Эта история начинается с того, что девушка Алина, студентка МГУ, живущая в общежитии под названием «На Горах», сошлась со студентом Автандилом, познакомившись с ним на танцах.

По субботам в университете на Ленгорах смуглые студенты в общаге, в холлах на двух этажах ставили такую музыку!

Вся Москва мечтала попасть туда.

Алина не стояла ни одного танца, ее все время приглашали.

Алина была сиротой при живом отце, мать ее недавно умерла от туберкулеза, а он ушел сразу же, как только был поставлен диагноз, развелся в полном своем праве и женился на молодой сволочи, которая после смерти матери въехала на плечах отца в дом (Алина уже жила в общаге) и буквально не пускала девушку на порог, мотивируя это тем, что она «заразная».

Родной дом под Москвой, в дачном поселке, теперь был закрыт для Алины. Мало того, и все мамины вещи оказались недоступны, все имущество.

Мачеха завела свирепую собаку и спускала ее по участку.

Не с милицией же было заселяться!

Но пока существовало общежитие, Алина особенно не горевала.

Она была хорошенькая как ясный день, беленькая, стройная.

Автандил же, само собой, был как горный олень — курчавый, с прямым красивым носом, с большими карими очами и красивым ртом, все как полагается.

Мало того, когда Алина увидела Автандила, ей показалось, что она его уже знает, и довольно хорошо.

Потом уже, когда они в первый раз оказались в постели и настало утро, надо было убегать на лекции, Алина посмотрела на спящего и вдруг вспомнила: в художественном кружке, где Алина в детстве занималась лепкой, Автандил уже присутствовал в виде головы Антиноя.

Единственно что — он был коротконогий.

Ну и тоже неплохо. Мало ли, может быть, Антиной был точно таким же.

На что они жили: Автандилу присылали хорошие деньги. Его отец торговал газетами в киоске в приморском городке Поти и сдавал отдыхающим два дома, причем комнаты были с перегородками. Получалось двадцать коек. Сам с семьей (жена и дети) в летний сезон жил во дворе в каменной пристройке. А мама у Автандила была заведующей аптекой.

Автандил поступил на географический факультет неизвестно почему (сам не знал; вроде бы там работала знакомая мамы, она отдыхала у них несколько раз) — и не особенно утруждал себя образованием.

Его делами занималась как раз эта женщина из учебной части.

В зачетке Автандила даже троек не было.

Тем не менее настал момент, и Алина сказала своему любимому, что беременна и хочет, чтобы у ребеночка был папа.

Автандил не понял:

— Кто, мой папа?

— Нет. Ты. Ты папа.

— Что, не понимаю, слушай. Я папа? (Улыбнулся как ребенок.)

— Нам надо пойти в ЗАГС.

— Куда?

Алина все ему растолковала.

И тут же закатила истерику, сказав, что ее давно зовет замуж один человек…

И хоть она его не любит, но ребенку нужен папа. И она скорее всего выйдет за него замуж. А он иностранец.

— Кто, этот Мбвала? — крикнул взбешенный Автандил. — Убью его!

Мбвала был симпатяга коричневого цвета, сын вождя своего племени, мусульманин. Он действительно обожал Алину и много раз в шутку делал ей предложение быть его младшей женой. Дома у Мбвалы в его семейном шалаше уже обитали две супруги с тремя детьми. Мбвале было семнадцать лет. Он часто показывал Алине фотографии своих детей.

— А что же мне делать! — продолжала Алина. — Ты ведь не хочешь на мне жениться!

— Хочу, дорогая моя!

Но имелось препятствие. Ему еще не исполнилось восемнадцати лет. Алине же должно было стукнуть двадцать один.

Автандилу для женитьбы следовало получить, как несовершеннолетнему, разрешение родителей. Он тут же написал маме с папой.

Но те как-то не спешили.

А Мбвала продолжал обнимать Алину при каждой встрече и показывать ей фотографии очаровательных крошек.

Автандила это выводило из себя (все эти встречи, разумеется, происходили на его глазах, так уж получалось).

Спустя три месяца, когда ему стукнуло восемнадцать, он, не ожидая благословения от родителей, пошел с Алиной в ЗАГС, где они подали заявление.

Автандил торжественно написал об этом счастливом событии отцу.

Алина приписала тоже несколько слов по-русски.

Через небольшое время та самая женщина из учебной части сказала Автандилу, что отец прилетает и просит, чтобы он с невестой встретил его в аэропорту. Протянула бумажку с датой и номером рейса.

В назначенное время Автандил и Алина (у нее уже наметился маленький живот, шел восьмой месяц, она почти не потолстела) стояли в зале прилетов.

Вдруг Автандил дернулся всем телом и рванул вперед.

В толпе пассажиров шел маленький усатый толстяк в огромной кепке и тесном черном костюмчике, похожий на Чарли Чаплина. За ним ковыляла красивая, очень полная, с низким обширным задом, женщина в белой шали.

Автандил бросился к ним, чуть не заплакав.

Они обняли его.

Алина помертвела, продолжая улыбаться. Как, это его родители? Жуткие хмурые лица, усатый толстяк, тоже почти усатая тетя, красные глаза у обоих навыкате. Как будто плакали или долго не спали…

Толстяк выслушал Автандила, посмотрел на стоящую рядом Алину и сказал ему что-то по-своему очень коротко.

Затем все трое повернулись и ушли ровно в ту же дверь, откуда вышли.

Алина стояла три часа на месте, ожидая Автандила.

Потом ей стало плохо, она упала в обморок.

Ее увезли и положили в больницу на сохранение.

Оттуда она звонила соседке по общежитию, подруге Фае, и Фая все разведала и сказала, что Автандил отчислен из университета по собственному желанию. Прислал заявление.

Все его вещи из блока забрала та тетка, которая работает в учебной части.

Алина проливала слезы, лежа в палате.

Ей стали что-то колоть. Роды приближались.

Алина опухла от неподвижности, начались осложнения. Ее не выписывали.

И тут в палату женщин, лежащих на сохранении, поступила новая беременная, Маша.

Ей было столько же, сколько Алине, двадцать один год, но она уже закончила МГИМО и собиралась с мужем Сережей в Хандию на работу, в город с каким-то очень длинным названием — вроде бы Пампарампарампрадеш.

Маша, узнав каким-то образом историю Алины (все тут все знали), старалась развеселить ее, все время угощала, подкармливала фруктами и витаминами, давала ей читать книжки о воспитании новорожденных, но Алина не реагировала.

Она не хотела ничего.

Она не хотела читать книжки о воспитании младенцев.

Она, прежде всего, не хотела ребенка.

Она вызвала юриста и сказала этой тетеньке, что хочет оставить здесь будущего младенца.

Юрист отвечала на эти речи так, что сначала надо родить, и обещала принести бланк заявления.

И чем больше Маша бодрилась и призывала соседку радостно готовиться к родам, чем больше совала ей книжек, тем хуже Алина ко всему этому относилась.

И тем больше завидовала соседке.

Той каждый день передавали пакеты с фруктами, журналы, ей писали записки.

У Маши тумбочка была пустая. Стакан и ложка.

На самом деле дела у Маши были тоже не блестящие, у нее начались осложнения, нашли белок.

Это могло вызвать смертельный исход при родах.

Даже поговаривали о том, чтобы сделать ей кесарево сечение заранее.

Но Маша не унывала. Она каждый вечер уходила к окну первого этажа, чтобы разговаривать со своим мужем Сережей и с бабушкой, а мама и папа были за рубежом, приехать не могли.

Маша уже решила, что назовет ребеночка Сережей.

— А ты? — спрашивала Маша.

Алина отворачивалась.

Как назвать ребенка? Да хоть Гитлер.

Автандил никак не проявлялся с тех пор.

Богатые ведь люди! Могли бы прислать хоть сколько деньжонок!

В прежние времена Алина с Автандилом не вылезали из ресторанов, покупали себе хорошую еду, у Автандила было три костюма. Он и Алине купил розовый костюмчик, джинсы и шубку из козлика, а также сапоги и две пары туфель, не говоря о всяких мелочах.

А теперь идти с ребенком некуда. В общежитие не поселят с младенцем.

И сохранились ли ее вещи? Подруга Фая обещала узнать, куда все дели.

Но к телефону ее было вызвать трудно, он один был на весь коридор.

Позвонишь, а человек не пойдет искать. Лень или некогда. Трубка лежит по десять минут.

А на место в семейном общежитии — туда, где живут парочки с детьми и одинокие мамаши вроде Алины — надо было заранее, чуть ли не в первый день беременности, как шутили в профкоме, подавать заявление.

Но там, как сказали, мест нет. Большая очередь, видите ли. Так ответили Фае.

У этой подруги, у Фаи, год назад был подобный случай, она родила, Волков сказал «это не мой», с усмешкой, причем наглой, и переехал из общежития к москвичке Конвицкой, то все сомневался, не хотел, а тут его как подстегнули.

Как итог Фая пока что оставила ребеночка в Доме малютки, чтобы сдать сессию, а когда через месяц с лишним или через два пришла, ей сказали, что он умер и его сдали в крематорий: «Не держать же на льду, пока вы заявитесь!»

Обо всем этом Алина думала после каждого звонка по телефону, но не говорила никому, а вот Маше было весело, она учила язык ирду и рассказывала Алине о Хандии, она перед больницей смотрела несколько документальных фильмов про эту страну.

— Представляешь, там среди улицы ходят священные коровы! И никто их не уводит. Никто не доит! И если корова начнет есть с прилавка фрукты, ее не имеют права остановить!

Алина отвечала:

— Вот бы мне так!

Роды у обеих начались почти одновременно.

Их увели в предродовую.

Они шли бесконечным коридором, который, как в бане, был выложен белой плиткой. Маша семенила согнувшись, держа живот в объятиях, словно боялась потерять ребенка.

Алина шла как на казнь, но не гордо. Она тоже держалась за свой тяжеленный живот, но не оберегая ребенка, а испытывая невыносимые муки. Ее живот жгло как раскаленным железом, и открывалась во всей своей красе полная безнадежность происходящего.

Они рожали на соседних столах. Алина орала, а вот Маша молчала.

«Вот выдержка у девчонки», — между схватками подумала Алина и из гордости тоже перестала кричать.

И вдруг все бросили Алину и столпились у стола Маши. Забегали, примчались с уколом, поволокли капельницу. Раздался писк.

— Маша! — все повторяла акушерка. — Маша! У тебя сынок! Маша! Открой глазки!

А другая подошла и потрогала Машину шею:

— Все, девочки.

В этот момент Алина отчаянно заорала:

— Все! Рожаю! Суки проклятые! Подойдите! Кто-нибудь! Не бросайте меня — ааа!

К ней подскочила тетка в очках:

— Не ори! Ты что! Сейчас поглядим…Так. Давай! Работай! Тужься! А теперь стой! А то порвешься!

— Что вы делаете! — завыла Алина.

— Это не мы, это ребенок твой, — сказала акушерка.

И тут же из чрева Алины стал выдавливаться с нечеловеческой силой и безумной болью, а потом вылился, как огромный ком плотной горячей глины, ребенок.

— Мальчик, — сказала акушерка. — Посмотри.

— Не буду, — ответила Алина. — Уберите его.

— Но-но, мамаша, какая сердитая. Все пройдет. Будешь его любить больше жизни своей! Вон подружка-то твоя померла. Сироту оставила. Его некому будет к груди прислонить…

Детей унесли в соседнюю операционную, что-то с ними делали, дети пищали.

Привезли каталку, переложили на нее тело бедной Маши и увезли. Все.

И почему-то все ушли.

Алина встала как безумная, схватила свою окровавленную пеленку, прикрылась, собралась бежать, чтобы больше никогда не вспоминать об этом ужасе.

Ее ребенок попадет в детский дом и будет жить жизнью сироты. А ребенок умершей Маши поедет в Хандию и будет жить как царь.

Почему это другим везет — и семья, и заграница, и еда, и деньги, — а ей никогда не везло!

Алина, заливаясь кровью, шатаясь, пошла в соседнюю палату к лежащим под кварцевой лампой детишкам.

У них у каждого были разложены заранее приготовленные по два браслетика с именем и фамилией матери.

Вот — Алина Речкина, мальчик.

Вот — Мария Серцова, мальчик.

Алина, не глядя на детей, взяла и поменяла местами браслетики.

В коридоре загалдели, застучали: шли акушерки.

Алина вскарабкалась на свой родильный стол.

— Что это, все в крови! — заорали. — Весь пол! Ты, что ли, вставала?

— Вставала посмотреть, — ответила Алина, трясясь от холода.

— А! — сказала акушерка. — Забрало за живое! Все-таки решила, мамочка, взглянуть на ненаглядного. Разобрала, где твой? Справа!

— Да, — стуча зубами, отвечала Алина.

— Ну, — сказала очкастая акушерка, — теперь будешь кормить и любить. Мама, которая посмотрела на своего ребенка, от него уже не откажется. А уж грудью покормишь — все, рабыня на всю жизнь. Поехали.

Медсестра ушла к новорожденным, может быть, стала повязывать им браслетики с именами матерей. И эти браслетики определят всю их жизнь, да.

Алину повезли и оставили в каком-то темном месте под лестницей.

— Лежи, — сказала акушерка. — за тобой придут.

Несколько часов Алина провела в этом закутке под простынкой, дрожа от холода. Один только раз мимо прошла медсестра, подняла простыню:

— Если сильное кровотечение будет, следи!

Уже совсем стемнело, когда Алину повезли на лифте наверх и выгрузили в палате.

Принесли тарелку горячего супа.

Алина с жадностью выхлебала его. Маленькое счастье.