Мадам Мария на прощание дала Аляне большую чистую, ветхую от стирки простыню, пакетик марганцу, кусок грудинки, хлеб и бутылку водки. Затем перекрестила ее, поцеловала в лоб и напомнила, что если они с Юргисом попадутся, то ей придется сказать, что она видит их в первый раз в жизни.

— Пусть меня убивают, я вашего имени не произнесу! Даже зря предупреждаете! — сказала Аляна.

— Я тебе верю, бедняжка, да, да, — мадам рассеянно погладила ее по щеке, потом вдруг сняла с полки кулечек сахару и сунула Аляне в руки. — Ну вот, а теперь мне ужасно некогда, иди, — она обняла ее рукой за плечи и, слегка подталкивая, повела к двери.

Юргис с лошадью ждал у постоялого двора на выезде из города. Не обменявшись ни единым словом, они доехали до перекрестка, где начиналась дорога к каменоломням, и стали сворачивать в лес. Тут им и надо было дожидаться.

Сразу, как только свернули с твердой дороги, лошадь стала проваливаться. Кое-как, рывками, она все-таки вытянула сани шагов на сто в сторону от шоссе и остановилась, тяжело водя боками. Здесь их, правда, нельзя было увидеть с шоссе, но между деревьев протянулась за санями полоса взрыхленного снега.

Сперва она была не особенно заметна, но как только посветлело от луны, поднявшейся над лесом, предательский след стал казаться настоящей дорогой, чернеющей глубокими ямами и рытвинами.

— Ну и дураки же мы! — вполголоса выругался Юргис. — Подумать только, куда заехали! Если фашисты задумали нас сцапать, мы попались, как цыплята… И хоть бы какое-нибудь оружие у нас было, хоть самое бы дрянное!

С ожесточением дергая за рукава, он стащил с себя полушубок и накинул его на лошадь.

— Замерзнешь, — сказала Аляна.

— Так и надо, — со злобой огрызнулся Юргис. — Лошадь не виновата, что какой-то болван ее не туда загнал.

Город был недалеко, и оттуда все время слышалось пыхтение и постукивание какого-то мотора и тоскливый, одинокий собачий лай.

Только верхушки многоярусных высоких елей с одного края были неярко освещены луной. Понизу, в глубине, между густых веток, было совсем черно.

Луна быстро катилась по небу. Стоило отвернуться от нее на некоторое время и затем посмотреть вновь, — она уже оказывалась на новом месте, правее.

В лесу было так тихо, что разговаривать, даже шепотом, казалось опасно. Шуршание снежного пласта, сорвавшегося с еловой лапы, настораживало, заставляло быстро обернуться.

За все время ожидания только один раз прошла по шоссе колонна военных автомашин — совершенно одинаковых, с одинаковым грузом, затянутым брезентом, — шестнадцать штук.

После них стало еще тише. Луна стала уходить, скрываясь за лесом, и кругом сильно потемнело, только снег белел среди лесной темноты.

Потом послышался приближающийся шум мотора и мимо проехал грузовик со скошенным капотом и высокими бортами.

Юргис отлично знал, что этот французский грузовичок «Рено» и есть машина похоронной команды.

Как только он скрылся за поворотом к каменоломням, они, позабыв осторожность, выбежали на дорогу.

Грузовик не остановился.

Вернувшись к саням, они переждали, пока грузовик проедет обратно. Потом опять с трудом выбрались на дорогу и поехали на пригородный хутор, возвращать лошадь хозяину.

Фельдшер Хельмут объяснил Марии, что во всем виноват не кто иной, как сам этот «русский кретин Шурафлейфф», который в последнюю минуту не явился.

Аляна с Юргисом снова напрасно продежурили в лесу следующую ночь… И еще одну…

Возвращаясь перед рассветом после этой, третьей, ночи, они остановились в лесочке у самого города, чтоб попрощаться. Юргис еще по дороге твердо объявил, что больше не сможет приехать, хозяин лошади не даст. И теперь он с неприятным чувством ждал, что же скажет Аляна в последнюю минуту.

Нет, она не собиралась ни плакать, ни просить — это он отметил с облегчением. Она пожала ему руку и поблагодарила так, будто все дело у них прошло удачно. Это даже озадачило Юргиса.

— А что ты теперь будешь делать? — спросил он. — Немец нас одурачил. Дело ясное.

Она, тщательно стряхивая с полушубка соломинки, нехотя проговорила:

— А что же мне делать? Пойду завтра опять.

— Да ты совсем с ума сошла! Куда это ты пойдешь, скажи на милость? Что ты там одна сможешь сделать?

— Пойду, — повторила она. — Что-нибудь сделаю… — И зашагала по тропинке к городу.

— Да ведь мы три ночи прождали в лесу, неужели ты не видишь, что нас обманули?!

— Может быть, — не оборачиваясь, тихо ответила Аляна.

Юргис хватил кулаком по краю саней так, что в дереве что-то треснуло.

— Ты сумасшедшая! Ведь это просто глупость, что ты придумала: одной идти!.. Ты не понимаешь, что лошадь больше не дают? Я и сегодня ее чуть не украл у хозяина. Он за руки меня хватал, слышишь? За руки хватал, когда я запрягал!.. Дура ты!.. — Он с бешенством погрозил ей вслед кулаком, ударил лошадь и погнал ее к хутору.

За те три ночи, что они ездили в лес, у них выработался определенный маршрут. После первого неудачного раза они догадались заезжать к перекрестку с обратной стороны, через замерзшее озеро.

На следующую ночь Аляна пошла одна. Выйдя из города, когда едва начинало темнеть, она все-таки торопилась. Ей казалось, что она собьется с дороги, опоздает. Она совершенно не думала о том, что будет дальше. Она только знала, что должна вовремя быть на месте.

Теперь, когда она пришла пешком, вместо свертка у нее за плечами снова была ее торбочка. Она долго стояла, прислонившись к толстому стволу сосны. Мороз был слабый, и она чувствовала чистый, отдающий влагой запах снега. В неподвижном воздухе снежинки плавно проплывали перед глазами.

Луна уже прочертила по небу свою низкую кривую, когда она услышала в лесу шум. В нем не было ничего тревожного. Она обернулась, удивленная, вслушиваясь. Знакомая лошадиная голова с белым пятном на лбу, равномерно кивая на ходу, выглянула из чащи.

Юргис вел лошадь под уздцы.

Этого она никак не ожидала.

— Все-таки приехал?

Не отвечая, он привязывал лошадь к стволу и молча злобно сбивал с воротника снег.

— Приехал, — после долгого молчания ответил он. — Да вот, приехал проторчать в лесу еще одну ночь, чтобы какой-то паршивец радовался, что водит нас за нос, как последних олухов… Приехал! — Кипя от злобы, он с размаху сел в сани и с силой запахнулся полами полушубка.

— Так зачем же ты приехал?

— Зачем?.. А затем, что ты сумасшедшая, вот зачем!..

После этого они не разговаривали очень долго. Однако, когда по шоссе проехала большая крытая машина, Юргис быстро соскочил с саней и стал рядом с Аляной. Машина проехала к городу, и он, презрительно фыркнув, вернулся и, с видом человека, приготовившегося к долгому и совершенно бессмысленному ожиданию, сел в сани.

Но когда затарахтел мотор еще одной машины, они опять стояли рядом между деревьев и смотрели на дорогу, по которой ехал грузовик со скошенным капотом. Двое солдат неловко сидели в кузове на чем-то, что все время покачивалось под ними от толчков машины.

Грузовик поравнялся с деревьями, где стояли Аляна и Юргис, проехал и стал удаляться. И тут они увидели, что один из солдат встал и, придерживаясь за борт рукой, перешагнул через что-то, что лежало на полу, споткнулся и стал возиться, нагнувшись. Какое-то длинное темное тело отделилось от борта грузовика и, продолжая лететь вперед по инерции, упало и покатилось, зарываясь в снег.

Грузовик свернул на дорогу к каменоломням и скрылся за поворотом.

Со стоном вбирая в себя воздух, Аляна слабо вскрикнула, оттолкнулась от дерева и побежала.

Бросившийся было за ней следом Юргис не мог ее догнать и, раздумав, кинулся обратно — отвязывать лошадь.

Мутное серо-черное облако, тяжело наплывавшее на луну, заволокло ее своим краем, накрыв землю густой, медленно ползущей тенью.

В рыхлом придорожном снегу ничком лежал человек. Добежав, Аляна почти упала на него, схватила за плечи, стараясь приподнять. Тяжело дыша, она с силой прижимала его к себе и тянула кверху, отчаянным шепотом повторяя:

— Степа… Степа… ты живой, Степа?.. Это я, я с тобой!..

Он сонным, будто разнеженным голосом коротко простонал.

Тогда она напрягла все силы и приподняла его.

Юргис уже подбегал с протянутыми руками и кричал полушепотом:

— С ума ты сошла — давай мне!

Вдвоем они донесли его до саней, и, как только положили, Юргис ударил по лошади, пустив ее крупной рысью.

Через минуту они свернули с шоссе на лесную дорогу, и он пустил лошадь вскачь.

Обернувшись, он крикнул:

— Держи крепче!

Сани занесло на повороте. Комья мокрого снега, со стуком ударяясь о передок, летели из-под копыт. То и дело сани с раската налетали боком на придорожные пни.

Юргис молча ожесточенно погонял, а Аляна, лежа в узких санях, одной рукой вцепилась в край, чтоб не вылететь, а другой прижимала к себе беспомощное, слабое тело.

Сани бросало и встряхивало. Разгоряченная, застоявшаяся лошадь теперь сама рвалась вперед. Дорога была чуть видна в глухой лесной тени.

Медленно, перехватывая руку по борту, Аляна поднялась на локте, дотянулась до смутно белеющего в темноте лица, прижалась щекой к губам, но не почувствовала дыхания. Тогда она еще перехватила руку и, напрягшись, дотянулась губами до застывшего рта. И тут она явственно почувствовала короткое и слабое дыхание, пахнувшее на нее теплом чуть тлеющей жизни.

Юргис стал слегка придерживать, выравнивая ход лошади, Аляна подтянула полу своего кожушка, чтоб получше укрыть Степана, и нечаянно нащупала его руку. На кисти был широкий кожаный ремешок.

Она видела быстро мелькающие темные деревья, то отступавшие в стороны, то совсем сдвигавшиеся и оставлявшие лишь узкий проезд. И ей казалось, что эти убегающие назад деревья, как в сказке, расступаются перед ней, но непроходимой стеной встают между нею и погоней. Как в сказке, на быстром коне увозит она своего любимого от смерти, от всех бед. Она спрячет его, укроет, накормит, согреет, омоет его раны. Его никто не найдет. Она успокоит его своей любовью, чтоб он позабыл обо всем на свете, был бы только с ней, ее любимый, родной, спасенный…

— Степа! — позвала она и только тут почувствовала, какое это счастье: Степан — это больше не воспоминание, не надежда, не щемящая боль незаполненной пустоты в сердце, нет: Степа — это то, что она держит, прижимает к себе обеими руками изо всех сил. Пусть раненый, больной, умирающий, но он с ней, и теперь она не даст ему умереть, это она знала…

То, что было дальше, Аляна запомнила как нелепый, уродливый сон, от которого может быть только одно спасение: проснуться.

Юргис остановил лошадь на узкой полянке, соскочил с саней и, подняв голову, прислушался. В лесу было тихо, только слышалось тяжелое дыхание лошади. Мелькая среди грязных, растрепанных туч, выглядывала и снова пропадала луна.

Бессвязно шепча ласковые, ободряющие слова, Аляна обеими руками бережно приподняла к свету голову лежащего. Лицо было страшно исхудалое, с глубоко запавшими щеками и безжизненно сомкнутыми веками. Широкий шрам с неровными краями тянулся от уха до середины подбородка.

Это был не Степан.

Аляну ударило в сердце с такой силой, что она едва не оттолкнула от себя это чужое безжизненное тело, которое только что согревала своим теплом.

Она не искала никаких объяснений, ни о чем не могла думать, у нее все еще оставалась бессмысленная надежда, что вот сейчас она проснется и Степа снова будет с нею, как минуту назад.

— Ну, как он? Живой? — спросил Юргис.

— Нет…

— Нет? Что ты говоришь? — Юргис нагнулся, тревожно всматриваясь в лицо лежащего.

— Живой. Только это не он, нет…

Юргис ожесточенно выругался шепотом, вскочил в сани и опять погнал лошадь. С разгона сани стукнулись о пень. Человек перекатился к самому краю, и Аляна едва успела его удержать. Кто бы он ни был, но она не могла допустить, чтобы он вывалился на дорогу. Вцепившись широко раскинутыми руками в борта саней, она прижала его всей тяжестью своего тела и больше не двигалась, с отвращением отодвигая от него лицо, обнимая, оберегая от толчков этого чужого, ненужного…