Маскат[36], как и многие другие порты, – пристанище разноплеменных бродяг с присущими их народам нравами и характерными чертами. Здесь турок ладит с греком и араб бранится с индусом. В дурманном воздухе базара слышны слова половины восточных языков. Поэтому когда я примостился у барной стойки, за которой хозяйничал скаливший зубы евроазиат, меня нисколько не удивил мелодичный звон китайского гонга, проникший сквозь праздный гомон улицы. В гулком звучании не было, конечно, ничего пугающего, но сидевший рядом крупный англичанин вздрогнул, выругался и пролил виски с содовой мне на рукав.

Он извинился, обложил себя за неуклюжесть крепкими словами, но смятения скрыть не сумел. Мой сосед не мог не вызвать интерес – как и любой из крепких здоровяков ростом за шесть футов, широкоплечих, узкобедрых, с мощными конечностями, прекрасных бойцов, загорелых, голубоглазых, с волосами в рыжину. Порода эта стара, как Европа, и облик мужчины пробуждал мысли о таких легендарных героях, как Хенгист[37], Херевард[38] и Кердик[39], бродягах и воинах исконного племени англосаксов.

Заметно было, что его тянет поговорить. Я представился, заказал нам выпивку и стал ждать. Поблагодарив, объект моего интереса что-то буркнул, залпом осушил стакан, и тут его словно прорвало:

– Вот вы гадаете, с чего вдруг такой пустяк тревожит взрослого человека? Да, тут не скроешь, треклятый гонг вогнал меня в дрожь. Дурак Йотай Лао опять притащил в приличный квартал свои мерзкие благовонные палочки и фигурки Будды, а ведь мусульмане-фанатики за полпенни готовы перерезать ему желтую глотку и утопить в заливе его постылый гонг. Рассказать, почему я ненавижу этот звук?

Зовут меня, – продолжил мой «англосакс», – Билл Кирби. Когда я был в Джибути, на берегу Аденского залива, мне встретился Джон Конрад. Тощий, остроглазый парень из Новой Англии, совсем молодой, но уже профессор. Такой же одержимый, как большинство его собратьев. Изучал жуков, и на восточное побережье Африки прибыл за каким-то особым их видом – точнее, за мечтой о нем, ведь найти чертовых тварей никак не удавалось. Едва малый заводил речь на любимую тему, он в такой раж входил, что только держись. Я бы, конечно, многого от него нахватался, но насекомые меня не занимают, а он сперва говорил и думал лишь о них…

Мы с ним сработались сразу. Он при деньгах и наметил цель, а я видал виды и легок на подъем. Мы затеяли небольшое, скромное, но достойное сафари и забрались в самую глушь Сомали. Вам будут заливать, что страна изучена досконально, но я докажу, что это полная брехня. То, что мы там нашли, ни одному белому даже не снилось.

Переход занял добрую часть месяца, а тот край, которого мы достигли, известен лишь редким исследователям. Вельд и заросли колючек сменились чем-то вроде джунглей, где живет, как оказалось, губастое, низколобое, клыкастое племя, совсем не похожее на сомалийцев. Мы заблудились там, и среди наших носильщиков и аскари[40] начались шепотки. Кто-то из местных сошелся с ними и такого порассказал, что двигаться дальше слуги боялись. Со мной и Конрадом они откровенничать бы не стали, но лагерной прислугой у нас был полукровка, звали его Селим, – вот ему я и велел разведать хоть что-то. Ночью он пришел ко мне в палатку. Лагерь наш был разбит на большой поляне и обнесен колючей бомой[41], потому что львы подняли в буше[42] дикий шум.

– Хозяин, – начал Селим на своем дурном английском, которым так гордился. – Их черный дружок, он пугать носильщиков и аскари, он сказать о плохом ю-ю. Говорить, есть могучий проклятие на стране, куда мы идем, и…

Он вдруг задохнулся, став пепельного цвета, а я вскинул голову. Из темноты, с дремучего юга, донесся тревожный шепот джунглей. Как будто бы слабый отголосок эха, но до странности отчетливый, мощный, чистый. Я вышел из палатки и увидел, что Конрад у костра выпрямился в струну, как чуткий охотничий пес.

– Слышал? – спросил он. – Что это было?

– Туземный барабан, – ответил я, хотя мы оба знали, что это ложь. Шорохи и болтовня возле костров стихли, словно все наши слуги внезапно скончались.

Больше мы той ночью ничего не слышали, но наутро оказалось, что нас бросили. Негры исчезли, а с ними и вся поклажа, до какой они дотянулись. Мы устроили военный совет – Конрад, Селим и я. Мулат дрожал от ужаса, но все же отчасти принадлежал к белым, и гордость удерживала его от бегства.

– Что теперь? – спросил я Конрада. – У нас есть оружие, и припасов, пожалуй, хватит, чтобы добраться до побережья.

– Слушай! – поднял он руку. Заросли кустарника вновь задрожали от тревожного шепота. – Идем дальше. Я не успокоюсь, пока не узнаю, откуда этот звук. В жизни ничего подобного не слышал.

– Да мы же сгинем в этих джунглях! – сказал я.

Он покачал головой:

– Слушай!

Похоже было на зов, который проникал в кровь. Он манил нас, как мелодия факира манит кобру. Настоящее безумие. Но я не стал спорить. Мы спрятали большую часть снаряжения и двинулись в путь. Ночами ставили колючую бому и не выходили наружу, пока рычание огромных кошек не смолкало. И чем дальше мы углублялись в дебри джунглей, тем отчетливее слышался зов. Низкий, густой, мелодичный звук. Он порождал странные сны; он вмещал в себя необъятное время. В его гуле звенела забытая слава древних эпох. Он вобрал в свой резонанс томление и тайну жизни, волшебную душу Востока. Я просыпался в ночи, слушал шепот отголосков эха и погружался в сны о минаретах, что тянутся к небу, о длинных рядах согнутых в поклоне людей, о смуглых богомольцах, о павлиньих тронах под пурпурными балдахинами и громовых колесницах из золота.

У Конрада наконец появился интерес к чему-то помимо его чертовых жуков. Говорил он немного, насекомых ловил без прежнего запала. Целыми днями словно бы к чему-то прислушивался, а когда по джунглям прокатывались певучие низкие ноты, Конрад делал стойку, как охотничий пес, который взял след, и у него появлялся странный для цивилизованного профессора взгляд. Ей-богу, забавно было следить, как первобытная древность пробирается в душу хладнокровного ученого и будит горячий ток жизни! Конрад нашел для себя кое-что свежее и необычное – то, что не могла объяснить его новомодная бесстрастная психология.

Мы поддались безумству поиска – таков удел белого человека: вечно-то нас любопытство заводит в ад. Однажды утром, едва забрезжил свет, наш лагерь был захвачен. Без боя. На нас навалились скопом и взяли числом. Подкрались, как видно, с разных сторон и окружили: я вдруг обнаружил, что лагерь полон людей причудливой внешности и к моему горлу приставлены полдюжины копий. Сдаваться без единого выстрела мне поперек сердца, но все было кончено, и я проклял себя за то, что потерял бдительность. Каждодневный дьявольский звон с юга не мог принести ничего хорошего.

Тех, кто напал, было не меньше сотни, и когда я стал их разглядывать, меня прошиб озноб. И не чернокожие, и не арабы. Поджарые, среднего роста, со смугловатой светло-желтой кожей, темноглазые, большеносые. Без бород, бритоголовые. Были они одеты в нечто вроде туник, подпоясаны широкими кожаными ремнями, обуты в сандалии. На головах имели несуразные на вид островерхие железные шлемы, которые лицо оставляли открытым, а сзади и по бокам спускались почти до плеч. У воинов были большие щиты почти квадратной формы, с металлической оковкой, и оружие – копья с узкими лезвиями, необычно сработанные луки со стрелами и короткие прямые мечи, каких я нигде не видел ни до, ни после.

Меня и Конрада связали по рукам и ногам, а Селима убили на месте – он лягался и вопил, но его все равно зарезали, как свинью. Тошнотворное зрелище – Конраду стало дурно, да и я наверняка не избежал бледности. Затем пленители обступили нас и копьями принудили идти в прежнем направлении, только руки у нас теперь были связаны за спиной. Нашу скудную кладь воины не бросили, но манерой обращаться с огнестрельным оружием навели на мысль, что с ним незнакомы. Они общались между собой без слов, и завязать разговор мне не удалось ни на одном наречии – ответом стал лишь укол копьем. Их молчание было не столько странным, сколько страшным. Не отпускало чувство, что нас похитили привидения.

Я все не мог взять в толк, кто они такие. От них веяло Востоком, но Востоком для меня непривычным – понимаете? И Африка – частью Восток, да не в этом суть. Африканского я в них видел не больше, чем китайского. Как бы объяснить? Скажу вот как: Токио – восточный город в той же мере, что и Пекин, но Пекин – символ иной, более старшей эпохи Востока, а уж Варанаси[43] знаменует собой времена совсем давние. Те, кто взял нас в плен, принадлежали Востоку, которого я не знал, – тому Востоку, что древнее Персии, древнее Ассирии, древнее Вавилона! Не заметить было невозможно. Бездна Времени, которую они собой олицетворяли, ужаснула меня, и вместе с тем, заворожила. Под готическими сводами вековых джунглей, когда в спину тычут копья безмолвных восточных людей, чей народ предан забвению бог знает сколько поколений назад, фантазию не сдержать. Я был почти уверен, что этих ребят нет, что они призраки воинов, которые мертвы уже тысячи лет!

Деревья стали редеть, мы вышли к подножию склона. Подъем на него привел в итоге к обрыву, и вид оттуда заставил нас ахнуть. Широкая долина, со всех сторон – высокие кручи, и лишь кое-где среди них узкие каньоны: их прорезали речушки, что питают крупное озеро в центре долины. Посреди озера мы увидели остров, на острове – храм, а на дальнем берегу озера – город! Нет-нет, не туземную деревню из ила и тростника. Было ясно, что там какой-то камень желтовато-бурого цвета.

За стеной укреплений обнаружились квадраты домов с плоскими крышами, кое-где вроде бы в три-четыре этажа. Оказалось, что возделаны все земли вокруг озера: зеленели и колосились поля, для орошения которых были прорыты каналы. Система ирригации меня впечатлила. Но больше всего поразил храм на острове.

Захватило дух, я глазам не верил. Самая настоящая Вавилонская башня! Пусть не такая огромная, как могло быть, но ярусов десяти высотой, и картины не лгут: она мрачная, грандиозная и будит смутное чувство, что вокруг нее сгустилось зло.

Мы еще стояли там, когда в каменной громаде раздался знакомый гулкий звон – теперь близкий и ясный, – прокатился над озером и наполнил собой воздух, от дрожания которого словно бы закачались сами скалы. Я глянул украдкой на Конрада: его ошеломило. Он из ученых того типа, у которых все на свете учтено, подписано и разложено по полочкам. Ей-богу, стоит им столкнуться с чем-то парадоксальным, необъяснимым, небывалым, и оторопь берет их сильнее, чем таких простаков, как мы с вами, ведь у нас готовой мерки нет почти ни для чего.

После спуска по ступеням, что высечены прямо в скале, нас погнали через орошаемые поля, мимо бритоголовых мужчин и темноглазых женщин, которые при виде чужаков забывали о работе. Возле больших, окованных железом ворот наших конвоиров окликнули несколько воинов в такой же экипировке, но переговоры не затянулись, и мы вошли в город. Самый обычный восточный город: мужчины, женщины и дети снуют туда-сюда, бранятся, покупают, продают… Но везде и всюду – отпечаток чуждости, седой древности. Архитектура меня озадачила не меньше, чем язык. При взгляде на приземистые квадратные здания вспоминались только хибары какой-то низкой касты, которые до сих пор строятся в долине Евфрата мешаниной народов Месопотамии. Будь архитектура того странного африканского города в упадке, стояли бы и там такие же хибары.

Пока нас гнали по улицам к самому большому в городе зданию, выяснилось, что дома и городские стены сложены вовсе не из камня, а из кирпича. Нас привели в огромный колонный зал, перед которым замерли ряды безмолвных воинов, и мы оказались возле трона, что занял возвышение, на чьих широких ступенях нежились девушки в одеждах из страусиных перьев. За троном и по бокам от него стояли стражи с оружием, рядом находился писец, а на троне сидел единственный длинноволосый мужчина этого фантастического города – сущий дьявол с угрюмым взглядом. Черная борода, нечто вроде короны на голове и лицо, надменнее и жестче которого я в жизни не видел. По сравнению с ним арабский шейх и турецкий султан – лишь ягнятки. Примерно так художники видят Валтасара и фараонов: царь, который больше чем царь и в собственном понимании, и в глазах своего народа – не просто правитель, а разом царь, верховный жрец и бог.

Наши конвоиры поспешили упасть на циновки перед ним и били головами в пол, пока монарх не обратился со скукой к писцу, чтобы тот дал им знак подняться. Они встали, главный залопотал что-то правителю, писец застрочил, как безумец, на глиняной табличке, и лишь мы с Конрадом стояли парой туповатых ротозеев и силились вникнуть, что к чему. Одно слово повторялось вновь и вновь, и всякий раз при этом указывали на нас. Звучало похоже на «аккадцы», и меня аж замутило при мысли о том, что кроется за этим словом. Чушь полная – но она объясняла все!

Чтобы не лишиться своей бедовой головы, я не стал мешать разговору, промолчал, а вскоре царь махнул рукой и отдал приказ, после чего воины снова поклонились, схватили нас, грубо выволокли из тронного зала в галерею с колоннами, погнали через просторное помещение к тесной камере, затолкали в нее и заперли дверь. Внутри была только тяжелая скамья, в стене – одно окошко с решеткой.

– Господи, Билл! – воскликнул Конрад. – Разве можно было такое представить? Мы словно попали в страшный сон – или в сказку «Тысячи и одной ночи»! Где мы? Кто эти люди?

– Ты не поверишь, – сказал я, – но… Ты читал о древней шумерской цивилизации?

– Конечно. Была такая четыре тысячи лет назад в Месопотамии. Но при чем… о боже! – Догадка лишила его дара речи и заставила округлить глаза.

– Что в Восточной Африке забыли выходцы из Передней Азии, придумай сам, – сказал я и потянулся за курительной трубкой. – Но это они. Шумеры строили свои города из кирпича, который сушили на солнце. Я видел, как на берегу озера лепят кирпичи и выкладывают на просушку. Здешний ил не отличишь от того, что найдется в долине Тигра и Евфрата. Видно, потому эта шайка-лейка тут и обосновалась. Шумеры писали на глиняных табличках, царапали их поверхность острыми палочками – совсем как тот малый в тронном зале. А заметил оружие, одежду, физиономии? Когда-то изображения – всякая там резьба по камню, глиняные поделки – заставляли меня гадать: этот их большой нос – часть лица или деталь шлема? А вспомни храм на озере! Уменьшенная копия храма в честь бога Энлиля – того храма, что стоял в городе Ниппур и, вероятно, породил миф о Вавилонской башне. Но самое главное – они называют нас аккадцами. В третьем тысячелетии до нашей эры их страну захватил и усмирил Саргон из Аккада[44]. Если это потомки тех, кто бежал от завоевателя, неудивительно, что здесь, в глухомани, вдали от остального мира, они всех иноземцев называют аккадцами: изолированные восточные народы точно так же в память о воинах Мартелла[45], которые разбили их при Туре, зовут всех европейцев франками.

– Как думаешь, почему их до сих пор не обнаружили?

– Ну, если сюда забредал кто-то из белых, местные позаботились, чтобы он не выбрался и ни о чем не рассказал. Сами они вряд ли путешествуют: внешний мир для них, видно, полон кровожадных аккадцев.

Дверь камеры вдруг открылась и впустила стройную девушку, на которой только и было, что набедренная повязка и золотые чашечки на грудях. Ее прислали с едой и вином для нас, но я заметил, что она глаз не сводит с Конрада. А заговорила девушка, что меня удивило, на чистом сомалийском.

– Где мы? – спросил я ее. – Что с нами собираются делать? Кто ты?

– Я Налуна, танцовщица Энлиля, – ответила она, и в самом деле грациозная, как пантера. – Как грустно, что вы здесь! Аккадцев отсюда живыми не выпускают.

– Гостеприимный народ, – хмыкнул я, но меня все же радовало, что мы хоть с кем-то нашли общий язык. – И как же называется ваш город?

– Это Эриду, – отозвалась она. – Давным-давно наши предки переселились из древнего Шумера, шли с востока много лун. Спасались от Саргона – могучего и жестокого царя аккадцев, народа пустынь. Чтобы не стать рабами, как их сородичи, наши предки собрались и бежали, тысячи людей разом, и миновали множество чуждых и диких стран, прежде чем достигли этих мест.

Остальное она представляла крайне смутно, мешала историю с мифами и небывальщиной. Потом мы с Конрадом спорили, как все было: древние шумеры двинулись на юг по западному аравийскому побережью и там, где теперь город Моха, пересекли Красное море – или же они перебрались через Суэцкий перешеек и прошли по африканской стороне? Я склоняюсь к последнему. Думаю, стоило им высунуть нос из Передней Азии, как их встретили египтяне и погнали на юг. Конрад заподозрил, что большую часть пути шумеры проделали по воде, ведь он считает, что Персидский залив простирался к северу миль на сто тридцать дальше, чем сейчас, и прежний Эриду был морским портом. Но в тот момент меня занимало кое-что иное.

– Откуда ты знаешь сомалийский? – спросил я Налуну.

– Когда я была маленькой, – ответила она, – я забрела за пределы долины, в джунгли. Как раз шли набегом черные люди, они схватили меня и продали в племя, которое живет у побережья – там и прошло мое детство. Но я не забыла Эриду, так что когда подросла, увела верблюда и после долгих-долгих блужданий по вельду и джунглям вернулась в родной город. Во всем Эриду лишь я одна говорю на чужом языке, да еще черные рабы, – но они не говорят вообще, ведь после захвата в плен мы отрезаем им языки. Дальше джунглей народ Эриду не заходит и с чернокожими, которые порой на нас нападают, дел не ведет, разве что они желают выкупить рабов.

На вопрос, почему убили нашего лагерного слугу, она ответила, что любовные отношения между черными и белыми в Эриду запрещены, и потомству такого союза жить не позволено. Богам неугоден цвет кожи этих бедняг.

Об истории города Налуна смогла рассказать немного, в основном говорила о событиях, свидетелем которых была сама, а касались они, главным образом, редких набегов племени каннибалов, что живут в джунглях на юге, мелких козней придворных и храма, неурожаев и тому подобного: заботы женщин сходны по всему Востоку, даже во дворцах Акбара[46], Кира[47] и Ашшурбанипала[48]. У правителя Эриду оказалось имя Состор, причем выяснилось, что он и верховный жрец, и царь – в точности как правители Шумера четыре тысячи лет назад. Почитают в городе бога Энлиля, который обитает в храме на озере, и низкий гул, что мы слышали, Налуна назвала голосом бога.

Перед уходом она бросила печальный взгляд на Конрада, который сидел как будто в трансе: ему наконец стало не до своих злополучных жуков.

– Ну, – спросил я, – какие выводы, мил друг?

– Быть не может, – тряхнул он головой. – Чепуха! Просвещенный народ живет тут четыре тысячи лет и в развитии не ушел от предков?

– Жуки впрыснули в тебя яд прогресса, – ехидно заметил я и принялся набивать трубку. – Не можешь отвлечься от быстрого подъема своей страны. А на Восток не надо смотреть с западной точки зрения. Вспомни хотя бы ту же спячку Китая. Что до местных ребят, то вообще-то это не просто народ, а осколок цивилизации, которая продержалась дольше любой другой. Пик ее развития был тысячи лет назад. Без контакта с внешним миром и притока свежей крови установился застой, и все постепенно приходит в упадок. Могу поспорить, сейчас их культура и искусство сильно уступают тому, что было прежде.

– Тогда почему они до сих пор не впали в варварство?

– Может, и впали, по большому-то счету, – ответил я и задымил своей старой трубкой. – Не производят они впечатление достойных потомков древней и славной цивилизации. Но их развитие, вспомни, шло медленно – таким же медленным должен быть и регресс. Шумерская культура необычайно живуча. В Передней Азии все еще чувствуется ее влияние. У шумеров была цивилизация, когда наши убогие предки, скажем так, грызлись с пещерными медведями и саблезубыми тиграми. Впрочем, какие бы звери по соседству ни жили, арии делали только первые шаги по пути прогресса. А старый Эриду стал важным морским портом уже к середине седьмого тысячелетия до нашей эры. С той поры до момента завоевания Саргоном – немалый срок для любого государства. Какая держава простояла столько же, сколько шумерская? Династия Аккада, которую основал Саргон, правила двести лет, пока ее не свергли, а потом иной семитский народ, вавилоняне, перенял культуру аккадского Шумера, как позже Рим заимствовал культуру Греции; исконных вавилонян вытеснила династия эламских касситов, после явились ассирийцы и халдеи – сам знаешь, с какой быстротой на Ближнем Востоке династия сменяет династию, один семитский народ покоряет другой, – а там уж на восточном горизонте возникли настоящие завоеватели, арийские племена мидян и персов, которым суждено было протянуть лишь чуть дольше, чем их жертвам.

Как можно сравнивать эти однодневки с долгим-предолгим владычеством древних, досемитских шумеров? Казалось бы, минойский Крит – крайне далекое прошлое, но предки критян даже из неолита не вышли, когда шумерское царство Урука начало уступать все более сильному напору шумерского Ниппура. У шумеров было то, чем обделены более поздние хамиты, семиты и арии: устойчивость. Развитие шло медленно, и останься шумеры в покое, так же медленно бы все и угасало – что мы здесь и видим. Тем не менее, кое в чем у местных прогресс имеется – видел их оружие? Шумер принадлежал бронзовому веку. Первыми делать из железа что-то кроме украшений стали ассирийцы. Но здешние ребята научились обрабатывать железо – видно, нужда заставила. Должно быть, рядом нет меди, зато уйма железной руды.

– Так остается же еще загадка шумеров, – вскинулся Конрад. – Кто они? Откуда пришли? Кое-кто из ученых говорит о дравидском происхождении и родстве с басками…

– Не сходится, дружище, – сказал я. – Или это потомки дравидов, у которых появилась примесь арийской или туранской крови? Да нет же, местные определенно принадлежат другой расе.

– Но их язык… – ввязался в спор Конрад: нет лучше способа скоротать время в ожидании, что тебя вот-вот отправят в котел – пользы, правда, никакой, разве что идеи свои отстоишь.

На закате Налуна снова принесла еды, но в этот раз села рядом с Конрадом и стала смотреть, как он ест. Локти ее упирались в колени, подбородок лежал в ладонях, блестящие черные глазища не отрывались от профессора, и я сказал по-английски, чтобы понял только Конрад:

– Девчонка втрескалась в тебя по уши, позаигрывай с ней. Это наш единственный шанс.

Он вспыхнул, как недотрога-школьница:

– У меня в Штатах невеста!

– К черту ее! – рявкнул я. – Каким манером твоя невеста вытащит нас из этой переделки? А тут девчонка сохнет по тебе. Спроси ее, что с нами будет?

Он задал вопрос, и Налуна ответила:

– Ваша судьба в руках Энлиля.

– И в башке Состора, – проворчал я. – Налуна, что стало с револьверами, которые у нас отняли?

Она сказала, что револьверы висят в храме Энлиля в качестве трофеев: шумерам неведомо назначение этих предметов. По словам Налуны, туземцы, с которыми порой бывают стычки, огнестрельное оружие не применяют. Нет причин ей не верить, особенно если учесть, сколько диких племен в той глуши в глаза не видели белого человека. Впрочем, сложно представить, что мешало арабам, которые тысячелетиями шастают туда-сюда по Сомали, наткнуться на Эриду и обстрелять его. Но факт есть факт – по сути, это очередной парадокс, каприз судьбы, как волки и дикие кошки, что попадаются еще в штате Нью-Йорк, или загадочные доарийские народы, чьи малые общины найдутся на холмах Коннахта в графстве Голуэй. Уверен, крупные облавы для угона людей в рабство случались и неподалеку от Эриду, однако сам город арабы проморгали, вот его жителям и осталось неизвестно огнестрельное оружие.

В общем, я сказал Конраду:

– Позаигрывай с девчонкой, олух! Уговори ее добыть нам револьверы, без них шансов нет.

После этого Конрад взял себя в руки и робко заговорил с Налуной. Донжуан из него аховый, и не знаю, как так вышло, но девушка прильнула к моему товарищу, чем вызвала в нем еще большее смущение, и с восторгом в глазах заслушалась его сбивчивым сомалийским. На Востоке любовь расцветает нежданно-негаданно.

Правда, при звуке властного голоса из-за двери Налуна испуганно вздрогнула и выскочила вон – она успела лишь стиснуть руку Конрада и шепнуть ему на ухо что-то для нас непонятное, но крайне страстное.

Вскоре после ее ухода камеру вновь открыли, и мы увидели шеренгу молчаливых темнокожих воинов. Их командир, Горат – имя прозвучало, когда к нему обратились, – жестом приказал нам выйти. В полной тишине, если не считать тихого шороха их сандалий и буханья по плитке наших ботинок, мы двинулись по длинной сумрачной галерее с колоннами. Путь освещало неверное пламя факелов, что встречались кое-где на стенах и в нишах между колоннами. В конце концов мы выбрались на пустынные улицы тихого города. Ни на улицах, ни на городских стенах не топталась стража, в домах с плоскими крышами не горели огни. Мы словно попали в призрачный город. Каждая ли ночь в Эриду такая или у жителей была особая и чрезвычайная причина сидеть по домам – понятия не имею.

Улицы вывели нас к берегу озера. Стоило пройти сквозь воротца в стене – резьба на них заставила меня вздрогнуть, потому что изображен там оскаленный череп, – и мы оказались за пределами города. Копейные уколы направили нас с Конрадом вниз по широкой лестнице, что спускается к самой кромке воды. Там ждала лодка, диковина с высоким носом – наверняка наследница посудин, которые бороздили Персидский залив при старом Эриду.

У четверки негров, что сушили весла, языки были вырезаны – это становилось явным, когда открывались их рты. Конвоиры загнали нас в лодку, сели в нее сами, и началось наше странное плавание. Мы двигались по тихому озеру, как во сне, и безмолвие нарушалось только плеском длинных тонких весел с золотой отделкой. Густую синеву озерной глади испещряли серебристые крапинки звезд. Оглянешься – там спит под звездами кроткий город Эриду. Смотришь прямо по курсу – там заслоняет звезды мрачная громада храма. На веслах – немые обнаженные гребцы, перед нами и позади нас – молчаливые воины в своих шлемах, с копьями и щитами. Самый настоящий сон о сказочном городе времен Харуна-аль-Рашида[49] или Сулеймана бен Дауда[50], так что наши с Конрадом ботинки и лохмотья цвета хаки показались мне вдруг совсем несуразными.

Мы пристали к острову, и выяснилось, что его опоясывает каменная кладка, которая поднимается от воды широкими ступенями вдоль всей береговой линии. И такой там веет древностью, какой и в городе нет – значит, едва шумеры открыли долину, они бросились строить на острове, а уж городом занялись после.

По ступеням, что истерты ногами бессчетных посетителей, мы взошли к огромным железным вратам храма, где Горат сложил копье и щит на землю, бросился ничком и ударился головой в шлеме о внушительный порог. Похоже, через бойницу велось наблюдение, потому что от вершины башни донесся низкий певучий звук, врата бесшумно разомкнулись, и открылся вход, в темноте которого горели факелы. Горат встал и вошел внутрь, а нас погнали следом подлые копейные уколы в спину.

Мы поднялись по лестничному пролету и вошли в череду галерей, что устроены в каждом ярусе и ведут по спирали вверх. Изнутри башня показалась намного выше и больше, чем выглядит снаружи, а от смутной полумглы, тишины, неизвестности раз за разом накатывала дрожь. Лицо Конрада в сумраке светилось белым. Нас теснили жуткие и тревожные тени былых времен, и мне мерещилось, что рядом шагают призраки всех жрецов и жертв, которые ходили этими галереями четыре тысячи лет. Мерзкая свалка древности под сенью гигантских крыльев темных забытых богов.

Мы достигли верхнего яруса и увидели тройное кольцо высоких колонн. Надо признать, стоят они в такой гармонии, какой от колонн из примитивного кирпича и не ждешь. Впрочем, до изящества и красоты, например, греческого зодчества им далеко. Слишком уж грозный и зловещий вид: подавляет почти по-египетски, а мрачной суровости и того больше. Архитектура эта несет отпечаток страха, с каким люди жили в тени жестоких богов на заре Творения.

Внутреннее кольцо колонн держит выпуклую крышу – по сути, купол. Знать не знаю, как его поставили, как сумели на целые века опередить римских строителей, тем более что в шумерской архитектуре ничего подобного не бывало – и все же факт есть факт. А под куполообразной крышей висит большой сияющий диск, серебряная западня для света звезд. То, что изводило нас так долго своими звуками! Огромный гонг, Голос Энлиля. Он будто бы из нефрита, но я не уверен. Да и не важно – главное, что это символ, с которым связаны верованья и обряды шумеров, символ самой божественности. И я верю рассказу Налуны о том, что давным-давно, когда ее предки спасались от дикой конницы Саргона, долгий изнурительный путь с ними проделал и этот гонг. А сколько веков до прихода смутных времен он висел в храме Энлиля в Ниппуре, Уруке или старом Эриду, и гулом своим возвещал сонной долине Евфрата и зелени вод Персидского залива то угрозу, то обещание?

Нас остановили в первом кольце колонн, и откуда-то из теней, сам подобный тени прошлого, скользнул Состор – царь и верховный жрец Эриду. Его длинное зеленое одеяние, как змеиную кожу, покрывали чешуйки, которые при каждом шаге переливались бликами. На головном уборе Состора качались перья, в руке была колотушка с длинной золотой рукоятью.

Он мягко ударил в гонг, и на нас хлынули волны певучих звуков, от экзотической прелести которых перехватило горло. И тут возникла Налуна. Не знаю, то ли она вышла из-за колонн, то ли из какого-нибудь тайного люка в полу. Пустое пространство у гонга вдруг заполнилось ее танцем, похожим на игру лунного света в воде. Гибкое тело было едва прикрыто одеждой из легкой ткани с искрой. Налуна танцевала перед Состором и Голосом Энлиля точно так же, как танцевали ее древнешумерские предшественницы четыре тысячи лет назад.

Как мне описать этот танец? От него бросало то в жар, то в холод. Конрад перестал дышать и зашатался, как тростник на ветру. Где-то зазвучала музыка, которая была старинной уже в юные дни Вавилона, – музыка столь же стихийная, как пламя в глазах тигрицы, и беспощадная, словно африканская полночь. А Налуна танцевала. В ее танце свивались огонь и ветер, страсть и стихийные силы природы. Она взяла ключевые принципы всех начальных, первичных основ и объединила их в круговерть своих движений. Сжала вселенную в крошечную точку сути, и хитросплетения этой вот самой главной Мысли читались в мелькании ножек и проблесках наготы. Танец сражал, восхищал, сводил с ума и завораживал.

Она кружилась, извивалась и воплощала собой Стихию – одну-единственную – одну из многих, – мощный импульс, силу в разгуле или в покое – такую, как солнце, луна, звезды, ростки, что пробиваются на ощупь к свету, огонь в очаге, искры с наковальни, дыхание олененка, когти орла. Налуна танцевала, и в движениях ее были Время и Вечность, призыв к Творению и влечение к Смерти: сплав рождения и гибели, союз архаики и новизны.

Голова шла кругом, я уже ничего не понимал и лишь растерянно смотрел на вспышку светлого пламени, которой стала девушка. Затем Состор извлек из Голоса легкую ноту, и Налуна пала к его ногам трепетной белой тенью. С востока полилось по утесам сияние луны.

Нас с Конрадом схватили, и я оказался привязан к одной из внешних колонн. Товарища моего потащили внутрь, ему досталась колонна прямо перед огромным гонгом. Налуна, совсем бледная в лунном зареве, впилась глазами в Конрада, потом со значением глянула на меня и скрылась между беспросветно-мрачными колоннами.

Старик Состор подал знак, и из тени вышел костлявый черный раб, невероятно древний на вид. Царь-жрец вручил ему золотую колотушку – этому человеку с морщинистым лицом и безучастным взглядом глухонемого. Потом Состор подошел ко мне и встал рядом, Горат поклонился и сделал шаг назад, его воины точно так же поклонились и отступили еще дальше. Во внутреннем кольце колонн они явно видели угрозу и отчаянно хотели отодвинуться от нее.

Потекло томительное ожидание. Я посмотрел через озеро на угрюмые кручи, которыми окружена долина, и на город, что мирно покоился под луной. Он словно вымер.

Не верилось, что все это всерьез: мы с Конрадом будто бы попали на другую планету или в отжитую и забытую эпоху. И тут чернокожий ударил в гонг.

Под мерными ударами колотушки зародился низкий протяжный шепот, но затем темп начал стремительно ускоряться. Звук не смолкал, усиливался, начинал раздражать, становился нестерпимым. Это был уже не просто звук. Ритм, которого добился немой раб, вторгался в каждый нерв и рвал его на части. Громкость все нарастала, и я жаждал уже только одного: напрочь оглохнуть, как этот раб с пустыми глазами, ведь он не слышит, какой гибельный звон извлекает, и не страдает. И все же его обезьяний лоб покрылся бисером пота. Значит, шум сокрушал не только наши разумы – что-то доставалось и рабу. С нами говорил Энлиль, и в голосе его звучала смерть. Конечно, и любой из жутких, гневных богов прошлого говорил бы именно этим языком! Не было в его рокоте ни доброты, ни жалости, ни сострадания. Только непреклонность людоедского бога, который считает человечество игрушкой, марионеткой, что должна плясать, когда он дергает за ниточки.

Мы не слышим звук, если он выше или ниже нашего порога восприятия. Но Голос Энлиля был создан в бесчеловечные времена, когда колдуны-злодеи знали, как разодрать в клочья рассудок, тело и душу. Звон гонга запредельно глубок, шум его невыносим: гудение терзало и слух, и сознание, а спасительной потери чувствительности никак не наступало. Весь ужас этого великолепия человеку выдержать не дано. Звуки кромсали нас золотыми клыками, топили в своей волне, лишали возможности дышать. Я захлебнулся, начал биться в конвульсиях. Даже старику Состору пришлось закрыть уши ладонями, а Горат и вовсе пресмыкался на полу, вжимался лицом в кирпичи.

Но если так изводило меня и шумеров на границе заклятого круга колонн, то каково было Конраду во внутреннем кольце – прямо под куполом, который усиливал каждый звук?

До последнего дня жизни безумие и смерть не подберутся к Конраду ближе, чем тогда. Он корчился в своих путах змеей с перебитым хребтом, лицо его страшно исказилось, глаза лезли из орбит, на бескровных губах висели хлопья пены. Рот был распахнут, покрытые пеной безвольные губы тряслись и кривились, как у дурачка, а я слышал лишь мучительно-прекрасный звон, который заполнял все. Но по-моему, Конрад выл, как пес перед смертью.

О, жертвенный кинжал семитов был милосерден. И огненная печь Молоха[51] несла более легкую смерть, чем звуковые вибрации, которые вспарывали и потрошили нас ядовитыми когтями. Мой мозг, казалось, стал хрупким, как стекло на морозе. Я понял, что еще несколько секунд этой пытки, и рассудок Конрада расколется, будто хрустальный бокал, а затем он сгинет в кромешном бреду сумасшествия. Оставалось лишь погружаться в отчаяние, но что-то вдруг повлекло меня обратно. По другую сторону колонны, к которой я был привязан, мою ладонь крепко сжала чья-то маленькая рука. Веревки задергались – их резали ножом, – и вскоре мне вернулась свобода. В руке возникла тяжесть, и меня охватил бурный восторг. Я бы ни с чем не спутал рифленую рукоять моего родного «уэбли» сорок четвертого калибра!

Мне удалось застать врасплох всех стражников. Я отпрыгнул от колонны и свалил немого негра пулей в голову, потом повернулся и выстрелил в живот старому Состору. Он рухнул, брызнув кровью изо рта, а я открыл беглый огонь по строю оторопелых воинов. Дистанция не позволяла промахнуться – трое упали, прежде чем остальные очнулись и метнулись в стороны, как стая спугнутых птиц. Через секунду остались только Конрад, Налуна и я, да еще тела на полу. Все произошло быстрее, чем во сне: продолжало греметь эхо выстрелов, воздух был пронизан резким запахом пороха и крови.

Едва девушка освободила Конрада, он грохнулся на пол и заскулил, словно слабоумный при смерти. Я было стал трясти его, но пригляделся к дикому огоньку в глазах, к пене, как у бешеного пса, и просто помог встать, подставил плечо, повел к спуску. Неприятности еще не кончились, о нет. Мы шли вниз по широким, изогнутым, темным галереям и все ждали нападения из засады, но стража, видно, боролась со страхом, и никто не помешал нам выбраться из того поганого храма. Стоило миновать железные врата, и Конрад лег. Что бы я ему ни говорил, добиться ничего не получалось.

– Можешь чем-то ему помочь? – обратился я к Налуне.

Ее глаза блеснули в лунном свете:

– Я же пошла против собственного племени и бога, предала свою веру и свой народ! Я украла оружие дыма и пламени, освободила вас! Я люблю его и не хочу потерять!

Она бросилась в храм и вскоре вернулась с кувшином вина. Заявила, что в этом питье волшебная сила, но мне что-то не верилось. Пожалуй, из-за кошмарного звона у Конрада случилось нечто вроде контузии, и потому лечить можно было хоть озерной водой. Правда, когда Налуна влила немного вина между губами профессора и плеснула остатки ему на голову, он почти сразу простонал и выругался.

– Видишь? – радостно воскликнула девушка. – Волшебное вино сняло с него чары Энлиля!

Она кинулась на шею Конраду и горячо его поцеловала.

– Господи, Билл, – профессор со стоном сел и обхватил голову руками. – Что за страшный сон это был?

– Можешь идти, старина? – спросил я. – Похоже, мы разворошили гнездо злобных шершней, и пора уносить ноги.

– Постараюсь.

Конрада шатало, Налуна помогала ему. Из черной пасти храма доносились тревожные шорохи и шепоты – наверняка это воины и жрецы собирались с духом, чтобы напасть на нас. Мы заспешили вниз по ступеням. В лодке, в которой нас доставили на остров, никого не было, даже немых гребцов, только лежали топор и щит. Я схватил топор и пробил днища всем прочим посудинам, что были привязаны рядом.

Тем временем снова загудел большой гонг, отчего Конрад застонал и начал корчиться: его ранимые нервы терзал каждый отзвук. На этот раз звучала набатная нота, и в городе вспыхнули огни, а над озером вдруг прокатился гул голосов. Что-то тихо прошипело у моей головы, плеснуло в воде. Хватило беглого взгляда: у врат храма стоял Горат и натягивал тяжелый лук. Я прыгнул в лодку, Конраду помогла Налуна, и мы спешно отчалили в сопровождении еще нескольких стрел учтивого Гората, одной из которых он срезал с прелестной головки Налуны прядь волос.

Я навалился на весла, Налуна правила, а Конрад лежал на дне лодки и жестоко страдал. От города плыла целая флотилия лодок, и когда нас озарило светом луны, над водой грянул вопль такой неистовой ярости, что у меня внутри все похолодело. Мы держали к противоположному берегу и сильно опережали преследователей, но на пути был остров, который пришлось огибать, и едва мы оставили его за кормой, из какой-то бухточки выскочила большая лодка с шестью воинами. На носу стоял Горат со своим проклятым луком.

Запасных патронов не было, и я изо всех сил налег на весла, а Конрад, чье лицо отдавало зеленью, поднял щит и поставил его на корме, чтобы заградить нас от стрел Гората, из пределов досягаемости которых нам все не удавалось выйти, так что в итоге стрелы утыкали щит столь плотно, что тот чертовски смахивал на дикобраза. Бойня, которую я учинил возле гонга, иных бы утихомирила, но эти мерзавцы мчались за нами, словно гончие за зайцем.

Отрыв у нас был приличный, но пятеро гребцов Гората гнали свою лодку, точно скаковую лошадь, и когда мы финишировали, отставала она разве что на полдюжины корпусов. На берегу стало ясно, что выбор невелик: либо принять бой и погибнуть на месте, либо дать деру, чтобы нас перестреляли, как кроликов. Я скомандовал Налуне бежать, но она лишь рассмеялась и вынула кинжал – не плясунья, а бой-девка!

Горат и его шайка были всё ближе к берегу, нарастал шум от их криков и плеска весел, а потом они хлынули из лодки оравой кровавых пиратов, и началась схватка! В первый момент Горату повезло: из-за моего промаха пуля сразила не того. Курок щелкнул по пустой гильзе, я отбросил «уэбли» и только успел подхватить топор, как неприятель сошелся с нами. Ей-богу, у меня и сейчас бурлит кровь при мысли о смертельной ярости того боя! Мы стояли по колено в воде и встречали их лицом к лицу, грудь в грудь!

Конрад поднял из воды булыжник и разбил одному голову, а на другого пантерой бросилась Налуна, рухнула с ним наземь, и замелькали руки, засверкала сталь, – я видел это краем глаза, когда пытался разрубить Гората. Меч чуть не оборвал мою жизнь, но я отбил его топором, после чего мне помог адски коварный камень озерного дна: мой противник поскользнулся и ушел в воду.

Еще один сделал выпад копьем, но споткнулся о тело своего дружка, убитого Конрадом, потерял шлем, а равновесие восстановить не успел: я раскроил ему череп. Тут вынырнул Горат – он двинулся на меня, и последний воин нанес бы мне своим двуручным мечом смертельный удар, но вмешался Конрад. Мой товарищ поднял с земли копье и ловким движением проткнул шумера сзади.

Горат метил мне в сердце, но я вывернулся, и лезвие скребнуло по ребрам. Чтобы спасти себе жизнь, он подставил под мой удар руку, и та сломалась с хрустом гнилой ветки. Воин не сдался – никто из них не сдавался, даже револьвер им был не закон. Горат прыгнул, как буйный от крови тигр, и обрушил на меня меч. Я вновь отдернулся и уберег себя от полной мощи удара, но совсем выскочить из-под клинка не удалось: с меня частично содрало скальп, так что в трехдюймовом разрезе обнажилась кость. Не верите – вот шрам. Кровь ослепила меня, я бил в ответ как раненый лев – наугад, свирепо – и попал лишь по чистой случайности. Топор скрежетнул о металл и кость, рукоять раскололась прямо в ладони, но Горат был мертв и лежал у моих ног в гадком месиве крови и мозгов.

Я утер лицо и взглянул на своих спутников. Конрад помогал Налуне встать, и мне показалось, что плясунья с трудом держится на ногах. По груди ее растеклась кровь – но в крови был и кинжал в руке девушки, и сама рука вплоть до запястья. Боже! Как вспомнишь тот миг – делается дурно. Возле нас громоздились трупы, красный цвет воды ужасал. Налуна указала на лодки жителей Эриду, что находились посреди озера – не так уж близко, но вот-вот должны были подоспеть. Она побежала прочь от берега, мы за ней. Скальп на мне едва держался, из раны текло и текло, но силы еще не иссякли. Я смахнул кровь, чтобы очистить взгляд, и заметил, что Налуна спотыкается, но когда хотел приобнять и поддержать девушку, она меня оттолкнула.

Ее целью были утесы, и мы уже задыхались, когда их достигли. Налуна, которая со всхлипами хватала воздух, прижалась к Конраду и указала нетвердой рукой вверх. Я ее понял. Там висела веревочная лестница. Я подсадил Налуну, следом отправил Конрада, а сам взбирался последним и поднимал нижний конец лестницы. Когда лодки добрались до берега, мы одолели почти полпути, так что воины ринулись к нам и принялись выпускать стрелы на бегу. Нас укрывала скальная тень, что осложняло стрельбу, и большинство стрел не долетали или же тыкались в камень и ломались. Одна впилась мне в левое плечо – я вырвал ее и не стал прерывать подъем, чтобы поздравить стрелка с попаданием.

Стоило нам влезть наверх, я втащил лестницу и сорвал ее, а когда повернулся, Налуна качнулась и повисла у Конрада на руках. Мы осторожно уложили девушку среди трав, но даже слепцу бы стало ясно, что она уже при смерти. Я вытер кровь с ее груди и обомлел. Только великая любовь даст женщине силы бежать и карабкаться по скалам с той раной, что была у Налуны под сердцем.

Конрад баюкал ее голову на коленях, пытался найти нужные слова, но девушка обняла его за шею слабыми руками и привлекла к себе.

– Не плачь по мне, любовь моя, – произнесла она слабым шепотом. – Ты был моим прежде и будешь моим вновь. До того, как на Старой реке возник Шумер, мы жили в обмазанных глиной хижинах, пасли стада и были неразлучны. Перед тем, как пришли варвары с востока, мы жили во дворцах старого Эриду и любили друг друга. И здесь, на этом озере, мы в давние времена жили и любили – ты и я. Поэтому не плачь, любовь моя, – что значит одна краткая жизнь, когда у нас так много их позади, а впереди еще больше? И в каждой из них ты – мой, а я – твоя. А сейчас тебе пора. Слышишь? Внизу требуют твоей крови. Но лестницы не стало, и теперь подняться наверх можно только в одном месте – там, где тебя вели в долину. Торопись! Они поплывут обратно через озеро, заберутся на скалы и продолжат погоню, но ты ускользнешь от них, если поспешишь. А когда ты услышишь Голос Энлиля, помни, что и в жизни, и в смерти любовь Налуны сильнее любого бога. Лишь об одном прошу тебя, – прошептала она и опустила тяжелые, как у сонного ребенка, веки. – Прошу, господин, пока меня не поглотили тени, прижмись своими губами к моим. Потом оставь меня и уходи, о любовь моя, и не плачь по мне – что… для… нас… значит… одна… краткая… жизнь… когда… мы… любили… столько…

Конрад плакал, словно малое дитя, я тоже, а если какой-нибудь недоумок начнет над этим смеяться, уж я ему вправлю мозги на место! Когда мы уходили, руки ее покоились на груди, на милом лице была улыбка, и хотя рай уготован христианам, готов ручаться: Налуна там, среди лучших.

Светила луна, мы ковыляли прочь, раны мои продолжали кровоточить, и сил почти не оставалось. Тогда-то я и узнал, каково это – когда хочешь просто лечь и умереть: на ногах меня удерживало, наверное, что-то вроде природной тяги к жизни. Удалось пройти с милю, прежде чем шумеры разыграли свой последний козырь. Сообразили, видно, что мы ускользнули, и отрыв уже такой, что нас не догнать.

В общем, внезапно опять загудел распроклятый гонг. Я готов был завыть бешеным псом. Звон, надо сказать, вновь изменился. Мне в жизни не встречался другой такой гонг, чье звучание принимало бы столько различных значений. Теперь нам слышался вкрадчивый призыв – заманчивый, но вместе с тем и повелительный: вернитесь! Голос Энлиля угрожал и обещал – он был неимоверно пленителен до того, как мы поднялись на башню и ощутили всю его мощь, а тут уж стал почти неодолим. Звук гипнотизировал. Я понял, что чувствует птица, когда попадает под власть змеи, и что чувствует сама змея, когда факир играет на дудке. Нет, не объяснить мне запредельную притягательность того зова. От него хотелось забиться в судорогах, зарыдать и броситься обратно, вслепую и с визгом, будто кролик в пасть удава. Я сражался, как сражаются за собственную душу.

А вот Конрада захлестнуло с головой. Он встал на месте и пьяно качнулся. Пробормотал невнятно:

– Что толку? Достает до самого сердца, опутало разум и душу, влечет всеми соблазнами зла этой и остальных вселенных. Надо вернуться.

И он потащился в обратный путь – навстречу золотой лжи, что текла к нам по джунглям. Но при мысли, что ради нашего спасения от той мерзости девушка по имени Налуна не пожалела жизни, меня охватила странная ярость.

– Стой! – крикнул я. – Нельзя так, дурак безмозглый! Совсем сбрендил? Я тебе не позволю, понял?

Конрад не обращал на меня внимания, смотрел мимо, точно был в трансе, и пришлось врезать ему в челюсть. От смачного хука справа он рухнул на землю замертво. Я взвалил товарища на плечо, нес его около часа, и очнулся он уже вполне вменяемый, даже поблагодарил меня.

Больше мы жителей Эриду не видели. Гнались они за нами или нет – понятия не имею. Чтобы спастись от ужасного протяжного шепота, который неотвязно следовал за нами с юга, мы спешили, как могли. Вернулись к месту, где была спрятана наша кладь, вооружились, а потом со скудным снаряжением начали долгий путь к побережью. Может, вы читали или краем уха слышали, что охотники на слонов подобрали в сомалийской глуши двоих доходяг, которые помешались от пережитого и несли бред? Да, мы были едва живы, это верно, но оба оставались в своем уме. За бред бестолковые охотники приняли попытки объяснить, что же с нами стряслось: верить нам они ни в какую не желали, лишь похлопывали по спине, говорили примирительным тоном и поили виски с содовой. Пришлось заткнуться, пока нас не заклеймили врунами или полоумными. Когда меня и Конрада доставили в Джибути, оба мы решили отдохнуть от Африки. Я сел на судно до Индии, а он отправился в другую сторону – торопился в Новую Англию, где женился, надеюсь, на своей американской девчушке и живет теперь счастливо. Славный парень, несмотря на его треклятых жуков.

А меня от звуков любого гонга передергивает до сих пор. Во время долгого изнурительного пути я и вздохнуть спокойно не мог, пока был слышен кошмарный Голос. Словами не выразить, что делает с мозгами подобная дрянь. Калечит все рассудочное в человеке.

Порой я слышу во сне звон того отвратительного гонга и вижу чудовищную долину с тихим, ужасно древним городом. Мерещится, что меня по-прежнему призывают туда, хоть и прошли годы. Ерунда, конечно. В любом случае, сейчас все это кажется выдумкой, и если вы не верите мне, обижаться не стану, – закончил он.

Но я, тем не менее, склонен поверить Биллу Кирби, поскольку знаю его породу, ведущую начало от Хенгиста, и знаю, что мой собеседник, как и любой ее представитель, – честен, решителен, груб, неуемен, сентиментален и прямолинеен: истинный брат бродячих, воинственных и отважных арийских сынов.