В поисках овеянной легендами страны Бредландии всемирно известный ученый, шутковед и чепухолог Станислаус Ступе однажды открыл посреди океана остров, не обозначенный ни на одной карте. Он приказал капитану корабля бросить якорь у побережья и на весельной лодке в одиночку высадился на сушу.

Остров этот имел форму остроконечной шляпы лазорево-синего цвета. Прибрежная полоса была, так сказать, ее полями и составляла в ширину двадцать или тридцать метров, а сразу за ней, утончаясь, будто морская раковина, к небу вздымалась конусообразная гора, прорезанная глубокими расщелинами. Какая бы то ни было растительность на этом острове, похоже, отсутствовала.

Огибая по окружности гору и пытаясь оценить ее приблизительную высоту, Ступе наткнулся на дорожный указатель с двумя стрелками. На той, что отсылала вправо, было написано: «К Низельприму», а на той, что влево, — «К Назелькюсу».

Сначала Ступе не мог решить, в каком направлении ему следует двигаться, потому что ни то ни другое имя совершенно ни о чем ему не говорило. Однако затем он обнаружил нечто такое, что сразу определило его выбор: в действительности существовала только одна дорога, а именно вправо. С левой же стороны — стало быть, там, куда следовало бы идти к Назелькюсу, — громоздились едва ли преодолимые скалистые уступы.

В конце концов Ступе отправился к Низельприму по добротной, удобно проложенной дороге, которая гигантской спиралью закручивалась вокруг горы. Этот Низельприм, очевидно, жил на самой вершине.

Пройдя примерно половину пути, путешественник остановился, чтобы передохнуть и оглянуться назад. Он увидел корабль, стоявший на якоре в открытом море, маленькую лодку у прибрежной полосы — но куда же подевалась дорога, по которой он только что шел? Дороги больше не было, она бесследно исчезла! То есть позади него дороги не существовало — только впереди. Извиваясь, она поднималась все выше и выше. Это открытие неприятно удивило исследователя. Он начал беспокоиться, что угодил в ловушку.

Осторожно, шаг за шагом, поднимался он дальше в гору, при этом снова и снова оглядываясь через плечо и наблюдая, как сразу за ним дорога теряла свои очертания и исчезала, исчезала бесследно, словно ее никогда и не было. Ступе остановился и принялся размышлять. Следует ли ему продолжать путь или целесообразнее было бы все-таки повернуть обратно? Но повернуть означало бы спускаться вниз по исполинской синей скале. Случись ему при этом потерять равновесие, как он тут же сорвется в бездну и переломает себе все кости. А кроме того, так сказал себе Ступе, это странное обстоятельство с дорогой-невидимкой еще нельзя признать достаточным основанием для капитуляции. Открытие легендарной страны Бредландии наверняка поставит перед ним гораздо более трудные задачи. Нельзя ведь с полной уверенностью утверждать, будто ему что-то угрожает, во всяком случае до тех пор, пока с ним не случилось ничего скверного.

Итак, ученый набрался храбрости и продолжил путь. Серпантин дороги становился все уже, и, оставив за спиной последний поворот, Ступе внезапно очутился перед довольно убогой деревянной хижиной.

Ступе подошел ближе и увидел на двери табличку с надписью:

НИЗЕЛЬПРИМ

Визиты весьма желательны,

но лишены смысла.

Просьба стучать по меньшей мере семь раз!

Итак, Ступе ударил в дверь семь раз, а потом — из-за приписки «по меньшей мере» — еще трижды. Затем прислушался и различил в глубине хижины шум, похожий на перезвон колокольчиков. Но вот дверь распахнулась, и на пороге появилась на редкость диковинная фигура. Это был маленький человечек в кумачовом костюме и кумачовом же цилиндре, с огромными черными усами под толстым носом. Концы усов торчали на полметра вправо и влево, словно две турецкие сабли. На руках и ногах, на полях шляпы, в ушах и даже на кончиках усов висели серебряные бубенчики, звеневшие при каждом его движении. А уж усидеть на месте этот странный субъект никак не мог. Он скакал и подпрыгивал почти не переставая, правда, вид у него при этом был такой бесконечно печальный, будто кто-то заставлял его все это проделывать.

— Ага! — воскликнул он, увидев путешественника. — Да тут, без сомнения, гость пожаловал. Хотя никакого проку мне от этого не будет, я все же хотел бы знать, с кем имею честь познакомиться.

— Ступе, — с легким поклоном отрекомендовался ученый. — Станислаус Ступе, шутковед и чепухолог, занимаюсь важными научными исследованиями.

— Какая жалость! — ответил странный малый и подпрыгнул, отчего все его бубенчики дружно зазвенели. — Меня зовут Низельприм, однако не стоит труда, сударь, пытаться это запомнить.

— А что же, простите, достойно жалости? — поинтересовался Ступе. — И почему не стоит труда?

— Ох, бессмысленно объяснять вам это, любезный, потому что вы все равно не удержите всех объяснений в голове.

— Уверяю вас, — возразил Ступе, — память у меня довольно хорошая.

— Однако здесь она вам не поможет. — Низельприм уныло покачал головой. — Дело не в вашей памяти — дело во мне.

У Ступса возникло ощущение, что он явился сюда совершенно некстати, и поэтому со свойственной ему учтивостью он произнес:

— Нижайше прошу прощения, если я вас побеспокоил, господин Низельприм. Может быть, я загляну к вам в другой раз, когда вам позволит время…

— Нет-нет, ради всего святого! — смущенно пробормотал Низельприм. — Входите, пожалуйста… даже если это совершенно бесполезно.

Ступе проследовал за хозяином в убогую хижину. В ней была одна-единственная комната; скудную мебель, видно, сколотили из трухлявых досок — из обломков кораблей, прибитых волнами к берегу; а вместо посуды в ход пошли ржавые жестянки. Как ни странно, стол был накрыт на две персоны.

Низельприм предложил Ступсу занять место за столом. Непрестанно вздыхая, он из маленького бочонка наполнил до краев два самодельных бокала.

— Это ром, что остался после кораблекрушения, — пояснил он. — Пейте, пожалуйста, он все равно долго не протянет.

— Так вы ждали меня? — спросил Ступе. Отчаяние хозяина дома так и бросалось в глаза, вызывая у гостя искреннее сочувствие.

— Увы, нет, — жалобно ответил тот. — Вторая жестянка предназначалась моему брату Назелькюсу. Но я хлопочу напрасно, поскольку Назелькюс вообще ничего обо мне не знает.

Он позабыл меня, как забывает каждый. Такова моя участь. — Казалось, у Низельприма вот-вот потекут слезы.

— Искренне сожалею, — пробормотал Ступе и отхлебнул немного рома. — Я едва могу представить себе, что вас можно забыть, ведь у вас поистине незабываемый вид.

Низельприм горестно кивнул:

— Да, я действительно изо всех сил стараюсь произвести впечатление. Это платье с колокольчиками я ношу вовсе не потому, что оно мне нравится, а чтобы остаться хоть у кого-нибудь в памяти. Но я знаю, что это пустые надежды, что все напрасно. Эта способность — способность запоминаться, — которой обладает всякий человек и ничуть ей не удивляется, у меня, знаете ли, отсутствует. И так было всегда. И вы, сударь, тоже будете помнить обо мне лишь до тех пор, пока видите перед глазами. В тот самый миг, когда мы с вами расстанемся, вы забудете меня раз и навсегда. Вы забудете меня так, словно мы с вами никогда и не встречались. Можете ли вы представить себе, каково мне жить с таким грузом? Вы видите перед собой несчастнейшее существо!

Он громко всхлипнул и залпом осушил свою жестянку.

— Речь, вероятно, идет о какой-то болезни? — полюбопытствовал Ступе и осторожно отхлебнул из своей.

Низельприм заново наполнил свой бокал.

— Однажды в молодости я побывал у врача, потому что сказал себе: «Низельприм, тебе явно чего-то недостает! Тебе не хватает того, чем могут похвастаться все остальные, а именно умения оставаться в памяти других людей». Я подробно описал доктору свой недуг. Он внимательно выслушал меня и сказал, что ему-де нужно поразмышлять над этой проблемой.

Низельприм опять залпом выпил ром.

— Ну и?… — осторожно спросил Ступе.

— Продолжения не последовало, — ответил Низельприм и утер навернувшиеся на глаза слезы. — Едва я вышел из кабинета, как врач, естественно, тут же меня позабыл, и ему не над чем уже было размышлять. Спустя некоторое время я даже написал ему письмо, но от этого, разумеется, ничего не изменилось, потому что врач не мог вспомнить того человека, который побывал у него на приеме и звался Низельпримом.

— Действительно, дело запутанное, — согласился Ступе. — Стало быть, если вы, к примеру, выйдете сейчас из комнаты, то я подумаю, что все время находился здесь один?

— Совершенно верно, — вздохнул Низельприм. Он отжал в бокал кончики усов, намокшие от слез. — Однако не поймите меня, сударь, превратно. Плачу я не по этой причине. Я плачу из-за своего любимого брата, которого мне не суждено прижать к груди и расцеловать — никогда-никогда-никогда. Это злой рок.

— Ах, ну да, правильно, — спохватился Ступе. — Вы ведь, собственно, поджидали своего брата. Почему же он не пришел?

— Он никогда не приходит, — снова принялся сетовать Низельприм. — То есть он, возможно, все же когда-нибудь придет, возможно, он даже уже здесь, но мне от этого не легче. Это ужасно, просто ужасно!

— Вы меня окончательно запутали, — признался Ступе. — Если это не слишком затруднит вас, объясните мне, в чем, собственно, дело.

— Зовут его Назелькюс, — начал свой рассказ Низельприм, — это я помню абсолютно точно.

— И правда, — вставил Ступе, — я видел это имя на указателе внизу, у подножия горы.

Совершенно верно продолжал Низельприм Вот только, чтобы попасть к нему, надо двигаться в противоположном направлении, хотя он точно так же живет на вершине этой горы, в этой же самой хижине. И тем не менее… тем не менее…

Он опять начал громко всхлипывать и должен был осушить еще одну жестяночку рома, прежде чем смог взять себя в руки. Ступе терпеливо ждал.

— Итак, дело обстоит следующим образом, — наконец возобновил Низельприм свой рассказ. — Мы с братом близнецы и похожи друг на друга как две капли воды. И все же мы совершенно разные. Я хочу сказать, что его история совершенно отличается от моей… — Он прервался и пристально посмотрел гостю в глаза: — Скажите, пожалуйста, почтеннейший, а вы, часом, уже не побывали у него?

— Нет, насколько я знаю, — ответил Ступе. — Во всяком случае, я этого не помню.

Низельприм меланхолично кивнул:

— Это свидетельствует о том, что вы действительно не были у него, потому что его вы бы точно запомнили.

— Должен ли я заключить из ваших слов, что ваш брат не страдает таким же, если позволено так выразиться, недугом, как вы?

— Ох, у него тоже есть изъян! — воскликнул Низельприм. — Но при всем желании нельзя сказать, что он от этого страдает. Я ведь говорил, что с ним все обстоит ровным счетом наоборот. Назелькюса никогда нельзя заметить, пока он находится рядом с вами. И только когда он уходит, ты вспоминаешь, что он здесь был. К примеру, он мог бы сейчас находиться здесь, с нами и мы оба тем не менее ничего бы об этом не знали. Но стоило бы ему покинуть нас, как мы совершенно отчетливо вспомнили бы, что он был у нас, что говорил и что делал.

Ступсу показалось, что в голове у него все закружилось. И чтобы хоть как-то помочь себе, он пробормотал:

— Ну, я обещаю передать вашему брату привет от вас, если мне доведется случайно столкнуться с ним.

— Это невозможно! — закричал Низельприм, мало помалу начавший терять терпение. — Вы совершенно ничего не поняли из моего рассказа. И вы еще называете себя ученым! Вы не сможете передать привет моему любимому брату-близнецу, это абсолютно исключено. Во-первых, потому, что только расставшись с ним, вы поймете, что видели его; и, во вторых потому, что как только мы с вами расстанемся, вы уж не сможете вспомнить обо мне. В этом противоречии — ответ на вопрос, почему он не знает и никогда не узнает о моем существовании. Хоть теперь-то вы разобрались, что к чему, сударь?

Ступе утвердительно кивнул — скорее, из вежливости.

— Ну хорошо, — продолжал Низельприм, — я верю вам поскольку пока дело выглядит сравнительно просто. Усложняет его, собственно, лишь то обстоятельство, что мои любимый брат как две капли воды похож на меня. Он даже носит такой же наряд с бубенчиками — вероятно, чтобы досадить мне. Ведь по характеру мы совершенно разные Он например, в пику мне всегда весел и готов к всевозможным проделкам, но подчас ведет себя крайне безответственно. О, я мог бы порассказать вам о безобразиях, которые он учинял!.. Ведь Назелькюс, ничем не рискуя, мог позволить себе что угодно, поскольку его присутствия никто не замечает. А все шишки сыпались на мою голову: меня привлекали к ответу за его бесцеремонные выходки, ведь все думали, что я — это он. А как я мог доказать обратное?

— Однако, — вставил Ступе, — насколько я успел заметить, этот остров необитаем, если, разумеется, не считать вас… и, вероятно, вашего брата. С кем же он в таком случае разыгрывает свои злые шутки?

— Именно из-за него, — объяснил Низельприм, — мы и живем теперь здесь, в этой глуши. Я, признаться, довольно плохо переношу одиночество, поскольку по своей природе человек компанейский. Но раньше, когда мы жили в других краях, среди разных людей, выходки брата нередко доставляли мне невыносимые страдания. Пару раз меня даже бросали в тюрьму за поступки, которые совершал не я, а Назелькюс. Впрочем, на него нельзя обижаться, поскольку он ведь даже не догадывался о моем существовании, когда случайно оказывался у меня, чего я, в свою очередь, тоже не в состоянии заметить.

— А расстаться с ним вы не могли бы? Ну, чтобы облегчить свою тяжелую участь?

— Да как? — воскликнул Низельприм. — Скажите мне на милость, как? А кроме того, я же люблю его, он мой единственный брат. Другой родни у меня нет.

— Н-да… — промолвил Ступе, — я даже не знаю, что вам и посоветовать.

— Вот видите, — всхлипнул Низельприм, — советовать-то и нечего. Я вынужден в одиночку бороться со злодейкой судьбой, потому что моему брату от рождения досталась лучшая доля. Впрочем, если вы все же встретите Назелькюса, не верьте ни единому его слову. Он, в отличие от меня, обходится с истиной как хочет. Точнее, он лжет всякий раз, как открывает рот. Однако зачем это я тут распинаюсь? Совершенно бессмысленно давать вам советы, поскольку, едва мы расстанемся, вы тотчас же позабудете и меня, и наш разговор.

— Послушайте, — прервал его Ступе, которому нескончаемые причитания хозяина дома мало-помалу надоели. — Я предлагаю вам отправиться со мной на корабль и сопровождать меня в научной экспедиции.

Низельприм в крайнем изумлении уставился на него.

— А своего бедного брата я, значит, должен буду оставить здесь? Совершенно одного? И рядом с ним не будет никого, кто мог бы позаботиться о нем? Как вы себе это представляете, сударь?!

— Он мог бы отправиться вместе с нами, — предложил Ступе.

— Вы можете мне гарантировать, что он на самом деле сделает это?

Ступе на некоторое время задумался и затем отрицательно покачал головой:

— Нет, если положение вещей действительно таково, как вы его описали, то в этом никогда нельзя быть уверенным.

— Ну вот, пожалуйста, — развел руками Низельприм, — вы сами все понимаете.

— В любом случае, — сказал Ступе и поднялся из-за стола, — я, к сожалению, должен вас покинуть. Меня ждут на корабле. Большое спасибо за гостеприимство.

— Куда же вы дальше направитесь? — спросил Низельприм, очевидно стараясь немного оттянуть минуту прощания.

— Наша экспедиция, — объяснил Ступе, — разыскивает окутанную тайнами страну Бредландию. Согласно имеющимся у нас сведениям, она находится где-то неподалеку.

Низельприм кивнул:

— Очень может быть, что и совсем рядом, однако вам до нее ни за что не добраться.

— Это почему же?

— Об этом вам следовало бы порасспросить моего любимого брата. Ну а я желаю вам счастливого плавания, сударь.

Они обменялись рукопожатием, и Ступе поспешил покинуть хижину.

Поскольку дорога, которая вела бы вниз, отсутствовала, ему волей-неволей пришлось, рискуя жизнью, карабкаться с уступа на уступ. Он спускался к морю, огибая гору по спирали, потому что прямой путь к побережью был слишком крутым и опасным.

Вскоре ученый едва переводил дух, со лба у него ручьями струился пот. Он опустился на ближайший камень, оглянулся назад и заметил, что там, где он только что прошел, образовалась дорога. Она сбегала себе вниз по склону и заканчивалась там, где сейчас сидел Ступе. Здесь она обрывалась, а впереди не было ничего, кроме расщелин и беспорядочно нагроможденных валунов.

Достигнув наконец подножья горы, Ступе оказался в той самой точке, где стоял дорожный указатель с двумя стрелками-направлениями, только на сей раз дорога шла от него налево, то есть туда, куда, согласно надписи, следовало бы идти к Назелькюсу.

Ступе нисколько этому не удивился, потому что был уверен, что шел именно от Назелькюса. Это была чрезвычайно веселая встреча, при воспоминании о которой он не смог сдержать улыбки. Лишь на короткое мгновение что-то показалось ему странным, но он так и не разобрался, что именно. Он только пожал плечами, сел в лодку и, ритмично работая веслами, поплыл к кораблю.

Капитан был по-прежнему занят тем, над чем трудился с самого начала путешествия: он сидел в своей каюте и писал бог его знает который уже том своего бесконечного романа, в котором речь шла о капитане, который писал книгу, в которой речь шла о капитане, который писал книгу… Судовой трюм более чем наполовину был забит папками с черновиками и набело переписанными главами, однако до конца этой истории, похоже, было еще ой как далеко.

Когда Ступе вошел в каюту, капитан на минуту оторвался от своего внушительного труда, рассеянно поздоровался и спросил:

— Ну, каковы впечатления?

— Очень занимательно, — ответил Ступе. — Сперва я поднялся к хижине на вершине горы. На двери ее было написано: «Назелькюс. Но я не здесь. Найди меня!» Я вошел внутрь, и в доме действительно никого не оказалось. Я немного подождал, затем вышел на задний двор. Там я повстречал человека с огромными усами под носом, в кумачовом костюме и в кумачовом же цилиндре. Все тело его было увешано колокольчиками. Он, с прыжками и ужимками, сделал вокруг меня круг, затем рассмеялся и спросил: «Сударь, вы, по всей видимости, хотели попасть к Низельприму, не так ли?» Я кивнул. Тогда он — видимо, от удовольствия — захлопал в ладоши и воскликнул: «Ну и здорово же вы попались на мою шутку. На нее попадаются все, кто читает внизу дорожный указатель.

Ибо никакого Низельприма в природе не существует. Уж я бы, по крайней мере, знал, если бы кто-нибудь обитал здесь, кроме меня. Я живу в этой хижине один-одинешенек, а историю с Низельпримом просто выдумал — так, для забавы. Или вы его где-то видели? Нет, не видели…»

— Так-так, — покачал головой капитан. — Очень интересно. — И продолжил писать свой роман.

А Ступе потер подбородок и ненадолго задумался.

— Но ведь этот Назелькюс говорил что-то еще… Только вот что именно?… Ну конечно же, теперь я вспомнил. Он сказал: «Когда я потешаюсь над простаками, то могу не волноваться, что попаду на человека, который не понимает шуток. Вероятно, вы, глядя на меня, думаете, что не такой уж я силач, чтобы позволять себе подобные выходки. Но видите ли, сударь, в том-то и дело, что мне не нужно быть сильным, потому что меня никто не замечает, пока я рядом. Вы, сударь, тоже сейчас не замечаете меня. Вы лишь позднее обо мне вспомните. Я мог бы, к примеру, стащить у вас все деньги, а вы ничего бы и не заподозрили. Потому что когда вы меня вспомните, я буду уже далеко от вас. Разве это не восхитительно?»

— Что за бредни? — рассеянно пробормотал капитан.

— Вот именно! — сказал Ступе, порылся в карманах, но ничего в них не обнаружил. А ведь, отправляясь на берег, он прихватил с собой кошелек.

— Так вы привели этого шутника с собой на корабль? — спросил капитан.

Ступе задумчиво уставился в пространство перед собой, потом сказал:

— Я тоже очень хотел бы это знать.

— Что ж, а сейчас позвольте мне поработать, — проворчал капитан. — Я почти закончил главу.

Ступе вышел на палубу. У штурвала дежурил Матьяс Гали, большой, как великан.

— Поднять якорь! — крикнул ему Ступе. — Путешествие продолжается.

— На какой курс ложимся? — спросил рулевой.

— Два румба на юго-северо-востоко-запад, — приказал Ступе.

— Слушаюсь, командир! — с готовностью ответил Большой Галиматьяс.