На следующее утро Матас, сидя в парикмахерской, пока его стригли, волей-неволей разглядывал в зеркале собственное лицо. Он был о себе невысокого мнения. Округлые щеки. Веселые маленькие глаза. Добродушная наружность любителя пошутить и не задумываться о серьезных вопросах. Если не считать зажившего шрама, никаких следов прожитой трудной жизни.

Вообще-то он не очень задумывался над своей внешностью, но такие вот минуты вынужденного самосозерцания перед зеркалом в парикмахерской всегда чуточку портили ему настроение.

Чтобы хоть куда-то отвести глаза, он стал смотреть на молодого парикмахера с узенькими черными бачками на необыкновенно бледном лице. Тот легкими взмахами гребенки подхватывал волосы Матаса, нацеливался непрерывно стрекочущими ножницами и, с лихорадочной быстротой подровняв один ряд волос, вдруг, словно в испуге, всем корпусом откидывался назад.

Можно было подумать, что от результатов стрижки зависит его жизнь, — до того он старался.

Между тем, все эти артистические взмахи, напоминавшие пародию на ресторанного скрипача, и самая бледность парикмахера — все было следствием панического страха, который он испытывал.

Как и все в городе, парикмахер знал, что накануне в город возвратился председатель исполкома. Он узнал Матаса, как только тот уселся к нему в кресло. И тотчас же вспомнил, при каких обстоятельствах он повстречал этого самого председателя в первый год оккупации, в переулке. А он, дурак, был занят тогда своей барышней и все додумал и понял, когда было слишком поздно. Упустил момент и побоялся заявить кому следовало, а потом, много месяцев думая об этом случае, ругал себя и не мог простить, что упустил такой случай выдвинуться и, быть может, сделать карьеру!.. И вот теперь парикмахера мучил страх: не может ли как-нибудь всплыть на свет это неосуществившееся, но обдуманное и решенное без колебаний предательство? Ведь человек, которого он просто-напросто прозевал выдать, сидел у него в кресле, и кто его знает, о чем он мог догадываться?..

Председатель уже встал, поглядывая на него со спокойным недоумением, расплатился и ушел, а парикмахер все никак не мог прийти в себя и бледность никак не сходила с его лица… Он долго стоял перед пустым креслом, стараясь успокоиться, уверить себя, что ничто ему не угрожает, ведь никто ничего не знает!.. Но тут на глаза попался подносик с прибором для бритья, и он мгновенно вспомнил, куда и при каких обстоятельствах он ходил с этим прибором. Сердце у него снова екнуло от страха, точно подносик и стаканчик для теплой воды могли кому-нибудь рассказать, что они видели!..

Матас тем временем уже шагал к исполкому. Городская пыль, прибитая ночным дождиком, начинала подсыхать и пахла знакомым свежим запахом. Вот наступило утро, и не надо высылать разведку, и готовить подрывников, и подсчитывать вчерашних убитых и раненых, своих и чужих. Утро, и он «идет на работу»! Какие это необыкновенные, замечательные слова!

Откуда-то издалека донесся тягучий, долго не умолкающий гудок паровоза, осторожно пробирающегося по только что уложенным рельсам. Восстановили путь!

Во дворе исполкома стояли крестьянские возы. Громко спорили, собравшись в кучу, мужики. Матас увидел, что двор полон народу. Люди сидели на скамейках в палисадничке, все окна были раскрыты настежь, и незнакомая женщина с засученными рукавами, с ожесточением подталкивая метлой, переваливала через высокий порог громадную кучу мусора, выметенного из дома.

Пожимая всем встречным руки, Матас еле добрался до крыльца, заглянул в дверь, но тут на него замахали руками женщины, мывшие пол и окна, и он вернулся в палисадник.

— Подожди, подожди! — властно и нетерпеливо проговорила молодая женщина, отстраняя разом обступивших Матаса людей. — Товарищ председатель, у нас второй день ни капли молока нет! В детдом молоко перестали привозить!

— Постойте… а разве?.. Где же этот детдом?

— На старом месте, в Озерном переулке. Никак нельзя было больше ждать. Детей ужас сколько. И сироты и те, которых от фашистов прятали. Мы дом не успели ни вымыть, ни прибрать, а их уже и несут и ведут со всех сторон… Голодные. Молоко нужно прямо вот до чего!

— А хлеб у вас есть?

— Хлеб нам военный комендант присылает… Да и ребята-то ведь какие. Некоторые и разговаривать громко боятся, от человеческого языка отвыкли…

— Молоко будет, — сказал Матас. — Я все понял… А мы с вами вроде виделись когда-то.

— Да, — сказала женщина. — Когда-то. Я Пятраса Казенаса жена… Вдова надо говорить, все никак не привыкну…

Когда некоторое время спустя Аляна вошла во двор исполкома, она увидела Матаса, окруженного со всех сторон людьми. Он кивнул ей издали и стал пробираться навстречу, продолжая разговаривать.

Через минуту Матас поспешно подошел, протягивая руку, обрадованно улыбаясь, в сопровождении двух пожилых рабочих.

— Твой старик электросварку знает? Где он сейчас?

— Отец?.. Он на работе. В будку свою пошел… Сварку? Как же ему не знать!

— Ну, вот видите, опытный сварщик у вас будет, — сказал Матас рабочим. — Идите и забирайте его. Он рад будет? — снова обращаясь к Аляне, спросил он. — Я знаю, рад! Надо водокачку восстанавливать… Ну, сына повидала? Признал он тебя?

— Кажется, понемножку начинает признавать.

— Тебе бы с ним теперь сидеть, не разлучаясь… А получается опять черт знает что!

— Да что такое?

— Хорошо бы тебе поехать, тут недалеко, да совестно посылать… Ничего? Ты Кумписа хутор знаешь? Ну, ясно! Вот этот господин почему-то перестал доставлять молоко. А хозяйство у него — дай бог. Восемь батраков работало. За ним сейчас стали всплывать дела одно другого чище. Он и батраков своих гестапо выдавал, и на соседей доносы писал, а теперь вообще, кажется, исчез. Твое дело, конечно, проследить, чтоб в город шло молоко. Детдом, понимаешь ли, как-то тут сам собой возродился. Почти весь персонал сам явился на работу… Здорово, правда? А ребята без молока. Так что ты съезди выясни, в чем дело!..

Аляна выходила из ворот, когда ее нагнал Чесловас.

— Я тебя немножко провожу, ладно? — сказал он, поздоровавшись. — Наверное, тебе хочется со мной поговорить?

— Да, — сказала Аляна. — Я хотела спросить. Может, ты помнишь. Он говорил что-нибудь?

— Не знаю, ничего особенного не могу сказать. Мы каждую минуту все ждали взрыва, и так много часов…

— Я понимаю, — Аляна наклонила голову. — А потом?.. Он был там, внизу, совсем один? До самого конца?..

— Нет! Это нет! Нас немножко завалило, но мы прорыли новый проход, вынесли его на солнечный свет. Уже танки были в городе, и люди из костела выходили на площадь. Вот как это было…

— Значит, он не умер один, в темноте… под землей? — настойчиво глядя в глаза Чесловаса, повторила Аляна.

— Нет! Он лежал у колонны. Был белый день, мимо него шли люди, на площади уже были солдаты.

— И он видел наших солдат? — спросила Аляна, но тотчас же сама тихо ответила — Нет, не видел. Да?

— Я думаю, может быть, он слышал. Кто знает! Голоса людей. И слышно было, как играет орган. Там играл один органист. Когда мы вошли, он сидел с закрытыми глазами, орган гремел во всю силу, а он пел: «Глориа, глориа!» Только одно слово. Солдаты подумали, что он немножко сошел с ума, и спросили, кому это он провозглашает славу? Он растерялся и долго смотрел на солдат, ничего не понимая, потом как будто пришел в себя и сказал: «Не знаю!.. Наверное, это вам!..» — и снова набросился на клавиши.

Аляна все выслушала, потом, точно отпуская Чесловаса, сказала:

— Спасибо, что ты сказал всю правду.