза заблестели от слез, и она положила ладонь мне на предплечье. Я сжал ее обеими своими грубыми руками.

– Они отправляют тебя на страшное и ненавистное тебе задание! – воскликнула она, запинаясь.

– Ага, – почти усмехнулся я. – Но я еще обведу их вокруг пальца! Скажи мне, Зулейха, что все это значит?

– Всего я не знаю, – нерешительно проговорила она. – Твоя участь – полностью моя вина, но я… я надеялась… Стивен, я наблюдала за тобой несколько месяцев – каждый раз, когда ты приходил к Юн Шату. Ты меня не замечал, но я тебя видела, и я видела в тебе не сломленного наркомана, как могло показаться по твоей оборванной одежде, но раненую душу, в которой едва теплились остатки жизни. И мне было от всего сердца жаль тебя. А потом, в день, когда Хассим обошелся с тобой так жестоко… – слезы вновь возникли в ее глазах. – Я не смогла этого вынести, зная, как сильно ты страдал от жажды гашиша. И я заплатила Юн Шату, пошла к Хозяину… и я… я… о, ты возненавидишь меня за это! – всхлипнула она.

– Нет, нет… никогда!

– Я сказала ему, что ты сможешь быть ему полезным, и стала умолять, чтобы он приказал Юн Шату дать тебе то, в чем ты так нуждался. Он уже и так тебя приметил, ведь у него особый глаз на рабов, и весь мир для него – все равно что невольничий рынок! Вот он и приказал Юн Шату сделать так, как я просила. Теперь же я понимаю, что лучше было бы, если бы я оставила тебя в том состоянии, в каком ты был, мой друг.

– Нет! Нет! – воскликнул я. – Ведь после я пережил несколько дней восстановления, пусть даже оно оказалось ложным! Я стоял перед тобою как мужчина, а это оправдывает все прочее!

И все, что я к ней чувствовал, должно быть, отразилось в моих глазах, ибо она опустила взгляд и покраснела. Не спрашивайте меня, как в человеке рождается любовь, но я знал одно: я любил Зулейху, любил эту загадочную восточную девушку еще с того момента, как впервые ее повстречал – и каким-то образом я почувствовал, что она, до некоторой степени, отвечала взаимностью. С этим пониманием тот путь, что я себе выбрал, стал еще чернее и суровее. И хотя настоящая любовь должна придавать человеку сил, я лишь больше тревожился от того, что мне надлежало совершить.

– Зулейха, – проговорил я торопливо, – наше время уходит, но я должен еще кое-что узнать. Скажи мне, кто ты и почему остаешься в этом царстве Аида?

– Меня зовут Зулейха, и это все, что мне известно. По крови я черкешенка. Когда я была совсем маленькой, меня во время набега захватили в плен турки, и я выросла в Стамбуле. Там я жила в гареме, и пока я еще была слишком юна для замужества, мой хозяин подарил меня… Ему.

– А кто он… этот человек с костяным лицом?

– Он – Катулос Египетский… Это все, что мне известно. Он мой Хозяин.

– Египетский? Тогда что же он делает в Лондоне? К чему все эти загадки?

Она нервно сплела пальцы.

– Стивен, прошу, говори тише, здесь всегда кто-то подслушивает. Я не знаю ни кто такой Хозяин, ни зачем он здесь, ни почему все это делает. Клянусь Аллахом! Если бы я знала, то сказала бы тебе. Иногда сюда заходят приличного вида люди, в комнату, где Хозяин ведет их прием, – не там, где его видел ты, – и он заставляет меня перед ними танцевать и затем немножко заигрывать. И я всегда должна делать в точности то, что они мне говорят. Так мне велели везде – в Турции, на Варварском берегу[89], в Египте, Франции и Англии. Хозяин научил меня французскому и английскому, самолично дал мне немало знаний. Он величайший чародей во всем мире, знает древнюю магию и всё-всё-всё.

– Зулейха, – сказал я, – мой путь скоро будет окончен, но позволь мне вызволить тебя! Пойдем со мной, и клянусь, я спасу тебя от этого дьявола!

Она вздрогнула, прикрыв лицо.

– Нет, нет, я не могу!

– Зулейха, – мягко проговорил я, – что тебя здесь удерживает – ребенок… или тоже наркотик?

– Нет, нет! – чуть не плача, отозвалась она. – Я не знаю… не знаю… но я не могу… я никогда не смогу сбежать от него!

Какое-то время я сидел молча, смятенный, а затем спросил:

– Зулейха, где мы сейчас находимся?

– Это здание – заброшенный амбар в глубине Храма Грез.

– Так я и думал. А что в сундуках, которые стоят в туннеле?

– Не знаю. – Тут она вдруг тихо зарыдала. – Ты тоже невольник, как и я… ты, такой сильный и добрый… о, Стивен, мне этого не вынести!

Я улыбнулся.

– Наклонись ко мне поближе, Зулейха, и я расскажу тебе, как собираюсь провести этого Катулоса.

Она с опаской покосилась на дверь.

– Только говори тихо. Я лягу в твои объятия, а ты притворись, будто ласкаешь меня, и тогда прошепчи это.

Она прильнула ко мне, и в этот час ужаса на расшитом драконами диване я впервые познал прелесть стройного тела Зулейхи, приютившегося у меня на руках… и ее мягкой щечки, прижавшейся к моей груди. Ее аромат проник в мои ноздри, волосы будоражили взгляд, и чувства вскружили мне голову. Затем я, спрятав губы в ее шелковых волосах, быстро прошептал:

– Я собираюсь предупредить сэра Холдреда Френтона… затем отыщу Джона Гордона и расскажу ему об этом притоне. Потом приведу сюда полицию, а ты смотри в оба и будь готова спрятаться от Него… до тех пор, пока мы не сумеем вырваться и убить или схватить его. Тогда-то ты и станешь свободна.

– Но как же ты? – выдохнула она, побледнев. – Тебе нужен эликсир, а он один…

– Я нашел способ побороть его, милая, – отозвался я.

Белая как мел, она все поняла – женская интуиция подсказала ей верный ответ:

– Ты хочешь себя погубить!

И насколько больно мне было видеть эти ее чувства, настолько же мучительно было чувствовать удовлетворение от того, что она испытывала их из-за меня. Ее руки обвили мою шею.

– Не нужно, Стивен! – взмолилась она. – Лучше уж жить, даже чем…

– Нет, только не такой ценой! Лучше уж со всем этим покончить, пока еще осталось хоть какое-то мужество.

Мгновение она безумными глазами смотрела на меня, а затем вдруг прижала свои красные губы к моим и, вскочив, выбежала из комнаты.

О, дивны, как же дивны бывают дела любви! Будто два терпящих бедствие корабля у берегов жизни, мы плыли, чтобы неизбежно встретиться, и хотя между нами не прозвучало ни единого слова о любви, мы понимали чувства друг друга. Несмотря на грязь и лохмотья, несмотря на наше рабство, мы понимали эти чувства и с самого начала любили друг друга так естественно, так чисто, словно это было определено еще с самого начала времен.

Для меня это было будто бы началом жизни – и ее концом, ведь стоило мне исполнить свое задание, прежде чем вновь испытать те муки, – и любовь, и жизнь, и красота, и муки сойдут на нет, развеянные фатальной пулей, что вопьется в мой гниющий мозг. Лучше сразу умереть, нежели…

Тут снова открылась дверь, и ко мне вошел Юссеф Али.

– Пора уходить, – быстро проговорил он. – Вставай и иди за мной.

Конечно, я совершенно не представлял, который сейчас час. В комнате, где я сидел, не было окон – и я никак не мог видеть, что происходило на улице. Комнаты тускло освещались свечами в кадильницах, свисавших с потолка. Когда я поднялся, тощий молодой мавр скосил на меня недобрый взгляд.

– Только между нами, – прошипел он. – Мы хоть и служим одному Хозяину, но это касается лишь нас двоих. Держись подальше от Зулейхи… Хозяин обещал ее мне, когда придет время империи.

Я сощурился, глянув в его хмурое, но красивое лицо, и меня захлестнула такая ненависть, какую я знавал лишь совсем редко. У меня стали непроизвольно сжиматься и разжиматься кулаки, и мавр, заметив это, отступил на шаг, держа руку на поясе.

– Не сейчас, у нас еще есть работа… может быть, позже. – И затем, с внезапным приливом ненависти, вскричал: – Свинья! Обезьяна! Когда Хозяин с тобой покончит, я всажу кинжал тебе в сердце!

Я мрачно рассмеялся.

– Поторопись, пустынная змея, не то я сам переломлю тебе хребет голыми руками!