С другой стороны, я бы не познакомился с Виджи…

Она вздохнула совершенно по-детски и улеглась на спину. Ее грудь обрисовалась под тонкой блузой…

Олник с интересом заглянул в фургон, но я отвесил ему легкий подзатыльник:

– Не пялься куда не след. У тебя есть своя пара. Ночевать на ней можешь.

– Да когда это было…

– Было, было. И снова будет. Наберись терпения и жди.

Грубые мужские шутки, угу.

Слева на взлобке припала к камням разрушенная крепость, сглаженная ветрами и землетрясениями, – место отдыха контрабандистов. Мы как раз на середине Лукового пути. Никого в крепости не было, иначе отдыхающие вывесили бы небольшой, едва заметный на фоне каменных стен оранжевый флажок. Но я решил не останавливаться на отдых. Во-первых – туча. А во-вторых – чуть дальше за крепостью Луковый путь становился весьма ядовит. Дело было в эманациях старой магии, протравившей здесь всё. Последствия магической катастрофы ощущались до сих пор. Тут дохло все живое, медленно, но неотвратимо. Хуже было мелким пташкам, они окочуривались через два-три часа. Животные побольше, например лошади, могли протянуть дня три, человек – неделю. Но за неделю его здоровье оказывалось подточено самыми разными хворями, и, даже вернувшись в нормальный мир, он скоротечно умирал. Пара-тройка часов – это то время, которое можно провести на финальном участке Лукового пути без особого вреда для себя и лошадей, – проверено поколениями контрабандистов и лично мною. Короче говоря, этот отрезок Лукового пути нужно проехать, избегая долгих остановок.

Вскоре вдоль дороги показались припорошенные пылью дольмены – дома из цельных каменных глыб с кровлей в виде поперечной каменюки. Вход в такой дольмен находился на уровне земли и представлял собой вырезанную в камне круглую дыру, в которую не смог бы пролезть даже Олник. Дольмены располагались по обе стороны дороги, как невидимые стражи, они смотрели на наши фургоны, и было их много, более сотни. Вернее – о, я считал их как-то – дольменов было ровно сто пятьдесят два.

– А что это, Фатик? – Гном даже привстал.

– Жилища неведомого подгорного племени.

– То есть как подгорного? Ты хочешь сказать – гномов?

– Нет, говорят, были какие-то существа… до вас. Видишь, какие маленькие входы?

– Ну да, гном-то туда вряд ли пролезет… разве что дитя или совсем тощенький… Даже для коротышек тесно… Постой, то есть, ты хочешь сказать, в этих горах кто-то хозяйничал еще до нас?

– В точку, дорогой друг. Но главные жилища этих существ – внутри гор.

– А… а почему… Они что, исчезли?

– Передохли все до единого. Атрей умер, магия стала вытекать из мира. Существа были связаны с магией, несомненно. Рискну предположить, они умертвили себя так же, как драконы. – С помощью ядовитого магического всплеска, которым все и загадили. Однако этого я вслух не сказал.

Мы подъехали к некрупному озеру, в него с высоты около тридцати ярдов низвергались прозрачные струи водопада, образуя на зеркальной глади небольшую тучу водяной взвеси. Почти прибыли. Малость передохну, жар уж слишком сильно теснит мою грудь.

Я соскочил, махнул заднему фургону остановиться и присел у озерка, от которого шла умиротворяющая прохлада. Вода ледяная, жаль, пить нельзя, вода мертвая, как и все тут. Даже камни у берега не покрыты мхом – ничто живое не может здесь укорениться, а если напиться этой водички – можно обеспечить себя болезнями до конца жизни.

Олник приблизился и спросил боязливо:

– Там что, пещера наверху? Слушай, я чую подгорные запахи! Я чую горную пустоту!

– Да, там пещера, Ол. Нет, воду пить нельзя – это яд! И ноги в озере не мой, Гритт тебя подери! Это яд, кислота, понимаешь? И не ходи в сторону водяного тумана, надышишься, блевать потом будешь.

Вода вытекала из нутра гор, где располагались жилища умершего племени. И если, к примеру, местной дорожной пылью можно было без особого вреда дышать пару часов, что мы, собственно, и делали, – то вода, насытившаяся эманациями древней магии в недрах гор, была смертельно опасна. Дело было в том, что магический всплеск случился внутри гор, в самой сердцевине владений неведомых существ. Аналогично была опасна и пыль в подземных ходах – к счастью, братство Свободного Товарооборота держало двери открытыми, обеспечивая постоянную тягу, и пыли скапливалось немного. Тем не менее у Карибдиза я запасся дерюгой для лошадей и полосками шелковой ткани, чтобы прикрывать наши лица. Конвекция магических эманаций работала лучше всего через живую плоть или дыхание. Кое-что попадет в глаза, но глаза можно промыть.

Бывший напарник с гримасой недовольства напялил правую стукалку.

– Жалк-о-о-о… Слушай, нам что, надо туда, наверх, в пещеру?

– Угу, это единственно верный путь.

– Терпеть не могу темноты… Мне уже хватило сидения в этом, как его, репопозории!

– Потерпишь. Ехать нам не более получаса.

– Ох, там что, такой длинный коридор?

– Порядочный. Мы зажжем лампы, темно не будет. Не бойся, гномья курва там не живет. Там все мертво.

– Ох… – Он уставился на свое отражение в озерке. – Слушай, а тут глубоко…

– Немало.

– И в глубине нет жизни?

– Вода ядовита, как… как уракамбас. Кто тут может жить. Всё сразу дохнет.

– Тогда я брошу туда камень.

О Гритт, уйми ты этого гнома!

– Да делай что хочешь, только смотри, чтобы тебя не забрызгало.

Гном нашел увесистую каменюку и зашвырнул на середину озерка. Вода пошла кругами. Олник зачарованно смотрел на них, потом вдруг испуганно воскликнул:

– Фатик!

Я содрогнулся:

– Да что такое?

– Ты весь красный, как… как не знаю что!

Великая Торба!

– Знаю, у меня сильный жар.

Черно-багровая туча скрыла большую часть неба и грозила вот-вот поглотить закатное солнце. Мурашки ползли по моему затылку, когда я на нее смотрел, а инстинкты призывали бежать, мчаться от тучи как можно дальше.

От спального фургона уже топали к озеру Колчек, Тулвар и Самантий, а возницы затеялись распрягать коней, но я крикнул, чтобы никто не касался воды – она отравная, пить, а тем более мыться – невозможно. Вернее, конечно, возможно, да только ослушника постигнут лютые хвори, включая насморк, геморрой, пять видов лишаев и три – парши.

– Еще один малый переход, – объявил во всеуслышание, – и мы в Талестре. Самантий, поди-ка сюда.

Он подошел, утирая с багровых щек крупные бисерины пота.

– Ох, перед грозой ужасно душно, Фатик!

Я отвел его в сторону и спросил прямо:

– Самантий, ты – шеффен фемгерихта?

Его руки-окорока дрогнули.

– За дурня меня держишь, Фатик? Терпеть не могу этих прохвостов. Но справедливость, – в его голосе прозвучали страстные нотки, – я люблю, так что иногда помогал фемгерихту, если просили, и дело выглядело… справедливым.

– Ты был в овчарне, когда я ломал комедию?

– А? Какая овчарня? Какая комедия? Ничего не понимаю! – Он возмущенно тряхнул брылями щек. – Избавь меня от своих глупых подозрений! Пойду я, нам ехать еще.

Он, очевидно, был шеффеном фемгерихта, но не признался в этом.

Он, очевидно, был третьим в овчарне.

Он, очевидно, был единственным, кто не купился на мой обман.

И он не шел меня освобождать, как сделали это Карл и Фелина, и он бы повесил меня ради торжества справедливости, как он ее понимал. Друг, называется. Впрочем, у меня наивная реакция на дружбу. Примерно так же было с Отли Меррингером, когда я узнал, что он – обыкновеннейший провокатор Ковенанта. Говорят, люди меняются. Думаю, это не так. Просто когда они раскрываются с негативной стороны, оказывается, что они всегда были такими, что мы их просто очень мало знаем. Большинством людей правят страх и эгоизм. А некоторыми – как Самантием – фанатичное принятие определенных идей, которые заменяют им разум и заставляют совершать заранее предопределенные поступки. Человек превращается в раба идеи, не способного мыслить широко и здраво.

Если бы Самантий признался, я, в теперешнем своем состоянии, пожалуй, зашвырнул бы его в озеро. Слишком много и часто я миндальничал с врагами.

Однако не пойман – не вор. Не пытать же его, в самом деле?

Скажу Виджи, чтобы присматривала за ним.

Мы расселись по местам и начали подниматься вверх, по каменной, покрытой осыпями тропе.

– О, с пробуждением, госпожа эльфка!

Я показал Олнику кулак и просунул голову в фургон: Виджи пробудилась и натягивала сапожки. Только женщины умеют так натягивать сапоги, изящно изгибая ступню и сведя брови к переносице. При этом они еще завлекательно вздыхают, будто призывают мужчину немедленно сорвать с них и сапоги, и имеющуюся одежду. Нет, забудьте, это во мне говорит страсть, которую не в силах подавить даже смертельная усталость и простуда.

– Тут очень плохое место, Фатик. Очень тяжелая старая магия.

– Знаю, лисьи ушки. Мы проедем его быстро. Ты держишься?

– Магия не причиняет мне особого вреда, Фатик. Это не чуждое. Я просто ощущаю ее… душой.

А вот меднолобый варвар ни черта не ощущал! Ну что ты будешь делать?

Лиловый язык тучи захлестнул солнце, надвинулись пастельные сумерки – обманчиво мягкие, с длинными заостренными тенями. Тут же задул теплый ветер. Мои мышцы напряглись. Успею ли я прибыть в Талестру до того, как туча нас накроет? И что – или кто? – придет вместе с ней?

Варвар, люди хуже, чем кажутся.

19

Подземные воды исторгались в водопад с края просторной скальной площадки. На ближней ее стороне в толще каменной стены виднелись ворота, широкие и высокие, в два человеческих роста, сколоченные из досок, почерневших от времени. Ворота некогда (на самом деле очень давно) поставили контрабандисты взамен тех, что вынесло магическим взрывом сотни лет назад, когда в подземельях еще проживали существа. Прежние врата были откованы из какого-то дивного серебристого металла с тонкими узорами. Они пропитались магией взрыва и поражали болезнями всякого, кто просто к ним прикасался. Пока тогдашние контрабандисты поняли, что да как, ворота с тонкими узорами отправили на тот свет десяток человек. Тогда, наконец, ворота подцепили крючьями, как чумной труп, отволокли к расселине и зашвырнули туда.

Створки были приоткрыты. На них виднелась намалеванная белой полустертой краской надпись на Общем:

«Если свой – входи смело»

Сквозь щель в створках дул ветерок, пахнущий той самой горной пустотой, которую учуял Олник. Как я уже говорил, контрабандисты проветривали Луковый путь. Дело в том, что дыра-выход на той стороне Бычьих также была открыта. Соответственно, ядовитая пыль скапливалась на маршруте в меньших количествах. Створки же поставили в основном с целью косвенным образом предупредить случайных путников (буде такие случатся) о том, что их постигнет кара, если они все-таки вздумают войти.

– А кто – свой? – решил уточнить гном, спрыгивая с козел.

– Я. Чужие здесь не ходят. А если ходят – то недолго, а после – падают.

– Серьезно-о-о?

Я поднял руку, призывая ко всеобщему вниманию, и крикнул:

– Не входите за мной! Войдете, только когда позову. Олник, стой на месте, коли хочешь жить! Нельзя просто так взять… и войти в эту пещеру.

Я отодвинул створки на всю ширину, касаясь их локтями и ботинками. В десятке ярдов от входа, там, где тьма туннеля становилась похожей на деготь, находилась расселина, пересекавшая туннель из края в край. Та самая, куда зашвырнули ворота. Шириной она была в четыре ярда и, если судить по стенам, ее вытесали вручную. Черная, как ночь, на фоне таких же черных стен и потолка, расселина была практически незаметна. Глубокая, как дыра, ведущая в ад. Наследство древних. Во тьме кромешной она собирала дань с чужих. Ну а свои знали, что надо делать.

Боковой проход справа от ворот был совершенно незаметен беглому взгляду, терялся в стене. Узкий коридор, и вот она, каморка с тщательно смазанным механизмом, установленным неведомыми руками сотни лет назад. Похожий был на Дул-Меркарин, тут, правда, механизм древних опускал мосток сверху, с потолка. Взрыв также напитал его эманациями смерти, однако в меньше степени, чем ворота, все-таки механизм был скрыт в толще скалы. Однако касаться его руками не рекомендовалось. Я сграбастал с деревянной стойки кожаные потертые перчатки и надел их. Надо будет сказать кому-то из братства Свободного Товарооборота при встрече, чтобы прикупили новые перчатки, буде представится случай. Я начал крутить рукоять, расположенную слишком низко для человека. Послышался скрежет шестерен, следом стук, когда мосток лег в пазы.

Не знаю, от кого придумали такую защиту существа, видимо, были параноиками, или, действительно, опасались вторжения. Сам механизм из серебристых цепей и шестерней, которому исполнилось не одна сотня лет, прекрасно справлялся со своей задачей. Правда, его следовало время от времени смазывать, но вот коррозии он не был подвержен совсем.

– Фатик! – пронзительно крикнул гном. – Тута мостик опустился! Гляди – да ведь гномская работа!

Нет, Олник, не гномская. Скорее всего, это твои предки слимонили конструкцию у существ, ведь не только люди состоят в братстве Свободного Товарооборота.

– Олник, только не прикасайся к нему голыми руками!

Раздался стук деревянных башмаков гнома; неслух перебежал по мостку на ту сторону и тут же ойкнул.

– Дларма, дохлый зяблик, я замарался! Фатик, тут конские яблоки!

Перед нами, очевидно, проехал караван.

Я взял заранее приготовленную дерюгу, разрезал на полосы и замотал морды коням, им это не понравилось, однако я был настойчив. Козлу по имени Мальчик это не понравилось тоже, настолько, что мне пришлось обмотать дерюгу веревками с особой тщательностью. Ну а копытам эманации не слишком вредят (подковы, однако, лучше потом выбросить), а вот касаться стен лошадиными боками – не стоит, как уже говорил, конвекция лучше всего осуществляется через живую плоть, и в любом случае скакунов после Лукового пути стоит выкупать. Я рассказал об этом возницам, Нануку и Ванко, раздал полоски шелковой ткани, всем, за исключением Колчека – тролли весьма устойчивы к магии, – проследил, чтобы все закрыли лица, и сказал: