— А как насчет Императора?

Примарх едва не расхохотался от абсурдности вопроса. Гейдж задет сильнее, чем он предполагал. Робаут терпеливо ждал, пока магистр-примус осознает, что только что спросил.

Наконец Марий опустил руку и, потупив взгляд, молча уставился на инфопланшет.

— Культура Ультрамаринов должна быть такой же живой, как и культура всего Империума, — сказал Жиллиман. — Она должна служить основой силы каждого легионера, живительной эссенцией каждого отделения, роты и ордена.

— Вы понимаете, о чем просите нас? — спросил Гейдж.

Жиллиман нахмурился:

— Мне казалось, я пытаюсь тебе все объяснить.

— Осирис, — бросил Гейдж. — Потери там едва не вырвали сердце нашему легиону.

— Я знаю.

Гейдж нервно тряхнул в руке планшет.

— То, что вы здесь описываете, бесконечно хуже случившегося на Септусе XII. Когда псибриды убили лорда-командующего Восотона, легион остался обезглавленным. Как те из нас, кто прошел через этот кошмар, могут даже помыслить о его повторении? А ведь Восотон был нашим лидером, но не нашим примархом. Мы тогда даже не знали, что вы у нас есть. И те братья, что присоединились к нам после, не имеют ни малейшего понятия, что для нас значило пережить Осирис. Мы не можем вновь испытать ту боль. Ни за что.

— Ты нрав, — сказал Жиллиман. — Ни за что. Как ты думаешь, почему мы с тобой сейчас говорим о нашей культуре? Я не пытаюсь как-то помучить вас, но не могу гарантировать, что всегда буду рядом. Я никогда не отступлюсь от своего долга перед легионом и моим Отцом, однако жизнь непредсказуема, и никогда не знаешь, в какой момент она может оборваться. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы легион Ультрамаринов жил вечно. Вы — мои сыновья. Моя плоть и кровь. Вы — сущность и дух легиона.

Примарх обвел рукой свои покои, разложенные на рабочем столе рукописи и многотомные собрания сочинений, расставленные в строгом порядке в высоких книжных шкафах, примыкавших к стене из кристалфлекса.

— Даже если мне не дано жить вечно, я навсегда останусь в этих записях. В мыслях, что изложены на этих страницах. Это не просто мое наследие. Все это — я сам. — Он шагнул навстречу Гейджу. — Я изваяю Ультрамаринов такими, какими они должны быть. Мой долг — обеспечить будущее легиона. А долг превыше всех нас, Марий.

Робаут выдержал паузу, пытаясь понять, какой эффект на Гейджа произвели его слова. Магистр-примус медленно кивал, но мрачная тень все еще не сходила с его лица.

«Хорошо, — подумал Жиллиман. — Он понимает».

— По сути, я прошу тебя о том же, чего сегодня требовал от Иаса и Двадцать второго. Новый магистр направит орден в новое русло, сделает его полноценным носителем культуры нашего легиона. А это, — Робаут указал на планшет в руке Гейджа, — обеспечит ее преемственность.

— Я не подведу вас, мой примарх, — отрезал Марий. — Никто из нас не подведет.

— Я знаю, — кивнул Робаут и вновь подумал: «Хорошо». — А теперь давай покажем этим зеленокожим всю силу нашей культуры.

Гейдж задержался на мгновение, будто все еще прокручивая в голове детали нелегкого разговора. Жиллиман обернулся. На лице старого воина застыла маска мрачной решимости. Тени былой горечи аурой парили вокруг него.

А впереди он словно видел сгущающиеся тени будущей.

3

Озарение

Потенциал

Действительность

Рекурсия: теория и практика способны взаимно усиливать друг друга. Теоретически широкое применение теории на практике является ключом к наиболее полному раскрытию их обоюдного потенциала. Реализуется это посредством внедрения через эдикты и традиции теоретической и практической базы на всех уровнях организации — особенно в ситуациях, когда верный курс действия представляется очевидным. Именно в такие моменты возникают самые большие риски, но и открываются самые широкие возможности. Очевидность коварна. То, что кажется явным, требует самой строжайшей проверки. Согласованное применение теории и практики в подобных случаях впоследствии помогает справляться с любыми иными обстоятельствами. Робаут Жиллиман «На пути к единству теории и практики», 111.54.xI

Палуба «Каваскора» завибрировала. Гиеракс чувствовал эту дрожь подошвами своих сапог и знал, что так отдаются толчки запусков десантных капсул. Сердцебиение ударного крейсера превратилось в барабанный бой войны.

Капитан находился на мостике. Пока другие воины Двадцать второго ордена прямо сейчас высаживались на Тоас, разрушители снова оставались на орбите — отвергнутые, скованные цепями запретов. Получил Нас четкий приказ или, что тоже весьма вероятно, своим умом пришел к такому решению — уже неважно. В конце концов, именно неприязнь лорда Жиллимана диктовала подобное отношение к разрушителям, а Пае был всего лишь исполнительным проводником воли примарха.

Гиеракс пришел на мостик, чтобы видеть все происходящее своими глазами и чтобы люди видели его самого. На кораблях ордена все прекрасно знали о сложившейся вокруг разрушителей ситуации. Сами воины не находили ничего постыдного в том, что примарх снова отказал им в праве показать себя на поле брани. Однако чувство глубокого разочарования, практически укоренившееся в двух ротах, выливалось в напряженность и недовольство во всем ордене. Гиеракс уже говорил на эту тему с Лахесом, чья Первая рота разрушителей базировалась на фрегате «Гордое пламя». Лахес сейчас тоже находился на мостике. Оба капитана пребывали на своих боевых постах, одновременно и с готовностью наблюдая за ходом операции, и демонстрируя непоколебимую гордость их рот.

Гиеракс стоял за кафедрой выступающего над мостиком стратегиума на виду у всех офицеров, техников и служителей. Наблюдая за обзорным экраном и слушая отчеты о запусках, капитан излучал непоколебимое спокойствие, словно высеченная из камня статуя. Он всецело сосредоточился на операции, не желая упускать из виду ни единой секунды битвы и зная, что его рота будет готова к немедленной высадке по первому приказу.

За его спиной раздались шаги. Гиеракс обернулся. В стратегиум вошел легионер Клетос. Как и у всех разрушителей, его доспех был выкрашен преимущественно в черный цвет. С отбытием других рот на кораблях ордена Немезиды остался только он — мрачный символ грубой, безжалостной, опустошительной войны.

«Цвет необходимости, — подумал Гиеракс. — Мы не вступаем в бой без веской причины. Но о нас невозможно забыть. Война не позволит».

Клетос отдал честь капитану.

— Вы хотели видеть меня.

— Прощупываю почву, — кивнул Гиеракс. — Как дела в роте?

Легионер склонил набок голову. Он не носил шлема и даже не пытался следить за выражением своего лица. В битве на Септусе XII, когда десантники угодили в ловушку псибридов в улье, легионер получил обширные ожоги, и его лицо превратилось в сплошное нагромождение лоснящихся рубцов. В отличие от Гиеракса, который постепенно пополнял свою коллекцию шрамов на протяжении службы, на Клетоса все увечья свалились в один момент. Правый уголок рта теперь был постоянно оттянут вниз, словно в вечной язвительной ухмылке — которая, впрочем, и раньше с его лица практически не сходила.

— При всем уважении, капитан, — буркнул Клетос, — думаю, вы и сами догадываетесь.

— Предпочитаю не гадать.

Клетос пожал плечами.

— Верно. Что ж, отвратные настроения, по-другому не скажешь.

Именно поэтому Гиеракс и позвал Клетоса. Легионер всегда открыто говорил правду и не замалчивал проблемы. Он настолько часто опасно балансировал на грани открытого нарушения субординации, что давно лишил себя всякого шанса стать хотя бы сержантом, но в качестве индикатора настроений в роте ему не было равных.

— Хуже, чем в прошлый раз?

— Так точно.

— А разница…

Клетос презрительно фыркнул:

— Новый магистр.

Гиеракс понизил голос:

— Продолжай.

Клетос понял намек и заговорил мягко и тихо, чтобы его мог слышать только капитан:

— Он чужак, с какой стороны ни посмотри. С таким же успехом нам могли навязать магистра хоть из другого легиона.

— Насколько все плохо?

— Очень плохо. Если он попробует как-то изменить, переделать нас…

Легионер осекся.

— Если попробует, то что? — жестко потребовал объяснений Гиеракс.

Клетос выругался себе под нос.

— Не знаю. Никто не знает. Если он всерьез вознамерится что-то делать, нам его не остановить. Но это еще больше ополчит нас против него.

— Об этом уже идут разговоры?

— Да.

«Теория без практики, — промелькнуло в мозгу Гиеракса. — Что для них, что для меня».

Нежданное озарение поразило его как обухом по голове. Капитан ощущал его важность, но пока не понимал сферы применения. Однако он отчетливо видел надвигающуюся опасность. Затаенные обиды неизбежно приводят к ошибкам.

— Эти толки, — капитан решил копнуть глубже, — как широко они пошли? Вышли за пределы роты?

Клетос кивнул:

— Я общался с братьями из 223-й. Они рады не больше нашего. В других ротах тоже прорывается недовольство.

Чем больше Клетос говорил, тем больше собственный гнев Гиеракса вытеснялся беспокойством. В разговоре с Сиррасом он думал о долгосрочных преобразованиях в ордене, понимая, что они волнуют даже рядовых воинов Немезиды. Но сейчас его сильнее озаботила ближайшая перспектива. Неприятие будущего ставит под удар настоящее.

— Успокой братьев, — попросил Клетоса Гиеракс. — Мы всегда будем собой.

— Да? И каким же образом?

— Ты мне не веришь, легионер?

— Мне просто интересно. Как и всем.

Гиеракс обратил внимание, что Клетос уклонился от прямого ответа.

— Если сущность ордена так легко изменить, то она недостойна спасения.

— Разумеется, — сказал Клетос; уголок его рта выгнулся вниз еще сильнее.

— На этом все, — подытожил капитан.

Легионер отсалютовал и покинул стратегиум, а Гиеракс вновь повернулся к главному обзорному экрану, показывавшему широкие равнины Тоаса. Пламя двигателей и тепловые следы от трения десантных капсул расчерчивали атмосферу планеты. Первые отряды уже высадились на западных окраинах равнины. А на востоке зашевелились орки — это он знал и безо всяких ауспиков. Капитан чувствовал родовые схватки новой войны, даже не видя их своими глазами.

Мысли о моральном состоянии Немезиды пожирали Гиеракса изнутри. Он надеялся, что, наблюдая за ходом войны, сможет улучить шанс доказать примарху значимость разрушителей. Возможность показать себя в деле — вот что станет для Двадцать второго лучшим лекарством от гноящегося негодования. Она спасет орден, которому для выживания не нужен был никакой чужак со стороны.

Но разговор с Клетосом внушил капитану страх, перед которым дрогнули все надежды. Проблема заключалась не в том, что разрушителей держат вдалеке от битвы. Весь орден снедала общая горечь, но риск исходил как раз от той его части, что сейчас высаживалась на поле брани. Вот где могут произойти самые худшие и непоправимые ошибки.

— Теоретически… — бормотал он.

«Недовольство в войсках — один из ключевых факторов многих неверных решений».

— Практически…

«Не проверишь — не узнаешь».

Усилием воли Гиеракс заставил себя остановиться. Подобные рассуждения контрпродуктивны и, более того, на его месте совершенно неуместны. Истинность или ложность теории скоро откроется сама собой.

Капитан отвернулся от обзорного экрана и обратил внимание на пикт-экраны в стратегиуме. Он наблюдал за удлиняющимися колонками рун, обозначавшими роты, и посадочными координатами, пытаясь сосредоточиться на мельчайших деталях высадки и нагрузить свой разум визуализацией бесчисленных векторов разворачивающегося внизу действа.

Но несмотря на все усилия, вопросы, которых он так старался избежать, продолжали подниматься, вытянутые на поверхность самой логикой, которую примарх внушал своим сыновьям. Если Гиеракс хотел показать Жиллиману, насколько для легиона важны разрушители, то тем самым он допускал, что Жиллиман слеп к истине. Неужели примарх готов закрыть глаза на возможные последствия назначения Иаса?

И если так, то что еще он предпочитает не видеть?

«В тебе говорит злость», — попытался успокоить себя Гиеракс.

Только вот убедительно врать ему никогда не удавалось.

Война сродни грому. Сколько существовало видов грома, столько и форм боевых действий. Жиллиман хорошо их знал. По такту и тембру звука примарх мог и определить природу участников сражения, и описать его ход. То, что он слышал сейчас, язык не повернулся бы назвать какофонией. Это была песнь битвы, сотрясающий мир спор, в котором пламенные аргументы чередовались с кровавыми возражениями. Он узнавал характерные отголоски ударов и следующего за ними возмездия. Но лучше всего Робаут знал голос своего легиона.

Жиллиман стоял, высунувшись из открытого потолочного люка «Лэндрейдера» модели «Протей», нареченного «Пламенем Иллириума». В пассажирском отсеке танка своего часа ждала инвиктская почетная стража. Примарх наслаждался громовыми раскатами зарождающейся бури, которая набиралась сил в ожидании момента, чтобы вырваться на волю и низвергнуть даже горы.

Один лишь звук, казалось, уже способен смести все на своем пути. Небеса трепетали, терзаемые неутихающим ревом опускающихся транспортных челноков, тяжелых лихтеров и штурмовых катеров. Земля дрожала под гусеницами танков и подошвами тысяч керамитовых сапог. Жиллиман посмотрел вверх. По полотну звезд гуляла рябь, а их свет будто спотыкался о пламенные следы прибывающих кораблей и терялся в бурлящих облаках выброшенного соплами прометия.

Здесь, на западе горной гряды, властвовали мрак и холод вечной ночи. Равнина была пустынной, а редкие скальные выросты истер до основания раскаленный шквальный ветер с дневной стороны Тоаса. Но теперь в царствие зимы ворвался и жар иного рода. Пламя реактивных двигателей омыло кости мира, а тьму одернул резкий свет посадочных огней и танковых прожекторов.