Прошла неделя. Зан-Керель окреп, сил у него прибавилось, и он горел нетерпением, как, впрочем, свойственно молодым людям живого и решительного нрава. Зирек однажды пошутил, что, будь у Зан-Кереля чуть больше сил, он бы голыми руками до основания разрушил темницу Дарай-Палтеша.

Майя погрузилась в глубокое уныние. Она предполагала, что Зан-Керель на нее рассердится (даже Сендиль ее об этом предупреждал), но по наивности недооценила его гнев и разочарование. Она надеялась, что он выслушает ее объяснения и все сразу поймет: молодые люди часто считают, что поступают честно и по справедливости, а окружающие по недомыслию не вникают в истинные причины их поступков. Снисходительное безразличие родных и близких, их глухота к твоим объяснениям становятся одним из самых горьких разочарований на пути к взрослению. Майя прекрасно помнила пылкие клятвы, которыми они с Зан-Керелем обменялись в Мельвда-Райне, и своим обещаниям оставалась верна, несмотря на новообретенное богатство, обожание горожан и толпы поклонников. Именно поэтому она отвергла завидное предложение Эвд-Экахлона и не заводила любовников, если не считать Рандронота, которого она ублажала лишь ради спасения Таррина. Майя искренне считала, что пожертвовала многим и доказала свою любовь к Зан-Керелю под угрозой неминуемой смерти, не убоявшись ни Кембри, ни Форниды. Вдобавок она, рискуя жизнью, спасла возлюбленного и своего повелителя.

Конечно же, Зан-Керель поймет, что она переплыла Вальдерру ради того, чтобы остановить кровопролитие и не допустить смерти тонильданцев. Ведь понял же это Нассенда!

Только сейчас Майя сообразила, что Зан-Керель считал все ее клятвы и обещания, все счастливые часы, проведенные в Мельвда-Райне, выбор кинжала и прочие удовольствия всего лишь хитроумным и расчетливым обманом с ее стороны. При мысли об этом ее охватывало горькое разочарование.

Ей также не приходило в голову – и от этого становилось еще больнее, потому что сама она отчетливо помнила каждый шепот, взгляд, прикосновение и поцелуй, – что Зан-Керель вообразит, будто бы она соблазнила его лишь ради того, чтобы выведать замыслы короля Карната. Ей помнилось, что возлюбленный сам все рассказал, не дожидаясь ее вопросов. Она не жалела о своем поступке и не собиралась просить за него прощения, – главное, что ей удалось предотвратить бессмысленную бойню. Разумеется, если он решил, что Майя с самого начала действовала хладнокровно, то эта мелкая подробность ничего не меняла, хотя и усугубляла Майино горе.

Кроме того, Майя недооценила глубину страданий Зан-Кереля: долгие месяцы в заточении, голод, страх, смерть товарищей, бесконечные угрызения совести – за все это он винил Майю, не в силах забыть о муках, перенесенных из-за нее. Разумеется, он не догадывался о Майиных страданиях, а она не собиралась ему о них рассказывать, – впрочем, и возможности ей не представлялось.

На следующий день она вышла покормить кур, и Байуб-Оталь, пользуясь тем, что поблизости никого не было, объяснил ей, что сейчас Зан-Кереля нельзя волновать, и посоветовал держаться от него подальше. Майя согласно кивнула и холодно, в почтительных выражениях извинилась за недавнюю несдержанность и за оскорбление своего законного повелителя. Байуб-Оталь отвесил учтивый поклон и удалился.

Вдобавок с чисто женским упрямством Майя считала, что ни в коем случае не должна делать первый шаг к примирению. Если Зан-Керель захочет с ней поговорить, она согласится, но сама не станет искать случая для объяснений.

И все же в глубине Майиной души жила смутная надежда, как неясное свечение в водах Тихого океана, называемое полинезийцами «те лапа», с помощью которого мореплаватели определяют путь к суше в безбрежном темном пространстве. Разум мужчины подчиняется строгому порядку, пусть и не всегда успешно; а разум женщины – микрокосм, управляемый древними первозданными инстинктами, во власти которых смена времен года, движение звезд, пути ветров и перелетных птиц. Майя, не догадываясь об этом, подспудно понимала, что творится в душе Зан-Кереля, хотя сам он этого не осознавал: его гнев таил в себе неудержимое, бессознательное желание и неизгладимые воспоминания о том, что в Мельвда-Райне он наконец-то встретил девушку, во всем равную ему самому, которая странным образом дополняла его; любовь к ней стала великой честью, а не пустой прихотью. Боги избрали Майю спутницей его жизни, однако он страшился этого, предпринял все возможное, чтобы сейчас не подпускать ее к себе, и скрывал свои чувства от себя самого. Все это Майя замечала мельком, неосознанно – так перелетная птица, измученная бурями и ураганами, различает сквозь пелену грозовых туч неясные очертания Ориона или Южного Креста.

Клестида, конечно же, заметила мучения несчастных влюбленных, но не приставала к Майе с расспросами и, не догадываясь об истинной подоплеке, считала, что чем скорее Зан-Керель выздоровеет, тем быстрее они помирятся, а потому относилась к обоим с заботливым участием.

Дней через пять Зан-Керель оправился; смышленый и бойкий нрав (именно за это юношу приблизил к себе король Карнат) не позволял ему сидеть без дела. Он занялся изготовлением оружия и живо соорудил три лука и несколько десятков стрел, хоть и без железных наконечников, но остро заточенных и закаленных в огне так, что они без труда могли пронзить плоть, не защищенную кожаным доспехом. После этого он сделал три деревянных копья.

– Все лучше, чем ничего, – объяснил он Анда-Нокомису. – А потом, может, кинжалы раздобудем.

Спустя несколько дней Зан-Керель решил разведать местность за пределами усадьбы и уговорил Зирека пойти с ним.

– Вдвоем сподручнее, – сказал он Байуб-Оталю. – А вы здесь оставайтесь, субанскому бану незачем по лесам шастать.

Байуб-Оталь с улыбкой согласился, но попросил катрийца не изнурять себя дальними походами. Майя, развешивая белье во дворе, подслушала их разговор, и поняла, что Зан-Кереля ничто не остановит.

Зан-Керель и Зирек вернулись к вечеру, когда Майя с Клестидой занялись починкой одежды. Пока усталых разведчиков кормили ужином, Майя тихонько сидела в уголке, не поднимая глаз.

– Анда-Нокомис, вы были правы, – заявил Зан-Керель. – Отсюда до Жергена всего лиги четыре.

– Надеюсь, вы сегодня так далеко не ходили, – улыбнулся Байуб-Оталь.

– Я бы рад, только в лиге отсюда до самого северного берега Жергена тянется дремучий лес Пурн. Глухая чаща служит естественной границей между Бекланской провинцией и Лапаном.

– Даже если мы выйдем к Жергену, без лодки не обойтись, – заметил Байуб-Оталь. – А как далеко простирается лес по берегу?

– Говорят, он с одной стороны примыкает к Икетскому тракту, а с другой – к Хёрл-Белишбанскому, – ответил Зан-Керель. – Понятно, что от дорог следует держаться подальше.

– Да, на Икетский тракт лучше не выходить, – кивнул Байуб-Оталь. – Там наверняка войска Кембри. А вот Хёрл-Белишбанский тракт…

– На нем тоже неприятностей не оберешься, – вздохнул Зан-Керель. – Правда, Зирек?

– Нет, туда мы не дойдем, – ответил коробейник. – До него лиг семь, повсюду банды разбойников, а еще река…

– Какая река? – спросил Байуб-Оталь. – Жерген?

– Нет, Даулиса, – сказал Зан-Керель. – Она берет исток на горе Крэндор, в крепости, переходит в пороги и водопады, их называют Белыми Девами. Река неширокая, но очень бурная и глубокая. Брода поблизости нет, и перебраться через нее вряд ли удастся. Там без умелого пловца не справиться.

Зирек охнул, Майя не подала виду, что слышит, а Зан-Керель, будто раскаиваясь в своих словах, торопливо продолжил:

– Говорят, что через лес дороги нет. Местные жители туда не ходят, боятся.

– Верно говорят, – подтвердила Клестида. – В Пурне легко потеряться, а еще там хищные звери водятся, так что…

– Вот через Пурн мы и отправимся, – с улыбкой объявил Зан-Керель. – Там нас не отыщут. А как доберемся до Жергена, то пойдем вдоль берега вниз по течению. В семи лигах от того места, где Даулиса впадает в Жерген, есть рыбацкий городок.

– Клестида, ты там бывала? – спросил Байуб-Оталь.

– Ну, про городок я слышала, Найбрил называется, только мы туда не ходили, уж больно далеко, по ту сторону Пурна. – Она поглядела на Зан-Кереля и покачала головой. – В Пурн лучше не соваться.

– Нет, нам все равно пора, – ответил он. – Мы, конечно, благодарны за ваше гостеприимство, только и так слишком долго здесь задержались.

– Да оставайтесь, сколько вам угодно, – воскликнула Клестида. – Если, конечно…

Внезапно дверь с грохотом распахнулась. В комнату вбежала Мериса – в разорванном платье, растрепанная и с оцарапанной рукой, – бросилась к кадке с водой и наскоро ополоснула лицо и ладони.

– Дай иголку с ниткой, – сказала она Клестиде.

– Что происходит? – всполошилась хозяйка.

Мериса подошла к ней и грубо выхватила иглу.

– Ничего особенного, – буркнула она и принялась зашивать прореху на груди.

Тут в дом вошел Бларда, понурившись, как побитый пес, и виновато глядя на присутствующих. Посреди комнаты он замер.

– Что происходит? – встревоженно повторила Клестида.

Мериса отложила иглу, опустила руки на колени так, чтобы лучше было видно царапину, и, укоризненно поджав губы, уставилась на Бларду.

– Я не виноват! – выпалил он. – Не виноват я!

Мериса побарабанила пальцами по запястью, презрительно выдохнула и закатила глаза. Клестида, покраснев от гнева, подошла к Бларде. Тот испуганно отступил.

– Признавайся, чего натворил! – прошипела сестра.

– Я… Она… – замялся парень, глотая слезы. – Она вдруг осерчала и… и…

– С чего бы это ей серчать? – грозно спросила Клестида.

– Нечестно это все! – воскликнул он. – Вчера говорит мне, мол, пойдем на сеновал, и…

Несколько минут он бормотал что-то бессвязное и неразборчивое, как любой подросток, которому стыдно признаться в содеянном.

– Погоди, а сейчас что случилось? – оборвала его Клестида. – Объясни, почему это она…

– Так она на сеновале была, а я ей и говорю, давай, мол, как вчера… Ну, мы и начали, а она вдруг осерчала и погнала меня прочь. Я решил, что она шутит, и руку ей за пазуху запустил, а она как рванется, тут платье и треснуло. А потом она убежала, я ее остановить хотел, да куда там… Вот честное слово, я ничего такого не…

Старшие сестры или братья всегда с неловкостью замечают взросление младших – часто это вызывает досаду, раздражение или даже гнев. Клестида, как и любая крестьянка, обращалась с людьми в соответствии с тем, какое мнение о них составила. С Байуб-Оталем и Зан-Керелем она держалась почтительно, а вот Мерису сразу невзлюбила.

– Может, ты мне объяснишь, в чем дело?! – потребовала Клестида, оборачиваясь к белишбанке.

– Может, и объясню, – невозмутимо ответила Мериса. – Ты что хочешь услышать? Братец твой – парень способный, далеко пойдет.

– Ты о чем это? – подбоченившись, крикнула Клестида. – Куда это он пойдет?

– Да все о том же… – усмехнулась Мериса. – Подумаешь, разошелся чуток! С кем не бывает… – Она с преувеличенным вниманием принялась разглядывать царапину на руке. – Муж твой ему в подметки не годится… Да что это я! Ты, наверное, и сама знаешь…

– Да как ты смеешь… – начала Клестида.

– Ну, тут моей вины нет, – пожала плечами Мериса. – Он так просил, бедняжка, я его и пожалела…

– Врешь ты все! – завопила Клестида, сжав кулаки и топая ногами. – Врешь!

– Я вру? – невинным голосом осведомилась Мериса. – Откуда мне тогда знать, что у Керкола бородавка на кончике зарда, с правой стороны? А на левой ляжке шрам… Может, тебе еще чего рассказать? Он…

– Замолчи, – повелительным тоном произнес Зан-Керель, хотя до сих пор гости не вмешивались в семейную ссору. Он решительно поднялся, встал между двумя женщинами и приказал: – Мериса, выйди из дома.

– С чего бы это мне выходить? – недовольно поморщилась она.

– Выйди, кому говорят! – не повышая голоса, велел он. – Вернешься, когда позову.

Мериса замешкалась, и Зан-Керель сурово поглядел на нее. Она дерзко тряхнула головой, бросила костяную иглу на пол и быстрыми шагами направилась к выходу. Зирек последовал за ней.

Клестида без сил опустилась на лавку и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Майя погладила ее по плечу.

– Да не расстраивайся ты так! – сказала она. – Ничего страшного, бывает и хуже…

– Оставь меня в покое! – всхлипнула Клестида. – Ох, уходите! Вот завтра чтоб духу вашего здесь не было!

Майя растерялась. Она не ожидала, что Мериса способна на такую подлость – и ради чего? Ради минутного удовольствия? А Клестида теперь всю жизнь этого не забудет…

– Не убивайся, не стоит она того, – растерянно произнесла Майя.

– Я не из-за нее убиваюсь, а из-за Керкола… – пролепетала Клестида. – Я же ей ничего плохого не сделала, зачем же она…

– Мериса – испорченная, распущенная девчонка, – вздохнула Майя. – Что правда, то правда.

– По-моему, правда совсем в другом, – неожиданно вмешался Зан-Керель. – Клестида, послушай, что я тебе скажу.

В его голосе звучала такая спокойная уверенность, что Клестида подняла голову и посмотрела на катрийца. Бларда испуганно съежился в дальнем углу комнаты, будто из распахнутой двери на него выскочил волк.

– Бларда, поди сюда, – велел Зан-Керель. – Не бойся, я тебя не трону, просто хочу тебя кое о чем расспросить.

Паренек нерешительно приблизился.

– Ну, всем понятно, чем вы с Мерисой на сеновале занимались, – с улыбкой сказал Зан-Керель. – Обычное дело, и винить тебя никто не собирается. Такому ладному парню ни одна девушка не откажет.

Бларда смущенно улыбнулся.

– А теперь ответь мне как на духу, ничего не скрывай, – продолжил Зан-Керель. – Знаешь, со мной такое тоже случалось. Как вы на сеновале накувыркались, ты ей потом ничего не говорил? К примеру, как Керкол выглядит – ну, раздетым?

– Ага, говорил, – выдохнул Бларда.

– Потому что она тебя спросила? – уточнил Зан-Керель.

– Да… – протянул Бларда.

– Как по-твоему, пошел бы Керкол с ней на сеновал?

– Не-а, – замотал головой парень.

– А почему?

– Она ему не нравится, он мне сам сказал.

– Вот и славно, – заключил Зан-Керель. – Молодец, Бларда, что нашел в себе смелость во всем признаться. А теперь позови сюда Мерису.

Белишбанка вернулась в дом, захлопнула дверь и прислонилась к притолоке.

– Мериса, завтра мы отсюда уйдем, – начал Зан-Керель, – только тебе с нами не по дороге.

– Как – не по дороге? – ошарашенно переспросила она.

Зан-Керель промолчал.

– Как это не по дороге?! – воскликнула Мериса. – С чего бы это вдруг?

– Потому что так мы с Анда-Нокомисом решили, – невозмутимо объявил Зан-Керель. – Вдобавок раз уж у тебя с Керколом такая любовь…

– У меня с Керколом? – возмутилась Мериса. – Да мне до него дела нет! Вот как Майе…

– Правда? А Клестиде показалось, что совсем наоборот, и ее это очень огорчило. По-моему, ты ее чем-то обидела. На твоем месте я бы попросил у нее прощения.

– Ну, извини, – буркнула Мериса, словно в канаву плюнула.

– Нет уж, если извиняться, то как полагается, – потребовал Зан-Керель. – Впрочем, ты всегда сможешь сделать это завтра, когда мы уйдем.

В комнате воцарилось молчание. Зан-Керель рассеянно поднял с пола иглу и поднес ее к пламени свечи.

Мериса бросилась к Клестиде.

– Ничего у меня с Керколом не было, – торопливо сказала она. – Прости меня, пожалуйста.

– А зачем же ты тогда все это говорила? – спросила Клестида.

– Не знаю… Прости, а?

– Ты все это у Бларды выпытала?

– Ага.

– Он тебе не сам рассказал, ты у него обманом повыспросила?

– Ну да.

– Ради чего?

– Не знаю я…

– Между прочим, она Сенчо убила… – негромко произнес Байуб-Оталь.

Все обернулись к нему.

– Да, – подтвердил Зан-Керель, не отрывая взгляда от Мерисы. – Она смелая, когда захочет. Ну что, пойдешь завтра с нами, Мериса? Или останешься?

– Пойду… – как ребенок, всхлипнула белишбанка и кинулась целовать Клестиде руки. – Прости меня, прости! Ах, если б я…

В дом вошли Керкол и Зирек.

– Ох и намучился же я… Козы в овраг заплутали, уж я их искал-искал, потом плетень чинил… – проворчал Керкол и ополоснул голову водой из кадки.

– Мы завтра уходим, – сказал ему Зан-Керель. – Как ни жаль расставаться, а придется. Нам давно пора…

Керкол кивнул, утер лицо тряпицей и сел к столу.

– Что ж, коли решили… Без вас тут скучно будет, правда? – спросил он Клестиду и повернулся к Байуб-Оталю. – Ну, пока хозяйка ужин соберет, раз такое дело, то не помешает выпить самую малость, по глоточку за удачу. Бларда, принеси-ка нам джеббы!