То ли девушка скрывалась выше этажом.

То ли просто незаметно сидела на ступеньках.

— Я к вам. Мне надо вскрыть квартиру. Вот эту, рядом.

— Чё? — не понял мент. — Вскрыть? Вы чё? Сговорились тут? И у меня конец работы, всё.

Девушка протянула ему паспорт, видно, приготовила его, увидев мента.

— Посмотрите! Это моя квартира!

— Что же, ваша, а не входите? Входите. Если ваша.

— Моя, вот прописка в паспорте. Посмотрите.

Мент неохотно принял паспорт.

— Фото не ваше.

— Мое. Чье же еще! Только десять лет прошло. Вы тоже на себя в паспорте не похожи.

Мент отвечал:

— Тут здесь живет пожилая с внуком.

— Вот, я ее дочь, только фамилия другая. По мужу.

— Ее дочь скончалась. Это не вы.

Тут девушка решительно забрала свой паспорт.

Мент зазевался. Он вообще давно пас данную квартиру.

Ответственная квартиросъемщица, старая бабушка, по его сведениям, была алкоголичка, притом больная, то и дело скорые, а ребенок маленький.

Родственников нет.

Если бабуля того, ребенка в детдом, квартира отходит кому? Государству.

А государство — это мы. Милиция, паспортный стол, ЖЭК.

Девушка же, эта контуженная, продолжала выступать:

— Да нет, я, я это. Вот это мой паспорт. Меня три года не было, я работала за рубежом. Вернулась, на меня напали на такси грабители, весь багаж увезли, меня избили, хорошо, ребенок у меня на руках спал. Видите? (Она тронула забинтованную голову.) Приехала домой, звоню, никто не открывает. И (она буквально закричала) там, в квартире, заперт ребенок! Он плачет, стонет там, один! Какое-то несчастье произошло, вы понимаете? Он заперт один!

Мент не спеша подошел к двери соседней квартиры. Постоял.

— Это вам показалось, и все. С головкой точно у вас не в порядке, женщина. К врачу обратиться. А вскрывать квартиру надо только по решению суда. Завести дело, то-сё. Все не сразу. Мы же знаем, как и что было. Мы в курсе, — значительно произнес он.

И торжественно зашел в лифт и провалился в тартарары.

Алина снова села на ступеньку.

Сережа сказал:

— Ну я же есть хочу! Пить! Мам!

Однако что — дверь в квартиру Графа оставалась открытой.

И, как всегда, Ланочка оказалась в курсе событий, она только не показывалась наружу, чтобы мент не раздражался лишний раз.

— Что, мой маленький, — заговорила она, подходя к лестнице. — Иди к нам, идите к нам, девочка. Все к нам.

Через десять минут Алина сидела на садовой скамейке в кухне, рядом с Графом.

Она с ребенком уже побывала и в зловонной уборной, и они умылись с ребенком в черной ванной.

И теперь, с Сережей на руках, пила горячую воду (Ланочка помыла и обдала кипятком оставленные прежними жильцами пустые стеклянные банки.)

И они ели старую буханку хлеба, обнаруженную на полке, одну на всех.

Не просто буханку черного, а сковородку Ланочка разве не нашла в сумках? Собственную свою сковородку, подаренную Графу!

Значит, ели поджаренные на этой сковородке горячие черные сухарики (Граф размачивал в кипятке). И соль нашлась.

— Эту скамейку мне друганы принесли со сквера, на новоселье, — какой раз объяснял Граф.

— Это уж мы помним, — заметила Ланочка. — Как вас только менты не замели.

— Там, в соседней квартире, — сказала Алина, — в запертой квартире плачет ребенок.

— Идем, — сказала Ланочка. — Сережа пусть поспит тут, я ему приготовила. Моя куртка. Подушки нет, я постелила пакет.

— Ма, я с тобой, — сказал мальчик.

— Тогда идемте все.

Через пять минут они стояли и слушали у соседней двери, но ни звука оттуда не доносилось.

— Я помню, когда въехал, мне дали эту квартиру, я видел бабушку с внуком у лифта. Поздоровался. Она не ответила, мальчик ответил. Гордая такая.

Вдруг Алина заплакала.

Больше она не отходила от двери.

Все слушала, прислонившись боком к щели.

Сережа заснул у нее на руках.

Ланочка сказала:

— Граф. Ну я же помню, как ты кабинет Боярского вскрывал. Когда он ключи спьяну потерял. Вы ездили к тебе домой на такси, ты привез кучу железок. Все сказали, ну Граф, ты домушник. Как еще эти маляры не нашли твои отмычки. Это же драгоценность для грабителей.

— Надо уметь соблюдать камуфло, — отвечал озабоченный Граф.

Он постоял, послушал у двери (оттуда опять донесся какой-то писк), Алина прямо подскочила.

Граф кивнул, Лана притащила ему указанный им чемодан, а также помогла ему отпереть слегка заржавевшие замочки этого старинного фибрового сооружения.

В недрах данной сокровищницы, завернутая в газету, лежала груда ключей и каких-то крючков, все на железном кольце.

Ланочка вынесла Графу стул, но разве профессиональный домушник сядет!

Он начал свое дело бодро, опираясь на костыль, стал пробовать разные железки, но дверь не поддавалась.

Полчаса возни с замком ничего не дали.

Как вдруг с той стороны послышались тяжелые, неравномерные шаги.

Граф на всякий случай отошел, Ланочка отодвинула подальше стул.

За дверью завозились, там раздался скрежет, потом брякнуло (похоже, у хозяйки тоже имелся засов), в замке щелкнуло раз, другой, и дверь приоткрылась — на цепочку.

Из щели раздался женский голос:

— Вы что тут делаете? Вскрываете мою дверь? Звоню в милицию. Бандиты! Я отдыхала, вы меня зачем подняли?

Женщина явно находилась в нетрезвом состоянии.

— Простите, извините, — вскрикнула Алина, — у вас ребенок уже давно плачет. Мы подумали, он остался один.

— А ты кто? По какому праву? Ребенок да, плачет, он капризничает. Не хочет есть.

На руках у Алины от этого вопля проснулся Сережа.

Уставился своими огромными глазами на кричащую в щели бабушку.

И сам заплакал.

Вдруг цепочку сняли, и дверь открылась.

Старушка шагнула вперед и сказала, показывая на Сережу:

— Это кто? Как зовут?

Алина ответила:

— Сережа Серцов.

— Ему сколько лет?

— Три годика.

— Когда родился?

— Восемнадцатого марта.

— Ты, что ли, была в роддоме с моей Машенькой?

Алина, растерявшись, ответила, отступая:

— А что такое?

— Это у тебя мой! Какое-то, я не знаю, чудо! Это сын Машеньки, я узнаю его! Он явился! Отдавай, стерва! Это моя Маша, это она маленькая! Вылитая она! Меня сбили с толку, обманули, выдали одно за другое тогда! Сейчас же отдавай!

Женщина дрожащей рукой схватила Сережу, а он вцепился в Алину и спрятал лицо в ее майке.

Ланочка немедленно встала перед старушкой, загораживая своих.

Но старушка все продолжала тянуть за рубашку Сережи. Она, плача, повторяла:

— Это Машенька живая! У меня одна рука не работает, пощадите меня! Это мой ребенок! Это ошибка, произошла страшная ошибка! Моя ошибка, я признаюсь сейчас! Машенька, иди ко мне! Из-за меня погиб человек, я виновата, но только сейчас я увидела настоящую, живую свою Машеньку!

И вдруг с той стороны двери, из квартиры, послышался плач.

Малыш, худенький, зареванный, с красным личиком, ухватил хозяйку квартиры за юбку и тянул обратно, повторяя: «Мама, мама!»

— Погоди, отпусти, не лезь, — вскрикнула старушка, не глядя на него. — Ты мне всю жизнь испортил, отойди сейчас же, Сергей! Не ори! Я что, одной рукой могу тебе готовить? Как я газ включу, у меня только левая работает!

От нее несло перегаром.

Алина крепко держала испуганного Сережу и во все глаза смотрела на того стоящего в квартире мальчика из-за плеча Ланочки и этой странной женщины.

Распухшее, красное от плача личико, огромные зажмуренные глаза, бровки вразлет, крупный носик.

Она узнала его.

Голова Антиноя.

Лана сказала старушке:

— Бедная вы моя, что с вами? Что стряслось?

— Меня парализовало, правую сторону! Видите?

Она кивнула на свое плечо.

Действительно, ее правая рука висела как плеть.

Ланочка ласково взяла женщину за левую руку, мягко оторвала ее от Сережиной рубашки и повела старушку домой.

Та бормотала:

— Я украла его вот. Но это была ошибка! Это не ваш мальчик. Отдайте мне того. Я за него убила человека.

— Да, да, бедная, сейчас мы все устроим, покормим вас.

— Нет, купите мне два коньяка по пол-литра, прошу вас, Богом молю. Мне плохо, мне так плохо. Только он помогает, снимает боли, дает заснуть.

Она обернулась к Алине и, неуверенно ступая за Ланочкиной рукой, продолжала:

— Это мой ребенок, у вас. Какое совпадение! Так не бывает, понимаете? Он мне явился, когда я уже умерла. Я ночью умерла. Он явился, чтобы я встала. Мне плохо, мне пло-о-о…

И ее повело вниз, она согнулась, упала на колени и ткнулась лицом себе в подол.

Малыш присел рядом с ней, твердя:

— Мамочка, мамочка!

Алина с Сережей на руках нагнулась к нему.

Сын.

Он был уже большой, но его измученное, распухшее личико, красное от плача, набухшие веки — все оставалось прежним.

Маленький Автандил. Когда его уводили родители и он беспомощно обернулся.

Надо держать себя в руках.

Сережа вдруг слез на пол и обнял нового мальчика, приговаривая:

— Не плачь, не плачь.

Алина заграбастала обоих, подняла, понесла мимо скрючившейся на полу старушки.

Над которой уже склонилась Ланочка с чашкой воды воды в руке.

Она попытались попоить ее, старушка захлебнулась, закашлялась.

Жива.

Ланочка старалась ее поднять, но не вышло.

Алина оставила детей и вместе с Ланой дотащила лежащую до дивана, подложила ей подушку..

Неподвижное тело. Что делать?

Никакое не тело: оно подняло голову и что-то бормотало, гудело.

— Хотите пить? — спросила Алина.

— Разумеется, — ответило тело и опустило голову.

Дальше началась процедура поения, голова закашлялась, все облила, сказала:

— Ну уметь-то надо, ты куда мне чашку суешь? Мимо рта. Зачем эту взяла? Это гостевая чашка. Там попроще есть.

Попили.

Затем голова сказала обеим:

— Ты что тут делаешь? Как вошла? Вообще кто ты?

— Я привезла маленького Сережу из Хандии, — отвечала Алина.

— Никакого Сережу ты не привезла, он со мной тут, — сказала голова. — Вытри мне рот, и грудь вся мокрая.

Алина пошла в ванную, взяла там полотенце, довольно нечистое, и вытерла больную.

Она заговорила:

— Ты что, та проблить, которая с Машей рядом родила и тебя этот подонок Серцов взял кормилицей? Неизвестно кого кормить? Все мне тут намочила. Надо менять белье.

Она попыталась подняться.

— Кажется, я не могу шевелить ногами.

Еще раз попробовала, изо всех сил опираясь на ладони.

— Нет. Что-то ничего не чувствую. Ног не чувствую.

— Вызову скорую? — сказала Алина.

Кажется, хандийская ситуация повторилась, тут была хозяйка, и при ней оказалась рабыня.

— Может, и так. Вызывай.

Тут вошла Ланочка с детьми.

— Алина, я кашку им поставила. Там рис нашелся. И банка сгущенки. А, здравствуйте, уважаемая, как мы себя чувствуем?

— Вы что, все у меня поселились тут? — поинтересовалась больная.

— Так у вас сутки ребенок плакал за дверью, пришлось вскрывать замок, — отвечала Ланочка. — Помер бы ребенок-то.

— Рис обнаружили, сгущенку? Все нарыли, все нашли? — невозмутимо спросила старушка. — А это кто второй? Кто это второй? Ааа! Боже мой, боже мой! Это моя Маша, моя Машенька живая явилась!

Ситуация повторилась. Видимо, больная уже забыла все, что произошло.

— Как и была, трех лет! Из Хандии! Из Хандии-ии! Я ошиблась! Я украла другого! Что делать, что делать!

Она зарыдала в полный голос, как будто отпустив себя.

Она таращилась сквозь слезы и протягивала одну руку к Алининому Сереже. Тот спрятался за маму.

Тут второй мальчик подбежал к бабушке и тоже зарылся головой в ее халат.

Она обняла его, прижала к себе и сказала ему:

— Никому тебя не отдам, никому. Не бойся. Ты мой мальчик. А это Машин мальчик. Иди тоже ко мне!

Алина тихо сказала Сереже:

— Иди, с бабушкой поздоровайся. Она заболела. Ее надо пожалеть.

Сережа, послушный, да еще и голодный ребенок, покорно подошел к лежащей старухе.

Она и его обняла, прижала двух детишек друг к дружке и скомандовала:

— Мне нельзя умирать, нельзя, понятно? Вызвали скорую? Маша моя прислала мне сыночка, чтобы я не умирала. Он велел мне открыть вам дверь, он вошел ко мне.

Рисовая молочная кашка наконец сварилась, детей увели на кухню, Алина покормила старушку, заслужив несколько ядовитых замечаний, и тут приехала скорая.

Алина ввела дородную фельдшерицу. Больше никого с ней не было.

— Ну, что у вас? — устало спросила она.

— Здравствуйте, как вас зовут? — командным голосом вопросила старуха.

— Че у вас, — повторила та.

Алина вмешалась:

— Паралич обеих ног, видимо.

После осмотра и переговоров по телефону фельдшерица сказала:

— Надо вас забирать. Но кто понесет? Водитель наш отродясь ничего тяжелей бутылки не поднимал, у меня опущение всего, натаскалась. Обходитесь как можете, вызывайте соседей.

Алина ответила, что соседи все на даче.

— Да, и предупреждаю, в больнице, куда вас могут принять, там простыней нет. Наволочек нет. Стиральное отделение не работает. Нет порошка. Берите свое.

— А врачи там есть? — спросила больная.

— Да все в отпусках. На практике студенты из Лумумбы. Черненькие и косые из Северной Кореи, третий курс. Мне в приемном покое жаловались. Просили больше не возить. Будут на вас практиковаться. Но препаратов тоже нет.

— Таак, — загудела больная. — А что мне принимать, если я буду дома?

— Ничего у нас от этого нет. От инсульта, от паралича неизвестно какого. Только ждать. Ну и массаж, гимнастика.

— Ты массаж умеешь? — спросила старуха Алину.

Та пожала плечами.

— А че там уметь? — хэкнула фельдшерица. — Как с детьми. Разминание, растирание, похлопывание, пощипывание. Скручивание, поколачивание. Поднять-опустить. Да не поможет это. Пролежни начнутся. Плавали, знаем.

— Ты мне кого вызвала? — сказала командирша.

Алина пожала плечами:

— Ноль три. Скорую.

— Я же контингент. Ну вы даете. Вон у телефона книжечка с номерами. На букву «к», кремлевка. И я лейтенант КГБ, удостоверение в ящике слева внизу, в стенке.

— Что такое кремлевка? — спросила Алина.

— Это кремлевская больница, — сказала с задором фельдшерица. — Там все врачи анкетные. Всего опасаются. У нас и то специалисты получше. Ну пока до свидания, раз так. Зря людей гоняете.

Но после звонка в кремлевку больную сразил новый инсульт, скорая из «Кремлевки» приехала, когда она уже умерла.

Утром пришла врач, потом наведался тот самый участковый, посмотрел от порога, кивнул и ушел. К вечеру покойную увезли, причем намекали на плату («Было много вызовов, но всех бросили, приехали к вам, так что», — сказал санитар. Второй кивнул).

Платы не дождались, потребовали раздеть тело, положили несчастную голую женщину за руки за ноги на две простыни, завязали узлы, уехали со своим грузом.

Алина перевернула все шкафы и ящики стола, нашла документы на могилу Маши.

Среди прочего обнаружилось в бумагах у Тамары Геннадиевны и красное удостоверение с вытисненными на обложке буквами «КГБ». На ее имя. Оказывается, она была лейтенантом.

Или купила себе это удостоверение где-нибудь в подземном переходе, тогда всюду продавались разные корочки, можно было заказать на свое имя любой диплом или удостоверение, хоть министра здравоохранения или ректора университета. Да хоть генерала милиции.

На погребение ушли все деньги из сумочки покойной.

Но уже выбивать на плите ее имя было не на что. Осталась воткнутая землекопами простая табличка.

Однако же мать легла к дочери.

Алина всплакнула, вспомнив свою добрую соседку по палате. Как же она любила этого подонка.

Который ей изменял с платной проституткой.

Серцов в самые поганые моменты их общей жизни вспоминал эту Лариску и ее приемчики.