А Ланочку ожидал долгий путь на автобусе, двухчасовое сидение за тарелкой щей и древней, чрезвычайно жилистой куриной ножкой с темными макаронами в ресторане города Меленки, в ожидании автобуса на Ляхи, а оттуда автобуса до Паново, затем путь по лесам и полям от Панова до Дубцов, переход через речку Черничку босиком и закатав брюки — и прямая дорога вверх на деревню.

Судя по глубоким вмятинам на обоих бережках Чернички, тут недавно лежало бревно, но его унесли. В России ничто полезное не должно просто так валяться.

И тут сердце художника забилось — окрестные холмы в тумане, силуэты сосен, чистый Хокусаи!

Брать акварель и плакать.

Но плакать не пришлось, не тот человек была Ланочка, однако же вскоре захотелось, причем по другому поводу.

Избу Графа найти оказалось легко, первая же Ланочкина ровесница, стоящая на улице в ряду других деревенских бабок, показала его дом.

— Ждем стадо, — объяснила она, упирая на букву «о», — я бы вас отвела, а отойти нельзя, кривой Лёнька-пастух опять нажрался и где-нито спит, а стадо-то идет!

Лана, дойдя до места, увидела справную избу, крашенную в голубой цвет, увидела немытые, тусклые окна в красивых наличниках, крылечко и дверь.

Ну ничего, сказала себе Ланочка, сойдет. Окошки помоем.

Она вошла в сени, рванула на себя дверь, обитую рваной холстиной, все чин-чинарем, и вступила под небеса.

Крыши не было.

То есть еще имелись кое-какие стропила.

Остатки крыши декорировали избу, но только со стороны улицы.

В уголку, под каким-то оставшимся карнизом, сидел на кривой табуретке Граф.

Он опирался на единственный костыль.

Рядом находилась облезлая печка, бывшая белая, и лежало два куска фанеры, видимо, на растопку.

За печкой находилось лежбище, про которое и говорить нам неудобно.

Пол был мокрый и грязный — недавно прошел дождь.

Граф сидел ровно такой же мокрый и грязный, заросший большой седой бородой. И очень худенький.

— А, Ланка, приехала, — сказал он, закашлявшись.

Поздоровались, поцеловались в щечку.

Ланочка смахнула слезу.

На полке, криво прибитой к стене, лежало пропитание: две вареные прошлогодние картофелины, соленый огурец и половина буханки, уже ощипанная.

Явно дары крестьянок.

И стояла старая жестяная банка с поднятой кривой крышкой из-под зеленого горошка венгерского производства — видимо, для питья.

Граф гордо и независимо смотрел на Ланочку, но щеки у него были мокрые.

Лана не обратила на эту деталь никакого внимания, шустро выбежала, вернулась с Ниной Ивановной и охапкой поленьев, Нина Ивановна запалила огонь в печке.

Изо всех щелей повалил густой дым.

Граф, кашляя, сказал:

— Я бы замазал, но за глиной идти, костыль один, как раз навернешься. Спасибо, она меня сюда зимой не завезла. Я бы на следующее утро уже был бы готов. А телефона тут нет, алкаш один, Олень, все провода телефонные в лесу на продажу срезал, тут пункт приема цветных металлов в Ляхах. Электрические только оставил. Нина Ивановна вот тебе позвонила поехала в Меленки, спасибо ей.

— Так, идемте к нам, — сказала Нина Ивановна, тут же переименованная в Ниночку Ивановну.

Все трое они кашляли, пока шли по улице.

Оказалось, что она звала Графа к себе жить, но он решил, видимо, тут и помереть. Назло кому-то.

Кое-как перебрались.

У Нины Ивановны в доме за столом сидела старушка постарше, без зубов.

— Это сестра моя, — успела выговорить Ниночка, — не обращайте на нее.

И тут же, даже не ответив на «здравствуйте» Ланочки, эта сестра сказала Нине:

— Опять любовника привела? Не стыдно в дом их водить, где твои внуки спят? Проститутка ты. Паблидушка.

Ланочка быстро посадила Графа на первую попавшуюся табуретку и сказала:

— Да нет, это я, это я за ним приехала, уезжаем мы.

— Куда это? — с насмешкой спросила сестра. — Скатертью дорога.

— Мань, уймись, — встряла Ниночка.

— Да мы в США, — отвечал пришедший в себя Граф. — В Соединенные Штаты мы Америки.

— Евреи? — спросила сестра со смехом. — Вот-то жиды на нас напали. Давно вас не видели. Здрасьте пожалуйста. Деньги есть?

— Да, — отвечал Граф. — Еще бы! Ноль целых, хрен десятых.

— Русского хлеба нажрались, — сказала Маня. — Теперь бегут.

— Да, — согласилась Ланочка. — Что вам оттуда прислать? Теплую кофточку? Или лекарство? Вы ведь серьезно больны?

Маня открыла рот, чтобы ответить как бы с насмешкой, но Нина вмешалась:

— Да, она серьезно больна, это моя сестра, познакомьтесь. Маня.

— Очень приятно, Лана Александровна. А это Евграф Николаевич. Мы скоро уедем. Какой у вас диагноз?

Маня ответила:

— Это у нее диагноз, а у меня никакого. У нее диагноз шизофрения, она посуду не моет, за детьми не смотрит, они вон на улице с утра бегают, она только любовников себе заводит. Варенье сварила смородину, а клубничное не варит, любовникам ягоду раздает. Мне только пастилу в больницу носила и печенье.

— Колбасу там не принимают, на героев Шипки, — успела сказать Нина Ивановна.

— Сама ты на героев Шипки, — засмеялась сестра. — Ты на героев Шипки три раза лежала. А я ни разу. В психушке, да.

Граф прохрипел:

— Надо ехать нам срочно в США. В самолете нас с нетерпением ждут. Машину найти.

Нина Ивановна тем временем наделала бутербродов с чем-то подозрительно коричневым, сказав: «Это икра кабачковая, заморская, сама в прошлом году делала», налила кипятку в чашки, положила листиков («это мята, тут растет, под крыльцом») и выпалила уже на бегу:

— Ешьте пока, я схожу к соседям, у них есть машина.

— Это моя икра, — вмешалась Маня. — Платите деньги.

Нина Ивановна остановилась в дверях:

— Ну хватит, ей-богу. Что людей пугать. Не бойтесь, она хорошая.

— Только у меня пока что долларов-то нету, — ответил Граф и поклонился Мане.

Маня закричала:

— Что ж ты любовника такого привела, сама ты, Нинка, нищета голожопая, клубнику не может сварить, и он такого же семени. Ладно, берем.

— Ничего, ничего, не беспокойтесь, нам до Америки только доехать, это недалеко, — ответила Лана.

— Два часа целых, — сказала Маня. — Знаю, там есть город Кишинев.

Нина Ивановна, кивнув, выскочила вон, а Маня продолжала:

— В Кишиневе кишки. Одни кишки. Меня похоронили за старой черной стеной.

— Да что вы, — отвечала Ланочка, подавая Графу чай и бутерброд.

— Я с пятью стажами, — похвасталась Маня. — Я старый большевик по матери.

Через полчаса Ланочка повезла сытого Графа (бутерброд и две чашки мятного чаю) на соседском «Москвиче» в Муром, на вокзал.

Ехать пришлось через лес, по колдобинам и оврагам, по размытым и глубоким колеям.

Граф и Ланочка, оба худые, доехали до Мурома в буквальном смысле слова потрясенные.

Но билетов на Москву в кассе не было, поезд пришел, однако же все проводницы стояли в дверях как вратари, готовые не пропустить гол.

Ланочка напрасно кричала им снизу, что это инвалид войны, пыталась найти бригадира поезда, но все напрасно.

Одна только проводница отвлеклась, стояла в профиль, глядя в коридор, с кем-то там хохотала, и Ланочка живо подсадила Графа с костылем на нижнюю ступеньку, он прыгнул еще выше, потом взгромоздился на площадку, а Ланочка, брякнув сумку на пол, встала за ним вплотную, держась за поручни.

Как стена.

— Куда! — вызверилась проводница, поворачиваясь и тесня могучим корпусом старика. — Нельзя! Нет мест, сказано!

— Это инвалид войны, — закричала Ланочка, — я тебя под суд отдам, уволю! Ты враг народа! Я корреспондент, журналист! Он едет в Кремль, выступать! С ума сошла, идиотка, толкать героя! У него с сердцем плохо! Немедленно бригадира сюда!

А поезд уже тронулся. Проводница, матерясь, еще некоторое время стояла горой в проходе, но потом пропустила Графа и Лану в коридор, с грохотом убрала ступеньки, закрыла наружную вагонную дверь, заперла ее, плюнула с досады и ушла к себе.

Ланочка открыла дверь в первое купе. Оно было совершенно пустое.

Она посадила Графа у окна и из любопытства прогулялась по вагону. Ни единого человека.

Поезд в Москву шел без пассажиров.

Но билеты на него в Муроме не продавались.

Лана пошла скандалить к проводнице, хотела купить билеты, требовала вызвать бригадира.

Грозилась в Москве написать жалобу в министерство, и вас всех тут поснимают.

У толстой проводницы в купе сидела еще одна толстая проводница, которая явно сочувствовала Ланочке, кивала, моргала и в ответ на крик Ланы, кто тут за все ответственный и на кого писать жалобу в министерство, показывала большим пальцем на хозяйку.

В ответ присмиревшая тетка принесла им с Графом по стакану чая с сахаром, парочку сушек и даже таблетки на блюдечке:

— Вам от сердца, помогает.

И быстро ушла.

Граф посмотрел на таблетки и сказал:

— Это клофелин. Валит часов на семь.

Ланочка, знающая все страшные истории города Москвы, возразила:

— Это если примешь с алкоголем.

Слава Богу, больше к ним никто не приставал, Ланочка все-таки везла героя войны в Москву, в Кремль, но почему поезда ходят пустые, она так и не выяснила.

Может быть, это был повсеместный, на всю страну, заговор проводников, никого не принимать на станциях, с пассажирами одни хлопоты, грязь и пьянство, туалет закрываем один, но второй-то все равно убирать за ними, а доходов никаких.

Одна зарплата, которая не будет у тебя ни больше ни меньше, полный вагон везешь или пустой.

Или же кто-то снял целый поезд на свое мероприятие, мало ли, юбилей или свадьба дочери.

Странные времена настали в стране, ничего никто никому так и не объяснил, что происходит.