В день отъезда за границу Сергей принципиально и как-то злобно, на глазах у Алины, выставил вперед два чемодана и сказал:

— Вещи Маши. Бери это, больше не получишь от меня ничего.

После того как все устаканилось и отъезд в Хандию стал реальностью, он торжествовал свою победу и стал относиться к Алине как к нерадивой прислуге.

Но вечером, когда надо было уже ехать в аэропорт, она молча вышла из дверей в том, что у нее было, катя впереди себя коляску.

В Москве стояла поздняя зима.

Алина обрядилась в джинсы и свитерок с майкой, сверху надела шубку и сапоги. У нее на плече висел небольшой туристический рюкзачок, почти детский: обновка.

Дело в том, что благодаря старосте курса Семеновой она получила стипендию за два месяца, то, что называлось «декретные деньги» (слава богу, сохранился ее паспорт).

Сумма была небольшая, но это были собственные денежки.

С Васей на руках Алина побегала по дешевым рыночным комиссионкам, купила какие-то два платьишка, халат, домашние тапки на резиновом ходу, удалось найти неновые босоножки.

Трусики, лифчики и майки она сумела, потолкавшись в очередях, достать в магазине для беременных. У Маши справка для посещения этого магазина сохранилась в паспорте, надо было только добавить две палочки к ноябрю.

То есть в бумажке было Х, а стало ХII.

Все это и уместилось в детский туристический рюкзачок.

В другой руке у Алины был огромный портфель с учебниками и словарями. Она набрала их в библиотеке на три года вперед. На все время проживания.

Алина перевелась на заочное отделение и собиралась посылать работы по почте.

Сергей, увидев эту картину, выматерился и не стал брать два чемодана Маши.

С этого момента началась его ненависть к спутнице жизни.

Которая на все имела свое мнение, неизвестно с какого подпрыгу.

Ты служанка, кормилица. Рот захлопнула!

А ей предстояло три года каторжной жизни с человеком, который был изначально зол, равнодушен, который презирал кормилицу своего сына и в этом черпал немалое удовольствие.

Сергей злился, это было продолжение московского конфликта между ним и Алиной, когда она отказалась носить наряды Маши, а купить хоть что-нибудь в Москве не представлялось возможным, говоря тогдашним официальным языком.

В торгпредстве же надо было, чтобы жена ответственного работника была одета прилично.

— Ты что тут купишь? Я запрещаю тебе стоять с ребенком в очередях! А сам нянькой быть не могу. Я работаю. Что ты в Хандии будешь носить? Там сорок в тени! Где ты что купишь? Ребенка моего я таскать тебе по базарам не позволю! Ишь она разбежалась! Ждет денег от меня! Отец с матерью Маши ей присылали самые лучшие вещи из страны пребывания! А она, гля, этим брезгует! А такое можно купить в Москве только в валютной «Березке»! А валюты у меня нет, и даже если бы была, хрен ты от меня бы что огребла!

У него был свой жизненный план — заработать в Алайе на квартиру и машину.

Он не собирался тратиться на эту чужую девку. Он с удовольствием ее презирал.

Когда утром они прилетели в страну пребывания, следовало транзитом проследовать до своего города, где располагалось советское торговое представительство. Пришлось ждать три часа.

Жара в аэропорту стояла адская, на полу спали закутанные как мумии аборигены, ребеночек плакал, а Сергей вымещал все свое негодование на Алине:

— Ты одета как эскимос на льдине! Тут тебе тропики, аллё, гараж!

Алина же зашла в туалет и, держа малыша одной рукой, другой рукой умудрилась снять с себя шубку, шапку и сапоги с шерстяными носками, осталась в брюках, из рюкзачка достала и надела тапочки на босу ногу.

И куда все это было девать?

Огляделась.

А местная уборщица, видимо, только что выгребла из урны содержимое и поменяла пластиковый пакет на чистый.

Вот его-то, оглянувшись, Робинзон по имени Алина и вытащила из урны, быстро положила туда свое имущество и скромненко вышла в зал ожидания, держа в одной руке объемистый, как подушка, пластиковый кулёк, в другой ребенка и, на плече, рюкзак.

Сергей только выматерился принародно, увидев такую картину.

Да ладно, местные не понимают все равно.

Хотя тихие, вежливые аборигены все-таки содрогнулись и стали переглядываться от такого громоподобного высказывания.

Здесь было не принято ругаться, а то, что это ругань, понятно было бы даже собакам и кошкам.

Интонация имеет общемировой перевод. Сдерживаемые слезы или смех, ласка или угроза — все одинаково звучит на любом языке.

Есть только разница в жестах: у народов Хандии и Болгарии отрицательно качать головой означает согласие, а в других странах все наоборот. В Испании трепать себя за щеку принято в укоризну, в странах Запада невежливостью считается рассматривать незнакомых в упор, а тем более инвалидов, а у нас не принято заранее улыбаться… Но можно откровенно пялиться на иностранцев и на инвалидов по уму, которые одеты как незнамо кто.

В Алайе супругам отвели однокомнатную квартирку окнами на солнце в здании торгового представительства, где скопом жили все сотрудники.

Единственная роскошь заключалась в том, что на крыше дома имелся бассейн с лежаками под пластмассовой крышей.

Там Алина по имени Маша и проводила все дни с маленьким Сережей-Васей, а когда солнце уходило, она спускалась вниз, в свою раскаленную квартиру, доставала из холодильника молоко, из шкафа рис и варила кашу с бананом.

Сергей в целях экономии покупал только молоко, бананы, рис и лепешки.

Вскоре началась зима, сезон дождей.

Жара стояла как в бане.

Тем не менее Алина все так же поднималась наверх, сидела под пластмассовой крышей, читала и писала.

Она плавала вместе с маленьким Васей.

Он быстро научился, уже в два месяца прекрасно держался на воде.

Правда, бабы были недовольны: дите собой не владеет, может нагадить в бассейн. А воду тут меняют хорошо если раз в неделю. Когда совсем бульон.

Алине принесли несколько неновых, стираных подгузников, редкую в СССР вещь.

Мамаши тут их стирали, сушили и использовали до победы.

Теперь малыш плавал, как иностранец, в подгузниках.

Ночью ее ожидала обычная пытка: они спали в одной кровати, и Сергей использовал Алину как обычную шлюху. Иногда он презрительно называл ее «Лариска».

Каждую ночь драться, уходить спать в кухню на голом полу, да и там на тебя навалятся — и бояться любого шага — наконец стало невыносимо, да и при малейшем шуме сын начинал орать.

И она терпела.

Ну мало ли, попадают женщины не по своей воле в публичный дом, как рабыни. Тут или вешаться, или дожидаться освобождения.

Этот дубина с удовольствием говорил ей почти что шёпотом, вставая:

— Ты же мусорная яма, помойное ведро. В тебя сливают! Приехала тут! Думала, заграница, все ей обломится! Ребенка своего кинула. Ты корова дойная, больше ты ничего. Любая уличная девка и то тебя дороже, все-таки деньги ей дают, что-то умеет, а не как ты, колода.

Один раз он разошелся:

— Думаешь, я не знаю, как таких расшевелить? Лежит доска два соска. Я все знаю. У нас Майк в группе, в душевой после баскетбола, смотреть не на что, шесть сантиметров, не больше, а тоже выдавал: как ей не почесать где чешется, они у меня все довольные уходят, очередь собирается, звонят одна за одной. Все повторял: «Я мужчина-лесбиянка». А вот ты (…), от меня получишь, поняла, (…), больше ничего. Хотя у меня в спокойном состоянии девять. Но Маше было нельзя, а вам, ларискам, все равно что брать, пять или десять.

Все эти непонятные речи Алина, человек деликатный, мягкий, дочь своей несчастной матери, но и дочь своего деспотичного отца, должна была выслушивать.

К сожалениию, у нее был прекрасный слух. Абсолютный, как говорила в музыкалке ее маме педагог по фортепьяно Наталья Петровна Петрова.

Только ребенок, Сережа-Вася, днем давал успокоение и радость, ничего больше не было.

Но уезжала на родину одна пара с ребенком, у них был подростковый складной диванчик, и Алина поменялась с ними, отдала им детскую кроватку. Все равно они отправляли вещи по железной дороге.

И теперь она спала с Васей на этом раздвижном диванчике, у стены.

Громко ругаться хозяин себе позволить не мог, шипел у себя в кровати.

Демонстративно пыхтел под простыней, трясся.

Единственное, что доставляло Алине радость — ее ребенок, которого она продолжала кормить и дальше, ее комочек счастья посреди большой беды и безо всякой надежды.

И книги на чужих языках.

И праздники местных.

У аборигенов, кстати, они были роскошные, у этих бедняков — две горсточки риса в день — даже какие-то торжества!

Иногда вечерами по пустым до горизонта мостовым, без единого человека и машины (люди толпились на тротуарах или стояли на балконах) проходили величественные колонны иллюминированных слонов и отряды пляшущих воинов в юбках и роскошных мундирах, а также самое главное — издалека, за сотни метров заметные, следовали грохочущие музыкой, светящиеся огромные платформы с пятиметровыми плоскими фигурами расписных богов, украшенных горящими, мигающими лампочками, увешанных цепями, великанской бижутерией, флажками и полотнищами. А за ними ехали телеги с передвижными электростанциями, их везли за оглобли мужчины в национальных костюмах, потом шли оркестры, а следом девочки в одинаковых коротких юбочках и гольфах, в пилотках, с пушистыми шариками в руках. Шарики качались и подпрыгивали одновременно, такая начиналась красота!

Это был праздник, радость в жизни Алины, она спускалась, шла с ребенком в толпу, ей ставили на лоб красную точку и радостно окружали, чужую белую женщину на их торжестве.

Но в торгпредстве такие вылазки не одобрялись.

А она уже охотно разговаривала с местными, и ее понимали, радостно отвечали, ей дарили конфеты, осторожно, с нежностью касались беленького малыша, он был для них как божество, как нечто другое, как существо небесной красоты.

Поскольку вместе со всем коллективом, бездарным и подневольным, Алина прилежно учила ирду с приходящей хандийской учительницей, то на празднествах у нее как раз и начиналась практика.

Кстати, в их этом доме, в торговом представительстве, бывали свои, советские, торжества, первое мая, девятое мая, седьмое ноября и Новый год, на которые жены сотрудников приходили увешанные местной бижутерией с драгоценными, по их мнению, камнями, закутанные в туземные шали, шелка и батисты.

Но Алина не посещала эти вечера, ходить туда с ребенком не полагалось.

Это же были официальные заседания с докладами, только потом начинался пир и можно было и поздравлять друг друга, выпивать, галдеть и шутить по-своему, даже смеяться.

Хотя смешки не приветствовались. Руководство, Фожкины, и гость, капитан Березин, налегали на выпивку, а смеяться было нечему.

Женщины, подвыпив, нестройно запевали «То березка, то рябинка» и «Вот кто-то с горочки спустился». Алина сверху, от бассейна, все это вынуждена была слушать — празднества проходили во дворе.

Исключение представлял собой только праздник Нового года, но их было всего два за время жизни Алины в торгпредстве.

Однако наверху, у бассейна, она просиживала каждый день и поневоле познакомилась с некоторыми женами, которые тоже сидели с маленькими детьми.

И дружбы у нее завязывались через это простое общение с такими же несчастливыми бабами, экономившими каждую рунию.

Хоть репутация у нее была какая-то нехорошая, не раз Сергей поднимался к бассейну и начинал ее уводить, ласково, как сумасшедшую («ну идем, не надо, не надо это всем показывать, свои эти штуки, врач же дал таблетки, почему ты их не пьешь»).

Но хотя бы до драки на людях он не допускал себя.

А Алина знала, чем дело закончится, и деликатно, но отрицательно качала головой, прижимая к себе ребенка.

— К врачам тебя надо, — говорил он каждый раз и убирался восвояси.

Такие отношения между супругами тут были не редкость, сам главный торговый представитель не раз выходил утром в черных очках, и жена его тоже: дрались.

Они были из-под Кишинева, проверенные кадры, простой народ, но с дипломами.

Именно такими и были начальники по всему СССР.

Исключение составляли кадры в Академии наук, в Союзе архитекторов, художников и в Союзе композиторов. Им все-таки нужно было иметь какое-то специальное образование.

А, к примеру, писателями руководили люди, про которых пелось в песне: «Вышли мы все из народа, братской семьи трудовой». Чтобы уметь писать, нужно ведь просто закончить первый класс школы. И таковыми и были многие руководители Союза писателей, если они понимали, что социалистический реализм — это восхваление руководства в понятной для него форме. Люди писали пародии на произведения председателя СП Маркова, к примеру: звонок в дверь. Входит секретарь райкома, обнимает жену и говорит: «Клава, у нас будет ребенок».

Так что общение у Алины было, простое человеческое общение, так необходимое каждому.

А что делать, кто рядом живет, кто сосед, тот и друг.

С кем же еще общаться, с местными такое не одобрялось (с этими черненькими, по определению жен, с обслугой).

Ведь среди этого смуглого населения встречались и троцкисты, и сторонники западных учений, а уж буддистов было пруд пруди.

И коммунисты у них были какие-то с отклонениями, с левацкими идеями.

Поэтому руководство не общалось с тутошними, только с представителями торговых организаций, которым было не до идеологии.

А простые советские женщины делились с Алиной и своими бедами, что дома да как мама и как старшие дети (их не разрешалось тут держать), и рассказывали, где что можно подешевле купить, однако эти добрые советы были ей ни к чему: денег у Алины не было ни копейки.

В конце концов к ней стали относиться с уважением, все уже видели, что она сидит над иностранными книгами, знали, что Алина студентка, что она знает английский и французский, поскольку она все время сидела над переводами научных работ по этимологии славянских языков. Это была часть темы ее диплома.

Но вот ей не с кем было даже поговорить, рассказать, какие странные сближения есть у древнерусского со всеми славянскими языками и вообще с санскритом.

И каковы истоки разных наших слов.

Наша умора — их юмор. И наша умора — древнеиндийское moras, смерть.

Наш смех — их смайл, древнеиндийское smayati.

И что за язык церковнославянский, на котором ни один народ, ни единое даже самое малое племя никогда не говорило.

Алина читала молитвы, приводимые в учебниках, и никто не должен был знать, что она молится.

Но однажды наверх в рабочее время к бассейну явился работник торгпредства, прошел мимо всех жен, в том числе мимо своей собственной, то есть вообще мимо, как чужой, показывая, что занят по работе, и обратился именно к Алине с просьбой срочно перевести какое-то письмо и составить вот такой ответ на французском.

Алина выполнила эту просьбу.

Через день Сергей закатил ей скандал, что она не берет денег за перевод.

Что людей с французским в торгпредстве нет, а как раз сейчас идет работа над совместным проектом, и надо требовать оплату.

И что он так этого не оставит.

Через месяц в день выплаты неожиданно для себя Алина получила в бухгалтерии большую сумму.

— Сколько тебе дали? — спросил Сергей.

— А почему вас это интересует?

— А потому, что ты будешь сама теперь мне платить за питание, ясно? Сколько сожрешь, столько и отдашь мне, поняла?

И он поднес к лицу Алины увесистый кулак.

— Если ты будешь мне угрожать, — сказала Алина, — я напишу письмо в МИД.

— О-о-о, разбежалась. Я контролирую всю почту. Я вообще не отправил ни одну из твоих контрольных работ в университет, все бросил в корзину, тебе ясно? За наш счет вздумала получать образование? Да я все твои учебники повыкидаю! Ты их украла вообще в библиотеке! Тебя под суд отдадут! Там штампы есть.

Алина в эту ночь заперлась в ванной, постелила на пол одеяло. Сергей побоялся громко стучать. Заплакал Вася, но Алина не вышла. Всю ночь Сергей тихо матерился, укачивая сына. Завтра сослуживцы, живущие по соседству, а также выше и ниже этажом, сделают ему втык, если не успокоить ребенка.

Утром Алина вышла после душа как ни в чем не бывало, покормила ребенка, спокойно поела сама, держа его на руках (единственная защита от побоев), и, не обращая внимания на матерный шёпот Сергея, захватила с собой рюкзачок, посетила верхний этаж, где поставила коляску под пальмой, наполнила лейку в бассейне и якобы вскопала землю в кадке, а потом щедро ее полила хлорированной водой и выкатила коляску вон из дома.

Она ведь накануне поздно вечером спрятала свою получку у бассейна, как-то вскопала ложкой сухую почву в бочке с пальмой, сунула туда пакет с деньгами и присыпала сверху землей.

Она гуляла под дождем, нахлобучив на ребенка старый разрезанный пакет как капюшон, быстро приобрела себе и сыну по дешевенькому зонтику, зашла в лавку, где купила фруктов, овощей, какие-то консервы с буйволом на картинке, вернулась домой, там уже было пусто, сварила суп с тушенкой, от души наелась, покормила ребенка и поспала вместе с ним, а к вечеру, поужинав тем же супом и приев его до остатка, она перебралась наверх, под пластмассовую крышу к бассейну и там, под дождичком, поплавала вместе с сыном.

Никого не было наверху, удивительное чувство свободы переполняло душу Алины. Первый раз за все последние месяцы. Уже стемнело, над городом поплыли запахи ужина, кумина, перца, карри, сандалового дерева, зажглись огни реклам, а Алина все не уходила. Так хорошо было быть одной, без своего хозяина, без этого постоянного ощущения рабства.

Он поднялся наверх в десять вечера, бледный, какой-то зачумленный, взял коляску с ребенком и покатил к выходу. Алина осталась, задумчиво глядя ему вслед.

У дверей он остановился, оглянулся.

— Идем, тебя никто не тронет, — сказал он человеческим голосом. — Что ты будешь тут как бомж.

Алина не шелохнулась.

Тогда он, оставив коляску, понуро ушел.

Алина покормила ребенка, потом растянулась на лежаке и неожиданно для себя заснула под шелест дождя.

Было не так жарко, градусов двадцать пять, и дитя спало спокойно в своей коляске.

Когда забрезжил рассвет, опять появился Сергей. Бледный как полотно, с умоляющим видом, испуганный.

— Нас же вышлют, — сказал он, — ты этого добиваешься, сволочь? Что мы будем делать в Москве?

Алина молчала.

— Ну хочешь, я буду спать в кухне? Я больше тебя не трону, хочешь? Пальцем не коснусь.

Тогда она встала и пошла с коляской к лифту.

С этого дня Сергей действительно начал спать на полу в кухне, потому что покупка дивана, во-первых, вызвала бы всеобщий интерес с нехорошими последствиями, а во-вторых, стоила больших денег.

Алина же получила возможность жить по-человечески.

Они с малышом спали на большом диване.

Еще не раз ей приходилось делать переводы с французского и даже писать по-английски, когда было некому.

Так что какие-то рунии у нее водились.

Работникам платили именно в руниях, рубли тут не ходили, их никто в обменных пунктах не брал.

Алина не копила денег, в отличие от всех скуповатых жильцов этого дома, она не думала о будущем, да и на квартиру в Москве ей было не собрать при самой жесткой экономии. И даже если собрать, вступление в кооператив было для нее напрасной мечтой.

Но все равно уроки, воспринятые ею с детства, что надо покупать что подешевле, делали из нее разведчицу, аналитика и психолога в одном лице и приносили огромное счастье, когда удавалось найти хорошую вещь за копейки.

Да и все женщины этого дома знали адреса, шастали в самые дешевые магазины и на распродажи, и Алина весело ходила вместе с ними, катя перед собой коляску.

Ее даже посвятили во все местные сплетни, кто с кем спит, и кто кого бьет, и что недавно в Хилау, там что-то строили в дар хандийскому народу, там вечером в бараке муж убил жену за то, что она угостила бананом одноклассника своего сына, пришедшего в гости.

Хандийские власти пронюхали, завели дело, но наши в Хилау отправили труп на родину тайно, по железной дороге…

И мужа с ребенком отправили тем же вагоном сопровождать ящики. Преступление и наказание.

Пусть нюхает.

Рос Сережа (Вася), и Маша (Алина) постепенно из забитого, нищего, затравленного существа превратилась в хорошенькую девушку с золотыми кудрями, в красивых нарядах местного пошива и на каблучках туземного производства.

А уж тем более в купальничке.

Грудь-то у нее была грудью кормящей матери (она не прекращала кормить), а талия вернулась прежняя, 60.

Сотрудники у бассейна на нее заглядывались.

Аборигены на улице чмокали ей вслед, машины гудели и распахивались, два раза на новогодних вечерах в торгпредстве у Алины был большой успех, мужики наперебой приглашали ее танцевать, оставляя супруга сидеть с ребенком (только 31 декабря разрешалось допускать на праздник детей).

И время от времени возникал капитан КГБ Березин, который функционировал в Хандии по соседству с их торгпредством, работал под вывеской агентства АПН, пил, скучал, ездил по деревням, считал винтовки.

Несколько раз он ходил с Алиной по городу, как бы случайно с ней встретившись, рассказывал о достопримечательностях, обычаях, о публичных домах, которые тут чуть ли не за каждыми запертыми воротами, и там есть и советские девушки — и о том, что в хандийских семьях неугодных жен сжигают. Их на заднем дворе по традиции могут полить бензином из зажигалки и той же зажигалкой быстро поджечь.

Огонь — сакральная субстанция тут, прямой переход в ихний рай.

Недавно, судя по рассказам, Березин сопровождал врача из московского ожогового центра, тот приезжал консультировать врачей.

А что тут консультировать, это в местных обычаях..

Обожженные молчат, в крайнем случае говорят, что хотели покончить с собой. Потому что деваться им некуда, из больницы придется вернуться в тот же дом к свекрови. Родная семья не примет разведенную, тут девушка приносит мужу приданое, то есть мать с отцом уже потратились на нее, больше денег не дадут.

В доме здесь ведь всегда вырастает много детей.

Некоторым так и не придется создать семью, раз нет денег. Девушек из дому редко выпускают. Школу закончила и сиди так всю жизнь. Особенно если у тебя нет приданого.

А холостых парней полно, ходят по улицам группами, некоторые держась за руки. Но это ничего не значит, это признак дружбы. Девушек с приданым на всех не хватает.

— Вот они идут, — говорил капитан, никуда не показывая рукой. — Сцепившись по парам. А был случай, когда молодой парень восемнадцати лет умер вскоре после свадьбы, и семья стала уговаривать новобрачную взойти на погребальный костер, сгореть вместе с мужем. По старинке. Ну и накачали девушку наркотиками, обернули в промасленные простыни, положили на костер рядом с покойным и подожгли. И она стала кричать, выкатилась из костра, люди сбежались, спасли. Там всю родню с обеих сторон посадили и зрителей-наблюдателей тоже, за соучастие.

Кстати, муж якобы Маши якобы Серцовой сам в благодушные минуты говаривал, а вот продать тебя (мат) в публичный дом, когда мой срок тут (…) кончится. Вон Березин согласен. У него тут все схвачено, он в бордель к русским девушкам ходит (…) с тоски. Думаешь, эти девки были согласны, чтобы их туда отвезли, руки назад (…), с кляпом во рту (…)? Их мужья (…) их продали. Деньги небольшие, но советский человек перед отъездом любому подарку рад. Тем более от надоевшей бабы (…) избавиться, они все тут друг другу (…) горло готовы перегрызть. Жены на развод угрожают подать, когда (…) они вернутся, и огребут (…) половину заработанной тяжелым трудом мужским его квартиры и машины (…)! Жены-то здесь — бесплатное приложение, живут на деньги (…) своих мужиков, только готовят. И еще (…) тратят! Правильно тот строитель в Хилау свою жену придушил (…) за один банан. Он бы и без банана ее придушил. Я об тебя (…) руки не буду марать. Все одно в Москве ребенка я у тебя (…) отберу, тебе деваться там (…) будет некуда, а тут, Березин обещал, в борделе в соседнем городе, не скажу где, и крыша будет у тебя над головой, и питание. Сразу (…) в рот (…). Он тебя давно наметил, а мне хорошо заплатят.

И смеялся, подонок.

Сергей по-прежнему презирал свою рабыню, считал ее ничтожной тварью, ради поездки в Хандию бросившей своего ребенка.

Это как-то укрепляло его мужское самолюбие, делало из него гневного, но справедливого судью, которому позволено все.

Поэтому он отбирал у Алины деньги, и только маленькими хитростями она умудрялась приберечь что-то для себя и для ребенка.

Фокус с бочкой был однажды разгадан кем-то, своей захоронки Алина не нашла.

Теперь она прятала гонорар в пакеты с якобы запечатанным детским питанием (она уже читала все эти завитушки на ханди и ирду) и в супермаркете купила экстра-клей. Вскрывала детское питание, совала туда свернутые в трубочку деньги, засыпала этим питанием и аккуратно заклеивала.

Этот чудо-клей она не прятала, а держала в ванной, потому что, когда однажды у них случилась протечка, местный слесарь попытался им заклеить трубу. Конечно, ничего не вышло, но Алина приметила это народное средство, и у нее клей в явочном порядке стоял на всякий случай на полке.

Однако все когда-нибудь заканчивается, такое у жизни правило.

В Москве шла перестройка.

Сергей все время уезжал в командировки, возвращался возбужденный, хвастал перед Алиной, что за ним многие следят и что бочка с жидким бетоном не единственное средство, а нанятые водолазы в пруду работают лучше.

Потом, по сведениям от жен сотрудников, Сергей вышел из Одессы на корабле, сопровождая стратегический груз, медный лом. Второй корабль шел следом.

На этот рейс у руководства нашей страны возлагались большие политические надежды: это был дар дружеской стране, в ее столице воздвигнется наш медный Христофор Колумб!

При том что тамошние долго сопротивлялись.

Но медь — дорогой металл, мало ли, думали те, со временем пойдет на переплавку.

И больше никто не слыхал ни про эти судна, ни про Сергея.

Тем более что кроме меди наши отправляли туда кое-что еще, почему тамошние власти согласились на такой жуткий по внешнему облику подарок.

Но корабли пропали, оба. Видимо, затонули в шторм в Бермудском треугольнике.

Кто-то их застраховал у Ллойда, и кто-то получил огромные деньги.

Неизвестно кто, сплетничали дамы, поглядывая на Алину.

А она, которая все еще зарабатывала на жизнь переводами, жила самостоятельно и наконец вздохнула свободно.

Она больше никого не боялась, только Березина избегала как чумы.

Ее окно выходило на улицу, и Алина каждый раз видела, как пьяный капитан возвращается домой.

Но все на свете кончается, тем более счастье.

И Алина была вызвана к начальству.

Это был их знаменитый Фожкин, известный уже читателю тем, что он выпивал и дрался с женой, а она тоже выпивала, и иногда оба они ходили с фингалами и в темных очках, даже вечером, — этот Фожкин сказал:

— Ваш муж пропал без вести. Мы не знаем, что с суднами. Вам надлежит вернуться на родину. Покупайте билеты.

— У меня нет денег, — отвечала растерявшаяся Алина.

— Об этом мы позаботимся.

У Алины действительно не было денег.

Мало того, она не знала, где хранил накопленное Сергей.

Видимо, у него были свои каналы, по которым он переводил деньги на иностранные счета.