Выйдя на крыльцо вместе со стариком-мексиканцем, Глэнтон оглянулся. Джоан все так же стояла посреди гостиной, по-детски прижав руки к груди, живым воплощением детского испуга и растерянности перед лицом непривычного мира насилия и ужаса.

– Не знаю, что там, у Брукмэна, за чертовщина, – быстро шепнул он Санчесу, – но будь начеку. Полоумный Джошуа впал в буйство. Сегодня он пытался убить меня, а потом устроил засаду – там, на холме над новой дорогой. Вероятно, задумал размозжить мне голову камнем и похитить Джоан. Если он сунет сюда нос, пока меня нет, пристрели его, как койота.

– Доверьтесь мне, сеньор!

Помрачнев, старый Санчес любовно погладил потертую рукоять старого однозарядного «кольта». Многие нашли свою смерть под этим черным дулом в бурные старые дни, когда Санчес скакал по прериям бок о бок с самим Панчо Вильей[65]. На Санчеса можно было положиться. Хлопнув его по плечу, Глэнтон прыгнул в кабину. Взревел мотор, и машина вновь понеслась к югу.

Дорога в лучах фар неслась навстречу, точно белая трещина, ползущая по черной стене. Глэнтон гнал машину, забыв о всякой осторожности, каждую минуту ожидая, что из темноты вдруг метнется к нему жуткая фигура маньяка. Нахмурившись, он коснулся рукояти заткнутого за пояс штанов пистолета.

Ехать под тем мрачным утесом не хотелось настолько, что Глэнтон снова свернул вбок, на темную, более длинную окольную дорогу, огибавшую холм с другой стороны.

Едва он сделал это, с дороги донесся рев другого, чужого двигателя. Сзади мелькнули отсветы фар. Кто-то еще несся по ночной дороге, направляясь на север, и миновал холм по прямой. Обогнув холм и вновь выехав на прямую дорогу, Глэнтон оглянулся и увидел габаритные огни, быстро уносившиеся вдаль. Охваченный смутным дурным предчувствием, он едва не поддался порыву развернуться и поскорее вернуться к себе на ранчо.

Но автомобиль, мчащийся на север – пусть даже в столь поздний час, – вовсе не обязательно означал что-то зловещее. Скорее всего, это какой-нибудь скотовод, живущий к северу от Глэнтона, возвращался домой из Скерлока, или заезжий коммивояжер, направляющийся в один из ковбойских городишек еще дальше к северу, рискнул свернуть с хайвея, чтобы срезать путь.

Наконец Глэнтон подъехал к дому Брукмэна. Света в окнах не было – только отсветы пламени в камине окрашивали стекла изнутри кровавым багрянцем, ничего не освещая, но лишь нагоняя страху. Вокруг не было слышно ни звука, кроме жалобных стонов ветра среди темных кустов можжевельника по бокам от дорожки к крыльцу. Но парадная дверь оказалась распахнутой настежь.

Держа пистолет наготове, Глэнтон осторожно заглянул внутрь. В камине мерцали кроваво-красные угли. Сухое, монотонное тиканье часов заставило нервно вздрогнуть.

– Джон! – окликнул он. – Джон Брукмэн!

Ответа не последовало, но откуда-то из темноты, из сумрака, казавшегося еще темнее в отсветах огня, донесся негромкий стон – исполненный муки, глухой, булькающий, точно вырвавшийся из залитого кровью горла. По полу мерно застучали капли чего-то густого, липкого…

Страх словно вцепился когтями в спину, и Глэнтон двинулся к тлеющему камину – инстинкт гнал его к единственному источнику света в комнате. Он обнаружил, что забыл, где стоял стол с керосиновой лампой на нем. Чтобы отыскать его, нужно было собраться с мыслями.

Глэнтон полез в карман за спичками, но тут же застыл на месте. Из мрака, едва различимая в отсветах углей, появилась черная рука и бросила что-то в камин. Сердце. Глэнтона замерло.

Крохотные красные язычки пламени ожили, взвились вверх, и сумрак отступил под натиском неверного света. Во тьме прямо перед Эмметом Глэнтоном проступило лицо – ухмыляющаяся рожа, похожая на резную маску, полную злобной жизни. Острые белые зубы блеснули в свете разгоревшегося пламени, совиные глаза, устремленные на Глэнтона, полыхнули алым огнем.

Сдавленно вскрикнув, Глэнтон вскинул пистолет и выстрелил прямо в это жуткое лицо. Промахнуться с такого расстояния он не мог. Лицо с оглушительным звоном исчезло, град мелких осколков осыпал Глэнтона, больно ужалив руку. А потом комната огласилась громким хохотом – тем самым, что слышался из телефонной трубки! Глэнтон не смог понять, откуда звучал этот смех, но внезапное озарение – так часто бывает с людьми в отчаянной ситуации – подсказало, каким образом его провели. Ахнув от внезапного ужаса, он быстро обернулся и выстрелил – в упор, едва не воткнув дуло пистолета в темную массу за спиной, в тело чудовища, подкравшегося сзади, пока он глазел на его отражение в зеркале!

Раздался хрип, что-то с хищным свистом рассекло воздух, разодрав рубашку на его груди. Монстр рухнул на пол и забился в предсмертных судорогах во мраке под ногами. Охваченный паникой, Глэнтон выстрелил еще, и еще. Судороги утихли, и враг замер без движения. В оглушительной тишине, последовавшей за грохотом выстрелов, слышалось лишь сухое тиканье часов, мерный стук капель об пол, да зловещий стон, вновь донесшийся из жуткого мрака.

Ладони сделались липкими от пота. Отыскав керосиновую лампу, Глэнтон зажег ее. Огонек за стеклом ярко вспыхнул, разогнав сумрак по углам, и Глэнтон со страхом взглянул на распростершееся перед камином тело. По крайней мере, это был человек – высокий, сильный мужчина, обнаженный по пояс, широкоплечий, с мощной грудью и могучими мускулистыми руками.

Из трех ран в огромном теле сочилась кровь. Человек был черным, однако не негром. Казалось, он сплошь – от выбритой головы до кончиков пальцев – покрыт какой-то краской. Пальцы одной из его рук венчало устрашающее оружие – стальные крючья, полые изнутри, изогнутые, бритвенно-острые, точно ужасные тигриные когти. Зубы, обнажившиеся в смертном оскале, были заточены, словно зубья пилы.

Тут Глэнтон заметил, что убитый выкрашен не целиком. В центре его груди белел круг не тронутой краской кожи, а внутри круга был изображен странный символ – черное безглазое лицо.

Два зеркала (одно – разбитое выстрелом), закрепленные под нужным углом на каминной полке и на стене, наглядно демонстрировали секрет трюка, с помощью которого незнакомец задумал обмануть Глэнтона. Все было проще простого – должно быть, он успел подготовиться, услышав шум подъехавшего автомобиля. Но что за извращенный разум породил этот дьявольский трюк?

Оттуда, где стоял Глэнтон, его собственного отражения в зеркале на каминной полке было не видно – только отражение черного человека за спиной и чуть сбоку, возникшее во мраке, будто призрак.

Все это множество мыслей промелькнуло в голове Глэнтона с быстротой молнии при взгляде на черного человека на полу. Затем он увидел кое-что еще. Он увидел старого Джона Брукмэна.

Старик, совершенно нагой, навзничь лежал на столе с широко – в форме Андреевского креста – распростертыми в стороны руками и ногами. Оба его запястья и обе лодыжки были прибиты к столешнице черными клиньями.

Его язык торчал изо рта наружу, пронзенный стальной спицей. На теле виднелась страшная кровоточащая рана: с груди старика был варварски содран клок кожи размером с мужскую ладонь. Увидев этот клок на столе рядом с ним, Глэнтон ахнул. На содранной коже красовался тот же нечистый символ, что и на груди мертвеца, лежавшего у камина. Кровь ручьями текла по столу и капала на пол.

Преодолевая тошноту, Глэнтон вынул спицу из языка Джона Брукмэна. Брукмэн поперхнулся, обильно сплюнул кровью и невнятно захрипел.

– Лежи смирно, Джон, – сказал Глэнтон. – Сейчас и клинья выдернем, вот только клещи найду…

– Не тронь! – пробулькал Брукмэн. Истерзанный язык отказывался повиноваться, и слов его было почти не разобрать. – Там зазубрины – ты мне руки оторвешь. Я умираю – главных следов их казни так просто не разглядишь. Так дай мне умереть без лишних мук. Прости – надо было предупредить, что он поджидает в темноте – но эта треклятая спица… Даже крикнуть не мог. Он услышал, как ты приехал, и приготовился… Зеркала… Их снасть всегда при них… Снасть для иллюзий… обмана… и убийства. Дай виски, быстрей! На той полке!

Огненная жидкость обожгла изуродованный язык так, что Брукмэн зажмурился, но голос его зазвучал тверже, а налитые кровью глаза заблестели.

– Я расскажу тебе все, – выпалил он. – Моя жизнь кончена… Так ты позаботься, чтоб им это с рук не сошло… Сотри их с лица земли! До этого момента я не нарушил клятву. Даже когда угроза смерти нависла надо мной, я думал, что смогу оставить их в дураках. Будь прокляты их черные души, я больше не стану хранить их тайну! Молчи, не спрашивай ни о чем – слушай!

Как ни странны истории, что срываются с уст умирающих с последними вздохами, не бывало среди них истории поразительнее той, что довелось услышать Эммету Глэнтону в залитой кровью гостиной, где скалилось у тлеющего камина черное лицо мертвеца, от распятого на столе, умирающего старика, чей изувеченный язык раскрывал перед ним мрачные тайны под стоны черного ветра за дребезжащими стеклами.

– В юности жил я совсем в другой стране, – с трудом говорил Джон Брукмэн, – и был полным дураком. По собственной глупости и влип в это дело – вступил в секту дьяволопоклонников, Черных Братьев Аримана. И не понимал, кто они такие на самом деле, с какими ужасами связала меня моя собственная ужасная клятва, пока не стало слишком поздно. Нет нужды рассказывать об их целях и задачах – их нечестивость выше всякого понимания. Но была в них одна черта, не свойственная большинству подобных сект. Они веровали искренне. Фанатично. Они поклонялись этому демону, Ариману, так же ревностно, как и их дикие предки. И приносили ему человеческие жертвы. Ежегодно, в эту самую ночь, между полуночью и рассветом, на горящий алтарь Аримана, Владыки Огня, кладут юную девушку. На раскаленном алтаре тело ее обращается в пепел, и выкрашенные в черное жрецы развеивают этот пепел по ветру.

Я стал одним из Черных Братьев. На груди моей выкололи несмываемый символ Аримана, символ Ночи – черное безглазое лицо. Но, в конце концов, я не смог вынести всей мерзости их ритуалов и бежал. Перебрался в Америку, сменил имя. Кое-кто из родных уже жил там – та ветвь нашей семьи, к которой принадлежит Джоан.

Прошло девятнадцать лет, и я решил, что Черные Братья забыли обо мне. Я не знал, что отделения этой секты есть и в Америке, в тех кварталах больших городов, что кишат иностранцами. А следовало бы знать, что они никогда не забывают ни о чем. И вот однажды я получил шифрованное письмо, разбившее все мои иллюзии вдребезги. Они не забыли обо мне, выследили, отыскали – и разузнали обо мне все. И, в наказание за измену, в этом году решили принести в жертву мою племянницу, Джоан.

Это само по себе было скверно, но в настоящий ужас меня привело другое. Я знал: жертвоприношению сопутствует еще один обычай. С незапамятных времен Черные Братья предают смерти мужчину, ближайшего родственника той, что избрана в жертву – отца, брата, мужа – ее «хозяина», согласно их ритуалу. Частью – из-за какого-то темного фаллического предрассудка, частью – из практических соображений: врага нужно уничтожить, ведь покровитель девушки наверняка будет искать мести.

Я понял: Джоан мне не спасти. Она была обречена. Но я мог спастись сам, переложив бремя ответственности за нее на чужие плечи. Поэтому я вызвал ее сюда и выдал за тебя замуж.

– Вот сволочь! – прошептал Глэнтон.

– Но это мне не помогло! – выдохнул Брукмэн. Его истерзанная голова мотнулась из стороны в сторону, взгляд остекленел, на мертвенно-бледных губах выступила кровавая пена. – Они явились вскоре после твоего отъезда. А я оказался настолько глуп, что впустил их и сказал, что больше не в ответе за ту, кого они избрали для жертвоприношения. Они только посмеялись – и принялись терзать меня. Я вырвался… бросился к телефону… но им было приказано убить меня, казнить брата-изменника. Они уехали, а один остался – позаботиться обо мне. Сам видишь, позаботился – лучше некуда!

Глэнтону тут же вспомнился большой автомобиль, пронесшийся на север.

– Куда… Куда они направились? – выговорил он внезапно пересохшими губами.

– К тебе на ранчо… За Джоан… Прежде, чем меня начали пытать… Я сказал им, где она.

– Старый осел! – завопил Глэнтон. – И ты только сейчас говоришь об этом?!

Но Брукмэн уже ничего не слышал. С его побагровевших губ брызнула пена, старик забился в конвульсиях, вырвав из столешницы один из окровавленных клиньев. Громкий предсмертный крик – и жизнь оставила старого Джона Брукмэна.