Нечто уничтожило караван контрабандистов, что въехал в Талестру перед нами, разломало фургоны, растерзало лошадей, сгубило людей без жалости, ободрав иных до костей, но я, даже при беглом взгляде, понял – таинственный хищник не был занят пожиранием плоти. О нет. Он просто убил всех, методично и ловко выпотрошил и… забрался на Луковый путь! Хищник действовал в точности как гул на рынке – убивал, убивал без разбора, но ел не очень много, откусил там, отхватил шматок плоти тут, будто пробовал на вкус разные виды мяса… А убивал потому, что в него влили инстинкты убийцы, и он просто не мог по-другому. Его создали именно с целью убивать.

Тварь Брадмура, так вот что это такое!

Вот кого почуяла Виджи на Луковом пути!

Никакой чертовой мистики, все объясняется очень просто.

Маги, маги, вы мне за все ответите!

Я вскочил на козлах, сорвал маску с лица и прислушался. Тварь, кажется, отстала.

А где Колчек?

– Маммон!

Тишина. Из темного хода доносились весьма неприветливые звуки. Хруст и скрежет.

– Колчек! – крикнул я, уже догадываясь, чем, а вернее кем хрустят.

– Фатик! – ко мне, перестукивая башмаками, бежал Олник, он задыхался, размахивал руками. – Я вспомнил, вспомнил, что это! Wernae accetilukus feste! – Он без запинки оттарабанил длиннющий научный термин. – Лапочка!

– Что-что?

– Сиречь лузгавка! – Олник, задыхаясь, вскочил на подножку и забрался на козлы, так что Виджи пришлось потесниться. – Я вспомнил, это лузгавка так верещит. Ох, подземные боги! Заключенные в Брадмуре именуют ее лузгавкой, а маги… вот так вычурно кличут, а еще зовут лапочкой, как бы в насмешку. – Он замер, вращая глазами, сорвал маску. – Фатик, откуда я это знаю? Фатик, я не хочу это знать! Мне страшно, Фатик! Я вспомнил, я видел картины, видения, образы. И они возникли в моей голове, когда лузгавка заверещала! И я не хочу, чтобы они были в моей голове, эркешш махандарр!

Прости, друг, но ты сам виноват.

– Ты попробовал галлюциноген, который помог тебе видеть то, что не может видеть обычный разум.

Хруст и скрежет прекратились. Я вздохнул и закашлялся.

– Я не хочу это знать! Я даже знаю, чем маги кормят лузгавку и других… тварей… А знаешь, чем они их кормят? Народцем, что на каторге прозябает… Ох-х… Фатик, я хотел сказать – гони-и-и!

– Арруау! Арруау!

Багрово-черная туча застлала солнце, распространившись на полнеба. Стояли красноватые сумерки, в свете которых лужи натекшей крови на площадке напоминали кляксы, оставленные великанским пером.

Я зашвырнул Олника в фургон, хлестнул лошадей, и мы понеслись насколько могли быстро. Я знал дорогу среди бедлендов и надеялся, что второй фургон не отстанет.

– Арруау! Арруау!

Виджи была рядом, держала оба фонаря в руках. В заднем фургоне что-то орали. Заполошно ржали лошади. Я правил стоя, нахлестывал и молился, чтобы колеса выдержали, не отлетели, лишь раз оглянулся назад. Нечто крупное, но гибкое, цвета ореха, выскользнуло из Лукового пути, затем площадку скрыл каменистый холм.

– Арруау! Арруау!

Олник просунул голову между мною и Виджи.

– Фатик, гони! Это такая тварь… ты даже представить не можешь, какая это тварь!

Да уж, не могу, ты прав, старый приятель.

От визгов лузгавки лошади сбивались с галопа. Она приближалась заметно быстрее, чем я думал. Скоро нагонит, и тогда будет весело. Олник обещал мне встречу с мозгуном, свиньяком и лузгавкой – и не соврал, маленький сукин сын. Первых двух я уже повстречал, было умеренно весело, а теперь, стало быть, мне предстояло свести близкое знакомство с последним представителем очаровательной фауны Брадмурского зверинца. Нет, постой – Олник еще обещал драккора и кракенваген!

Яханный фонарь, даже если удастся отбиться, лузгавка выпотрошит лошадей и повредит груз, это по меньшей мере. Плакали денежки Вирны. Да, собственно, они и так и так плакали – я понимал, что Маммона Колчека постигла незавидная участь.

– Арруау! Арруау!

Взвизги еще ближе, несутся с вершины холма, который мы объезжаем. Лузгавка прет напрямки, плевать ей на дорогу.

– Куок! Куок!

А эти вопли раздались впереди. Мы как раз въезжали в теснину меж двух осыпей, где местами (яда здесь уже почти не было) росли трава и кусты, а на гребнях холмов кучерявились настоящие заросли, особенно на том, что пониже.

Теснину перегораживала странная машина, перегораживала столь надежно, что я не мог бы проехать мимо, например, по осыпи – слишком круты были их склоны с обеих сторон.

Ловушка. Сзади лузгавка, она же лапочка, впереди – вот это, чему я не подберу определения. Буквально тридцать ярдов до этого… этой… э-э-эх, злая судьба!

Я начал останавливать лошадей, поворачивая фургон боком, а взгляд тем временем оценивал машину.

Размером эта штука была со средний такой корабль. Но не это меня удивило.

Понимаете, у машины был сургучно-глянцевый, розовый, покрытый заостренными наростами панцирь высотой ярдов в семь и… брюхо.

Восемь пар цельнокованых стальных вороненых колес располагались примерно в ярде над землей, светло-оливковое брюхо же свешивалось почти до земли и заметно раздувалось и опадало, как будто машина… дышала. Между колесами виднелись круглые дыры, крупные, голову можно просунуть.

Определенно – машина была живая.

Виджи привстала, ахнула, глаза округлились.

– Куок! – пронзительно и мерзко воскликнула машина. – Куок! Куок!

Я не видел пасти, глаз, носа. Панцирь гладко закруглялся с обеих сторон, будто на восемь пар колес насадили гигантский, в семь ярдов высотой, пирожок.

– Арруау! Арруау!

Я задрал голову: лузгавка взбежала на гребень холма и скалила оттуда острейшие клыки. Тело ее переливалось, текло, будто ртуть, постоянно находясь в движении. Вдоль змеиного тулова располагался лес черных игл, смотревших в сторону хвоста – чешуйчатого и заостренного. Лапы с когтями – каждым можно вскрыть брюхо не только троллю, но и, пожалуй, сказочному дракону. Морда как у ящерицы, но пасть побольше относительно головы, да не столь выпуклые глаза.

– Арруау! Арруау!

– Куок! Куок! Куок!

Звуки были равно пронзительные и равно мерзкие, они ввинчивались в уши, проникали до костей, царапали душу. А мне и без того было погано – жар теснил грудь, в голове снова разгулялись бойкие гномы.

Виджи ахнула:

– Они… переговариваются!

Олник сунулся между нами.

– Кракенваген, Фатик! Маги Талестры наращивают живую плоть на металл, сплавляют их вместе, выращивают живое… Живой движитель приводит в действие колеса, только представь! Они называют это создание… сейчас-сейчас… Cracken omnia ectus, или папочка… Ой, бедная моя голова, я не хочу это все знать!

О Гритт, с кракенвагеном Олник обещал мне встречу. А еще – с драккором.

Со второго фургона что-то вопили. Я увидел, как с него соскочили Самантий и Крессинда – в руках гномши сверкнуло оружие. Возницы, Нанук и Ванко, стояли на козлах, похожие на статуи. Думаю, я выглядел так же.

– Да уж, это не ваша дымовальная машина, Олник.

– Да уж не наша!

Какое удивление, я думал, он полезет в амбицию.

– И не машина карликов, Фатик.

– Это точно.

– Это розыскная команда. Отлавливают брадмурских тварей, или убивают, если те слишком опасны. А еще ловят разбежавшихся заключенных… Эркешш махандарр, откуда я это знаю?

– Арруау! Ау… ау!

– Куок! Куок! Куоо… куоо…

Раздался хлюпающий звук, и в боку кракенвагена откинулась узкая рампа, по которой спешно начали спускаться фигуры в черных бурнусах.

Кверлинги, Злая Рота, мои старые знакомые. Замыкал движение молодец в серой хламиде чародея Талестры.

Кверлингов было много, больше десятка.

– Арруау!

Лузгавка была уже рядом, я и глазом не успел моргнуть, как она оказалась перед моими лошадьми. Я натянул вожжи, удерживая обезумевших коней. Тулово лузгавки было длиной ярдов в десять. Оно текло, тварь постоянно находилась в движении, и под чешуйчатой кожей лап виднелись сильнейшие мышцы. Пахло от лузгавки кровью и чем-то терпким, словно ее натерли приправами. И никакого зловония. Видать, поэтому ее и прозвали лапочкой.

– Дларма… Эту лапочку почти невозможно убить. Умеет заживлять раны!

– Фатик!

– Тихо, Виджи. Нет… не швыряй в нее фонари!

Лузгавка вдруг остановилась и издала длинный рыгающий звук. И еще несколько. После чего отхаркнула латные рукавицы Маммона Колчека. С костями.

Эх, плакал мой аккредитив для банка Траука. Странно, что кое-чего другого с лузгавкой не происходит. Видимо, еще не время.

Мой учитель театрального мастерства Отли Меррингер не раз говаривал: главный закон пьесы гласит: «Если в первом акте заявлена троллья дубина – в последнем она должна проломить кому-то голову». Так требует искусство пьесы, в которой все элементы должны лежать на своих местах, не выпирать, не быть лишними. Все, что лишнее – должно отсекаться. Однако реальная жизнь – совершенно хаотична. Если я рассказываю вам про латные рукавицы Колчека, да еще говорю, что сам он – профитролль, вы вправе ожидать, что этими самыми рукавицами кулачный боец прибьет как минимум десяток врагов. Увы, реальная жизнь – хаос, где может случиться что угодно. Маммона Колчека убила лузгавка, убила, попробовала на вкус, – и не подавилась. Перчатки не сработали. Дубина провисела впустую. Так и бывает в реальной жизни. И только так. И еще – в жизни совпадения случаются гораздо чаще, чем в пьесах. Уж не знаю, почему.

Лузгавка резко повернулась к нам задом, иглы на ее теле встопорщились. Она метнулась к кракенвагену, по дороге стоптав трех кверлингов.

Кракенваген же выпростал из дыр меж колес длинные кольчатые щупальца цвета индиго, с крючьями на кончиках.

Cracken omnia ectus схлестнулся с Wernae accetilukus feste.

Кверлинги не смотрели на это действо, они устремились к нам – были уверены, очевидно, что кракенваген завалит лапочку и сделает с ней грязное дело. Он – страстный малый! – оплел ее щупальцами и прижал к себе, но лапочка не собиралась отдаваться прямо здесь, в грязи. Она терзала панцирь папочки когтями, скрежет стоял – мое почтение. Папочка выл. Лапочка визжала. Семейная идиллия, да и только.

Кверлинги были уже рядом. За папочку они нисколько не переживали. Не знаю, хотели ли они с нами перемолвиться словечком (возможно, спросить дорогу) или даже напроситься на чай, но молодой чародей, следовавший за их спинами, бросил на меня взгляд, узнал и тут же выпалил краткий приказ на боевом языке.

Татуированные уроды выхватили сабли из складок бурнусов.

Я сграбастал фонарь и метнул им под ноги. Огненное зарево осветило наши лица. Виджи швырнула второй фонарь. Оба броска вышли неудачными. Я помимо воли вспомнил артель «Огнем и мечом», умудрившуюся сжечь нескольких рыцарей на поле Хотта. У гномов Зеренги имелся определенный талант в приготовлении рыцарской запеканки. Ну а мы с Виджи не имели талантов к кулинарии.

Олник сориентировался мгновенно – он подал мне меч, а Виджи – шпагу. Оружие, приобретенное в Ирнезе.

– Крессинда, – зычно гаркнул я. – Нанук! Ванко! Сюда! Самантий, держи лошадей нашего фургона! Тулвар, помогай!

Я прыгнул и рубанул сплеча, рассекая грудь ближайшего кверлинга. К счастью, кольчуги у него не было – насколько понимаю, под надежной защитой кракенвагена кольчуги не требовались.

Интересно, сильно ли пахнет внутри кракенвагена, а? Кверлинги и маг разумно покинули нутро ездовой твари, понимая, что бой с лузгавкой выйдет… тряским.

Меня обступили трое, но сбоку рванулась красноватая молния шпаги, и один кверлинг спешно отъехал в нижний мир, получив удар в горло. Моя супруга умеет обращаться с оружием, я бы сказал, лучше меня.

К бою присоединились Нанук и Ванко, вооруженные короткими мечами. Крессинда налетела, как вихрь, размахивая парой кинжалов. Мелькнул Олник, размахивающий топором.

Я рубился с двумя, весьма нетвердо стоя на ногах. Скверно мне было настолько, что я опасался в любой момент потерять сознание, однако при этом реакции мои обострились, видимо, организм, борясь с простудой, решил напоследок порадовать своего владельца подарком.

Папочка и лапочка оглашали теснину жуткими воплями.

Кверлинг выгнулся, когда я проткнул его грудь клинком. Тут же притянул его к себе, загородился от удара напарника, после чего рубанул напарника по шее.

В гуще схватки что-то вопил Олник. Ему зычно подпевала Крессинда. Лошади ржали, волоча фургоны. Тулвар верещал, что не может удержать коней. Самантий трубил о том же. За второй фургон я не опасался, черт с ним, а вот наш, грузовой, не должен был пострадать, и категорически не должен был перевернуться – иначе кусты вангрии пропадут, да и бочонки с моджи могут лопнуть.

Еще один кверлинг двинулся на меня, я отбил удар, пихнул труп навстречу врагу, и, присев, попытался ударить его в брюхо. Кверлинг парировал, отскочив мягко, как кошка. Я попробовал атаковать, но меня повело, я едва не упал. Подлец воспользовался шансом и почти поддел мою шею на саблю. Но вновь прянула красноватая молния – ударила кверлинга в висок, острием прямо в мозг.

О черт, моя жена разошлась не на шутку!

Я встал посреди схватки, понимая – еще несколько резких движений, и я потеряю сознание. Всполохи двух костров озаряли поле боя. Но внезапно все кончилось. Наши силы были… сильнее. Бедняга Колчек, я буду по тебе скучать и иногда обязуюсь говорить твоими оборотами. По смертному полю метался молодой чародей. Крессинда решила его убить, но я крикнул, что магодрищ нужен мне живым и только живым. Тогда Крессинда в два прыжка догнала субтильное создание и пришибла его свинцовым шариком кинжальной рукояти.

Я обрадовался: мага можно допросить, однако лицо Крессинды вытянулось.

– Мастер Фатик… я его все-таки убила. – Она проверила пульс мага, затем пнула его сапогом. – Да, точно убила. – Сказано это было тоном совершенно равнодушным. Крессинда слишком хорошо знала, что собой представляют маги Талестры.