Сергей и Алина приехали на машине к роддому.

— Так. Бери чемоданчик.

Тот самый Машин чемоданчик. Теперь в нем детское приданое.

— Я не могу. Возьмите вы.

— У меня торт и вино.

— Я не возьму.

Пришлось волочь все вместе.

Сидят в приемной и ждут, пока им вынесут одетого ребенка.

Молчат.

Наконец, упакованное сокровище выплывает на руках у пьяноватой няньки Софьи Станиславовны.

Зося бормочет, глядя на бутылку в руке Сергея:

— Ну как на отца похож, ну вылитое лицо!

Сергей сует ей деньги в карман, торт в руки.

Она перехватывает у него самое главное, бутылку, смотрит на этикетку:

— Пусть жизнь у вас заладится, сладкая будет и крепкая, как этот напиток!

Вышли из подъезда, у Сергея на руках ребенок.

Им вслед несется льстивый голос:

— Три звездочки пусть будет!

Алина пропустила вперед Сергея, задержалась в дверях и слышит еще фразу:

— Ни в мать ни в отца.

И ответ медсестры:

— Бывает.

Едут в машине. Сергей держит на полусогнутых свое сокровище. Алина почти не видит ребенка. Ему-то уже две недели. Наверное, вырос.

Сергей положил дитя в кроватку и тут же умчался на работу.

В холодильнике, однако, стояло молоко, два пакета, затем кефир, на столе в вазе лежали яблоки.

Когда Сергей успел все купить?

После того раза, когда Алина принесла полтора кило сосисок и больше ничего (но и чека не принесла, сказала, что ей купила подруга, которая чек не взяла, ее Алина не предупредила, чтобы не вызывать подозрений), и выглядела несчастной и больной, сразу легла, ничего не поела, Сергей неожиданно стал сам заботиться о провианте. Где-то что-то доставал. В обеденный перерыв? Приходил он как часы, в половину девятого.

Алина развернула ребенка, посмотрела.

Господи! Исхудал как! Совершенно не узнать человечка! Один носишко торчит. Изменился.

Или это не он?

Он: худой, полупрозрачный. На голове несколько прилипших пружинок.

У них у обоих это было.

Взрослый стал.

Обмыла грудь, личико ему, все тщательно протерла ваткой, все.

Прислонила к груди.

Лежит не сосет. Что такое! Хлопает губешками, но сосательных движений не делает. Отвык!

Это он, МОЙ.

Слабенький, аппетита нет.

Не знала, что делать.

— Ешь, маленький! Надо есть, Васенька!

Почему-то он уже стал Васенька. Был «мой», стал Вася.

Тыкала ему соском в губы, засовывала поглубже.

Не умеет, разучился.

Как же он будет жить? Как его там кормили, в роддоме? Из бутылочки с соской. Все лилось ему свободно, не надо было трудиться.

Придется сцеживаться и поить его тоже из соски. О, горе.

Много молока пришло, стояло без выхода, толкалось, рвалось наружу.

— Ну? Ну соси, Вася!

Вздохнула и стала вытягивать сосок из его вялого ротика, и вдруг на последней секунде маленький схватил губами ускользающее сокровище и втянул в себя. Вдруг засосал, да как! Торопливо, жадно. Алина чуть не взвыла от боли. Как защемили грудь зверски, с ужасной силой.

Не МОЙ.

Или МОЙ?

Но когда он отвалился, сонный, с каплей молока под носом, Алина вдруг в первый раз за много времени улыбнулась:

— Молодец, Вася.

Почему Вася?

Господи, вот счастье-то! Счастье — это когда несчастье уходит. Ребенок пожрал. Грудь опустела.

И она поставила его стоячком, уместила его подбородок на свое плечо, чтобы малый отрыгнул, как учили в роддоме.

Через несколько минут Вася сделал «пфф». Воздух вышел. Можно класть его спать.

Как бы не так! Разорался!

Но мы тебя баловать не будем, Вася. Ори, устанешь и заснешь. А то быстро поймешь: стал орать — значит, возьмут на ручки.

Нет. Воспитывать надо именно сейчас. Так было написано в книге у доктора Спока.

Которую нам дала Маша. Эх, Маша, Маша…

Тихо! Тихо, Вася. В роддоме тебя не больно брали на руки.

Орал как резаный.

Понятно, молоко не то, чем его обычно поили. Поили разведенным порошковым. Потому он так и исхудал. А моим молоком кормили кого-то еще…

В половину девятого прибежал ЭТОТ.

Вася корчился. Вопил.

Алина сидела рядом, читала книгу академика Лихачева (взяла в университетской библиотеке).

— Что мы плачем? — спросил Сергей.

— Да вот, не знаю.

— Он ел?

— Ел.

— Надо будет весы, бабы сказали. Можно достать в прокате. Сколько съедает. Не голодный ли.

— Ладно.

Побегал, что-то поставил жарить. Опять яичница у него, наверно.

— Вы ели? — крикнул.

— Нет.

Слава Богу, мы на «вы».

Застучал чем-то. Опять явился:

— Что же он плачет-то?

Неловко взял его на руки.

Вася немедленно, как выключили радио, заткнулся.

— А? — обрадованно сказал ЭТОТ. — Ну? Папа пришел? А? Серого увидел? Зайца нашего увидел? Папа Серого увидел? Реву увидел? Мальчишку-пальтишку моего?

И т. д.

С кухни пополз запах пригорелого.

— Ах ты…

С ребенком на руках метнулся на кухню.

Алина вдруг всплакнула.

Это было то, что должно было быть в жизни Алины…

Спальня, кроватка, Вася и его папа, Автандил, с Васей на руках… Об этом она мечтала, что у нее будет Автандил и Вася.

Вот как, волшебным образом, их квартира, спальня и кроватка с Васей. И Автандил его носит на руках…

— Так!..

Явился с Васей.

— Подержите, пожалуйста.

Взяла. Вася молчал.

Класть его в кроватку нельзя, разорется.

Алина с Васей на руках продолжала читать своего Лихачева. Скоро писать курсовую.

Завтра надо съездить в роддом за бюллетенем. А! Получить декретные. У нее будут свои деньги! Пробегать по магазинам…

Достать белье, самое главное. Васе погремушечку.

Васька тихо дышал, как котенок. Мордочка довольная. Будда такой. Рот красивый, классической формы. Маленький Антиной. Господи, до чего же хорош!

А как завтра съездить? С Васей не съездишь. Слишком мал для таких прогулок по городу.

То есть сегодня был последний свободный день в жизни, да? Все время потом Вася будет при тебе? Ни единой минуты?

Да. Не оставишь. Все.

Ну ладно.