На следующий день с утра в палату принесли первых младенчиков.

Палата заполнилась детским плачем, воркованием молодых мамаш, их писком и шипением: кормить грудью, оказывается, было очень больно. Принесли и Алине чужого мальчика.

— Не буду, — сказала она. — Унесите.

— Да ты посмотри, какой красивый, — пела старая нянька. — Бедный голодный, как изводится!

Младенец противно орал.

— Не буду.

— А не станешь кормить, заболеешь. У тебя уже, глянь, молочко вступило. Температура будет. Для своего здоровья покорми, дурочка.

— Отстань.

Но как тяжко было ночью! Грудь надулась и онемела.

Опять принесли маленьких. И принесли снова сына умершей Маши. Он безостановочно плакал.

— Ну покорми его, здоровая девка, ну дай ему молочка-то, самой легче будет. А то ведь потом сиськи тебе оттяпают, опухоль начнется! — твердила нянька.

— Хорошо, — сказала Алина. — А кто того ребенка будет кормить?

— Какого?

— Ну вот Маши. Которая умерла.

— А господь с тобой, кто же его будет кормить! Так, из пипетки дадут… разведут порошка… Да не жилец он. Плохой.

— Пусть и его принесут. Буду кормить только двоих.

— Ну скажу… Ну зараза ты девка… То одно, то опять другое…

Она кормила обоих сразу. Малыши были чем-то похожи — оба черненькие, носатые…

Саднило соски, но стало гораздо легче.

Детей кормили шесть раз в день, с перерывом в шесть часов на ночь. Палата почти не спала.

Алина старалась не смотреть на детей, чтобы не привыкать, но все же, не глядя, каким-то боковым зрением отличала их друг от друга.

«Мой» быстро уставал, засыпал, и его уносили голодным.

«Машин» сосал как маленький насос, трудолюбиво, и уже на третий день, не глядя, только по массе тельца, можно было сказать, что он явно поправился.

Алине было ужасно жалко «Моего», она его все время теребила за носик, заставляла просыпаться.

Ее научила этому медсестра.

Алина не глядела, прищуривалась, почти с закрытыми глазами находила носишко и прижимала ноздри, тоненькие, как лепестки ландыша.

Но он, дорвавшись до мамкиной груди, благодарно к ней прислонялся, немного чмокал, бедняга брошенный, и тут же задремывал.

Жалкий, невесомый почти ребеночек.

Наверно, будет потрясающе красивый.

Сквозь полуприкрытые веки как-то заметила, и в мозгу навеки отпечаталось: на бедной черепушке приклеились две пружинки волос — будущие кудри.

Никому не нужный.

Но его возьмет богатая родня. Он будет жить как царь.

И справедливость восстановится… Прощай, прощай, моя любовь, мой ангеленок. Отберут тебя.

Но вот однажды детей не принесли.

— Они оба заболели, — сказала няня. — Сцеживайся пока. Я тебе баночку припасла. Их будут кормить.

Алина, сердитая, мрачная, стала сцеживаться.

Нельзя было не сцеживаться. Иначе грудь разбухала, становилась твердой как мрамор.

Было тошно.

Пришла юрист с бумагами, предложила ознакомиться.

Долго читала, а в глазах был туман.

Никто из девчонок в палате с ней не разговаривал.

Алина все время плакала о Маше, которая была ее единственной родной душой за последнее время.

Вот бы ее фотографию, хоть маленькую.

Маша, как она заботилась об Алине, старалась ее подбодрить. Кормила все время.

У мамаш по всем тумбочкам стояли соки, пакеты с молоком, витамины, фрукты, цветы в банках.

У Алины ничего.

Фаина отказывалась ее навещать, вела себя как чужая, как будто не жили два года в одном блоке, не отдавали друг другу последние сигареты, как будто Алина не делилась с ней буквально всем, что перепадало от Автандиловых родителей — вареньем из молодых грецких орехов, из абрикосов с ядрышками, домашней колбасой и сыром — все это коробками привозили земляки, торгующие на Центральном рынке. Как будто Фая не занашивала все Алинины кофточки и брюки до последнего, не залезала в ее шкаф и в косметичку.

Сейчас, по телефону, Фаина вела себя как существо равнодушное и даже зловредное.

Она все время твердила, что живет на одну стипендию, голодает и не может встать с постели.

Когда Алина звонила ей, с трепетом ожидая, позовут или нет (все-таки общага, идти далеко, телефон в холле), та разговаривала каким-то безжизненным голосом.

— Фай, ты узнала? Там нет на мою фамилию писем в боксе?

— Ничего. И не жди. Они такие. Они его, небось, уже женили.

— Он меня любит.

— Да он отца с матерью любит больше. Целиком от них зависит.

— Фай, приди ко мне, а? Принеси мне хоть молока…

— Нечего тебе там залеживаться. Выходи. Ребенка отдай сразу. А то будет как у меня… Да его, моего Ваню, наверно, продали.

— Скорее всего.

— Вот, Алина! Продай своего парня! За десять тысяч! Купишь себе жилье за городом. Полдомика. Честно!

— Как это…

— Дашь объявление.

— Откуда я дам, отсюда? И где?

— Ну ты что, думаешь, я тебе буду помогать? За пятьдесят процентов, пожалуйста.

— А пока что где я буду жить? С ребенком? У меня же нет семейного общежития. Там такие очереди…

— Поедешь к своему отцу. Имеешь право. С милицией войдешь и поселишься. Все же это близко, под Москвой… Не как у меня, елки, трое суток езды.

— Нет, не могу… Как это с ребенком к отцу… Все соседи смеяться будут. Эта жена его меня со свету сживет, а маленького вообще собаке кинет…

— Ты что сказала?

— Что.

— Маленького?

— Ну.

— Ты к нему уже привыкла, что ли?

— Да нет…

— Кормишь, что ли?

— Да…

— Я же тебе говорила! Не привязывайся, не привыкай! Ой, хлебнешь горя, как я. Ну ладно, а то уже тут очередь. Знаешь, Алина, не звони мне… не надо. Мне и так тошно жить на свете. Есть вообще нечего.

— А мама твоя что? Прислала что-нибудь?

Мать Фаины раз в месяц присылала дочери с поездом посылку — в основном сала с мясными прожилками, тушенку, вяленую рыбу… Фаина, правда, никогда не угощала Алину, приговаривая: «Жирно будет. Обожрешься».

Сейчас Фаина отвечала так:

— Мама! У мамы двое там. Мама вообще пишет, чтобы я вставала на работу, а учиться незачем. Чтобы я ей помогала. Дармоедка, пишет, живешь на всем готовом. Она на двух работах вкалывает… Понятно, да? Да я хоть сейчас уйду… На лекции уже не хожу. Апатия жуткая. Депрессуха. В петлю прямо лезу.

— Ты что! Ни в коем случае! Нам полтора года осталось! Сколько перетерпели!

— Не знаю… Перевестись на заочный…

— И вообще не закончишь…

— У меня от голода в глазах темно. Пойду я.

— А твой Волков?

— Волков что, он теперь женился на этой. Весь их физфак гулял. Живет у ее родителей, гуляет с собакой. У них карликовая такая собачка с желтыми бородавками как брови.

— Ты откуда знаешь?

— Я все знаю. Адрес и двор. Сидела на скамейке весь вечер. Волков вышел, спустил с рук эту Кису… О своем ребенке так не заботится, как об этой суке.

(«Какой свой ребенок? — в ужасе подумала Алина. — Его же нет»).

— Ну я ему устро-ю!

— Ой, Фая…

— Да! Куплю крысиного яду и побросаю… Я ему за Ванечку отомщу!

Помолчали.

— Ну ладно, некогда мне тут… — зевая, сказала Фаина.

— А то я в тот последний день иду с Автандилом, вижу, Волков с Ингой пошел. Но я тебе не стала говорить…

— А что говорить. Когда все на виду. Алина! Не надо об этом.

— Гад Волков.

— Инга ведь знает, что у меня Ванечка от Волкова. Иван Эрикович. Вот она гадина так гадина.

— Фай! Это… А Волков в курсе… А? Что мальчик умер?

— Нет, он не в курсе. Он думает, что ребенок в Доме малютки. Никто не знает. И ты молчи, хорошо?

— Молчу. Фай, принеси молочка…

— Нет денег.

— Фай, никто не знает, где я?

— Нет. Я сказала, ты сломала руку.

— Ты лучше скажи в учебной части, что у меня отец заболел.

— Да уже поздно. И кому ты нужна в учебной части! Я сказала старосте курса, этой Надьке…

— Семеновой?

— Она вообще вредная оказалась девка. Только за деньги. Только. Она тебя не отмечает, но я ей подкинула, приплатила. Кстати, ты мне должна. Полстипендии за каждый отчетный месяц. Ты как будто на лекции ходишь. Уже два месяца. Значит, ты мне должна уже целую стипендию.

— Спасибо на добром слове. Ну и сволочь Семенова. А такая честная отличница!

— А ты какая сама? Доила этого сопляка грузинского…

— Слушай, Фай. Скажи, а мои вещи… Ты узнавала? Особенно чемодан желтый такой…

Фаина отвечала:

— Ой, дура я была, что не написала еще его отцу, забыла, про то, какая ты тварь. Какие же это твои вещи, это вещи Автандила. Я с ним дружила больше, чем ты! Он со мной жил все это время. Не думай! Ты за порог, он на порог, да! Он мне говорил «моя сладкая». Я тебе не докладывала.

— Так ты что, с двумя жила?

— С десятью! Знаешь, не звони мне больше. Я тебя слушаю, но больше не могу, все, не звони. Мне ты помогала, когда я Ванечку отдала в Дом малютки? Нет. Вот и все.

Гудки.