– Эльфы, гляди-кось, – сказал мой забубенный братец, приоткрыв рот до размера среднего совиного дупла. – Эльфы… музыка, танцы…

Должен сказать, что учеников мой дедуля держал в строгости, и к эльфам и вообще на всякие празднества вниз не отпускал. Однако ж после экзаменов по письму и чтению мой братец станет полноправным боевым варваром, а значит…

– Эльфы… – проронил Шатци задумчиво. – Эльфийки… Голые. Ты видал когда-нибудь голую эльфийку, Фатик?

Мало ему Джальтаны!

– Держи рот закрытым, думай об экзаменах, – буркнул я.

Позади громыхнуло, пахнуло солодом. Зелмо Верхогляд торопился за честно заработанной платой. Он переоделся в кожаные штаны с помочами, а боевые портки скорбного цвета превратил в объемистый мешок, связав обе штанины снизу грязными веревками.

– Три куры и четыре порося! – тревожно пророкотал он, нагнувшись через мое плечо. – И бочонок!

– Дыши в сторонку, – обронил я. – Будь другом.

Он отодвинулся и пробубнил:

– Прости, Фатик, что, очень слышно?

– Нужно меньше пить.

– Я… ик!.. стараю-ю-юсь! – Он чем-то захрустел. Наверняка еловой шишкой. Тролли всегда жуют еловые шишки, чтобы освежить дыхание.

* * *

Брат Тенезмий отирался у ворот общинной свинофермы. Мирское платье в виде поношенной дерюжки превратило его в простого худощавого мужчину средних лет. Лишь до сих пор блестящие глаза обличали фанатика веры. Еще задолго до того, как Вортиген начал гонения на культ Атрея (они, как обычно, включали в себя срезание жира со святых отцов и укорочение голов самым непокорным), брат Тенезмий уже работал в клане Джарси. Он, понимаете ли, был миссионером и искренне верил, что несет свет истинной веры и культуры отсталым варварам. Искренний и, хм, чистый фанатик культа Атрея – самого распространенного религиозного культа на Северном континенте. Фанатик – а значит, дурак. Фанатики всегда дураки.

– То есть ты предлагаешь нам принять вашу веру, – ласково спросил дедушка Трамп, когда брат Тенезмий впервые предстал пред светлым ликом главы старейшин клана Мегарон. – Ага… Стало быть, ты хочешь, чтобы мы приняли власть жрецов, и все у нас стало, как у людей культурных и религиозных там, внизу, ага? Это, стало быть, молиться по три раза на дню у идола, делая постную рожу, думать о смирении, подавать нищим – которых у нас нет! – а дома поколачивать жену, подсиживать соседушку, радоваться чужому горю, как истинный единоличник, лицемерить на все стороны света, а потом, может, поставить над собой короля, дворян и вас, жрецов в рясах? А? Что? Не убий? Заповеди? Но вы же убиваете сплошь и рядом во славу своего бога! А у нас свои заповеди, железные. Мы стоим друг за друга горой, не насаждаем свои порядки, не лезем к другим со своей верой. Примем вашу веру – начнем резать друг друга, грабить и подличать. Так что же изменится для людей Джарси в лучшую сторону? Скажи-ка мне, дорогой, в чем будет наша выгода?

– Вы спасете свои души истинной верой для жизни в посмертии.

– И все? И тебе начхать, какими мы будем вот тут, в земной жизни?

– Паства…

Тут дедушка завелся. Я хорошо помню его речи, ибо отирался неподалеку и думал, где бы мне найти чистый платок, чтобы высморкаться.

– Стадо баранов! – крикнул он, вскочив на ноги (земля содрогнулась). – Злых, тупых, жадных, лицемерных баранов, вот кем мы будем. Лицемерь перед всеми, даже перед богом. У-у-у! А если согрешил, иди к священнику, который отпустит тебе грехи за монету – это же так просто. Гр-р-ритт! Свои грехи нужно искупать здесь, на земле! Молчи, пока я говорю! Мы, варвары Джарси, не безгрешны, но всегда и везде мы – настоящие люди! Молчи, я сказал! Мы не смиряемся перед обстоятельствами, мы не подсиживаем ближнего, мы не подличаем и живем честно. Честно – от слова честь! Молчи! Я верю в этический кодекс Джарси, в свой топор и свое упорство. Я верю в людей моего клана. Больше того, я верю в человека!

– В какого человека? – немедленно спросил брат Тенезмий, а в глазах его читалось примерно следующее: «Ага, значит, у вас уже есть тот, кому вы поклоняетесь и приносите жертвы! Живой мессия, несомненно, обжуливший варваров-простаков».

– А вот в этого! – Дедуля указал на сопливого, но уже плечистого пацаненка. Им, по странному стечению обстоятельств, был я.

– Этого? – безмерно удивился клирик, в то время как я, плюнув на приличия, достал из кармана платок, похожий на измятый и застывший ком глины, и, разломив его, трубно высморкался в две половинки. – Это ваш…

– И вот в этого! – Кургузый палец Трампа перепрыгнул на здоровенного Фрого Мегарона Джарси, который энергично жевал медовую коврижку.

– Э…

– И вот в этого! – Тут палец дедушки указал на глубоко беременную Мэй, супругу Годрика Вшивого. Мэй немедленно разрумянилась.

– И этого!

– И этого…

– И еще вон в того, с брюхом… У-у-у! Кринти, повернись к обществу! Не смотри, что у него под глазом слива, я в него верю! Я верю в каждого человека в моем клане, и каждый человек в моем клане верит в себя и других. Этой веры нам достаточно. Да, мы не безгрешны, но мы живем и умираем людьми! Так говорит наш Кодекс: всегда и везде быть человеком. Гритт и Великая Торба, ты слышишь? Мы живем и умираем людьми! А если твоя вера не предусматривает для таких, как мы, настоящихлюдей вне твоей веры, истинного посмертия, то разве она праведна? И на хрена нам нужно твое посмертие, если мы войдем в него стадом безмозглых покорных баранов? Приняв твою веру, мы истребим в себе разум и все доброе, что есть в нас сейчас, мы перестанем быть людьми, это ты понимаешь?

Дедушка тяжело задышал. Брат Тенезмий пугливо пялился на него. Бледные уста немо шевельнулись.

– Знаешь что? – сказал дедушка. – А ведь мы верим в Творца. Это он вытряхнул на поверхность земли из Великой Торбы все живое. И дал ему, только представь – свободу воли. И только мы решаем, быть нам зверями в людском облике или настоящими людьми. Но мы не верим тем, кто приходит насаждать именем Творца власть и сшибать с нас золотишко. Ведь ты не первый, нет. Бывали у нас миссионеры Атрея всех конфессий, и служители Чоза Двурогого и Трехрогого, и даже адепты Рамшеха, которому поклоняются на Южном континенте… И никто, ни один из них толком не ответил на простой вопрос: на кой всесильному богу, устами коего говорят его жрецы, нужны мои деньги?

Брат Тенезмий промямлил что-то насчет «смирения», «украшения храмов» и «искупления грехов», но быстро стушевался под взглядом Трампа.

– Знаешь что? – повторил дедуля. – Перебьешься. Не было у нас королей, дворян и жрецов, не было и не будет. Есть и были – люди. Порядочные, честные. Мы верим в человека и его земной путь. И каждому на этом земном пути воздаем по истинным заслугам его, а не по власти и богатству… Гритт и Великая Торба! Мы живем и умираем честными людьми. Честными – от слова честь, святоша! Напиши это себе на лбу золотой краской!

– Но я все же попробую повернуть вас к свету истинной веры… Веры в Великого Атрея! – заикнулся клирик.

– Попробуй, – кивнул дедушка. – Рискни. Раньше я выпроваживал вашу братию из клана пинком под зад. Но ты, я вижу, человек хороший… У-у-у, честный упрямец. Потому я дам тебе шанс. Начни с общинного свинарника. Там как раз не хватает рабочих рук. В свободное время разрешаю гнать пур… проповедовать взрослым Джарси. Но если я услышу, что ты навязываешь свое учение подросткам до семнадцати лет – будешь порот и изгнан из клана.

С тех пор брат Тенезмий смотрел за свиньями. Он наложил на себя епитимью не покидать клана, пока не повернет к свету истинной веры хотя бы одного из Джарси.

Бедняга обрек себя на жизнь в нашем клане до самой смерти.

Он пытался проповедовать у ворот свинофермы каждое утро и вечер. Эффект от проповедей брата Тенезмия был – они веселили душу, от них поднималось настроение даже у тех, кто маялся похмельем.

– Эк заливает, а! – говорили в народе и весело смеялись, передавая речи брата Тенезмия о всеобщем и личном прижизненном смирении. – Смирение, вы слыхали, да? Расслабься, когда тебя бьют, ага! Возлюби пастыря своего и короля своего, нет, вы слышали?

За годы клирик стойким и честным трудом дослужился до смотрителя свинофермы. Не думаю, впрочем, что такое повышение в должности даровало ему душевный покой: он стал еще суше, еще желчнее и, как говорят, тайком заглядывал в кружку с горячительным, а еще наловчился так ругаться, что даже дедушка Трамп завидовал.

* * *

– Утро доброе, – сказал я.

Брат Тенезмий скупо кивнул и покосился на тролля. На поясе Верхогляда связанными лапками кверху висели три пеструшки. Пока тролль стягивал им лапы, одна умудрилась от испуга снести яйцо.

– Четыре порося… – прогудел Зелмо, показав Тенезмию три толстенных пальца.

Клирик поджал губы. Согласно постулатам пророков Атрея, тролли не имеют души, а стало быть, не могут быть спасены духовной силой при жизни, дабы вознестись на небеса, следственно, тратить на них силы бессмысленно, более того, обращаться с такими существами следует как с животными.

– Пусть выберет четырех десятимесячных подсвинков, – сказал я. – Заработал.

Брат Тенезмий отпустил крепкое и, несомненно, греховное ругательство.

Неужели он начал превращаться в настоящего человека?

Пожалуй, стоит свести его с Мэй, вдовой Годрика Вшивого…

* * *

– Все помнишь? – спросил я у Шатци, когда Зелмо, бросив на плечо торбу с визжащими поросятами и бочонком прокисшего пива, утопал на юг, в свою семейную – представьте, у него была супруга – берлогу.

Брата колотило, как в лихорадке.

– Д-да… – Он посмотрел на меня, расширив глаза: пацан пацаном. И что в нем бабы находят? – Ты не сплохуешь, Фатик?

Вместо ответа я показал ему кулак.

– Вечерком отпразднуем.

– Я боюсь, ох! Я сбегу, ох, слушай, Фатик, я не выдержу, я сбегу!

– Джарси не бегают от опасности.

Его полные губы – обличавшие того еще волокиту-развратника, затряслись мелко-мелко.

– Не мо-гу-у! Я сбегу, Фатик! Ей же ей, сбегу!

Я двинул его в солнечное сплетение. Это был скромный отрезвляющий удар костяшками правого кулака. Брат сперва согнулся, затем с хрипом выпрямился. Румянец залил его щеки.

– Сможешь.

– Не знаю… Мне страшно, Фатик! Я боюсь дедушку!

Я ударил его снова – в то же место.

– Дай мне слово Джарси, что никогда не сбежишь.

– Во… о-о-оххх… Вообще ни от чего? Ни от кого?

Я ударил его в третий раз – изо всех сил, по-настоящему больно.

– Хм. Нет. Дай мне слово, что в ситуации, которая пугает тебя до чертиков, но в которой ты можешь победить – ты не сбежишь.

Он, согнувшись, смотрел на мой кулак у своего лица.

– Хо… хорошо. Я… даю слово Джарси!

Он держал его ровно час.

Конец второй интерлюдии, мы возвращаемся в Одирум.

9

Припав на колено, Олник осторожно заглянул под хвост черному козлу – лохматой бестии с загнутыми тяжелыми рогами.

Мальчик трусливо мемекнул. Пахло от него как от козла. Думаю, вы знаете, как пахнет козел. Если не знаете – я скажу: так пахнет ночь в аду.

В глазах гнома застыло жалостное выражение.

– Не-е-ет, Фатик, я не буду доить!

– Вирна настояла! В контракте написано – доить будет красивый статный гном с огненным взглядом.

– Правда? Так и написала?

– Истинная.

– А поклянись?

– Клянусь тебе всеми святыми! – в которых я не верю, следовало бы добавить. – Горными богами, богами небес и силами латентного волюнтаризма!

Волюнтаризм произвел на гнома особенно сильное впечатление.

– Ну-у… коли так – ладно! Но за каждую дойку ты мне будешь должен один золотой реал!

– Даю слово Джарси – оплачу.

Олник приосанился и повеселел. А мог бы, раскинув мозгами, потребовать контракт (в этом случае я бы сбрехал, что контракт остался у Вирны). Тщеславие, что ты делаешь с нами!

Доить, скажу меж строк, умели мы оба – Олник, как и я, хлебнул горюшка во Фрайторе на разных, крайне интересных работах.

Виджи смерила меня неодобрительным взглядом. Я пожал плечами – ну ты же знаешь, я лгу для общего блага!

– Фальтедро опережает нас на три дня, – сказала она внезапно. – Твой брат и зерно нерожденного бога едут в Талестру.

– И мы едем туда, – промолвил я. – Что ждет нас там, Виджи?

Она промолчала, только взяла меня за руку и стиснула пальцы.

Дело было на рассвете, недалеко от стен Ирнеза (малиново-розовое солнце и пение птиц прилагается). На небольшой мериносовой ферме, откуда нам следовало начинать путь, присутствовали я, Виджи, Олник, Самантий Великолепный, Тулвар (будь он неладен миллион раз), двое плечистых возниц, Маммон Колчек – приданный мне в качестве охраны, и один из бухгалтеров Вирны со странным именем Карл. Ростом с Олника, он носил широкополую шляпу и производил впечатление карася, выкинутого на берег – клевал носом, пучил глаза и все время держал рот открытым.

От Вирны я получил два фургона, крытых серой, как крысиные шкурки, тканью. Один для пассажиров, второй для груза. Каждый фургон о шести колесах, запряженный четверкой лошадей. По южной моде, дуги такого фургона загибались, образуя заостренную верхушку, от чего конструкция издали напоминала чесночную головку.

Я кликнул бывшего напарника и полез в фургон смотреть оккультное карго. Растолкал мешки с экипировкой и жратвой, по большей части, предназначенной для прокорма профитролля. Олник пропихнулся внутрь, и тут же громогласно чихнул: профитролльи сухари давно заплесневели и источали аромат на весь фургон. Но пахли не только они.

Напиток из ягод моджи вонял мокрым веником и давлеными мокрицами. Вместительные жестяные бочонки стояли у одной стены, прихваченные к дощатому полу широкими кожаными ремнями. Кусты вангрии – какого-то невзрачного, блеклого растеньица с мелкими оранжевыми цветами – находились у другой стены: каждый горшок установлен в круглую прорезь прочной деревянной подставки, накрепко приколоченной к полу. Свет падает из клапана обтяжки фургона. Если идет дождь – клапан можно закрыть, просто потянув за веревку.