Фиолетовые сумерки над чахлым заболоченным лесом. Все кругом бело: земля, ветки деревьев, плечи и шапки двух людей, сидящих под деревом. Вверху тяжелое мутное небо и снег, снег…

Ляонас и Станкус засветло пробрались на болото и давно уже сидят, прижавшись друг к другу, на больших квадратных жестянках с горючим, в нескольких шагах от застывшего экскаватора.

— Ей-богу, я домой пойду, — поеживаясь от озноба, захныкал Ляонас. — Наверно, никто и не придет, и мы тут сидим без толку.

— Струсил, пастушонок, — язвительно заключил Станкус и, стянув рукавицу, негнущимися красными пальцами стал неловко закуривать. — Если будешь так трусить, из тебя никогда не получится крупный государственный преступник.

— А что им стоит поймать нас по следам на снегу? Ничего не стоит!

— Да-а… — задумчиво пуская дым, важно соглашается Станкус. — Если великий сыщик Шерлок Холмс обнаружит отпечаток твоей дырявой подошвы, из которой выглядывает большой палец, мы пропали.

После отчаянной перестрелки нас обезоружат, и, изрыгая клятвы мести, мы будем закованы в наручники. Это точно.

— Брешешь ты все. Какой еще Холмис?.. Нарочно пугаешь, наверно. Сам трусишь не меньше моего, только фасонишь…

— Я трушу? Не знаю… Предпочитаю об этом не раздумывать… Вернемся домой, тогда я подумаю, и, может, выяснится, что я трусил. А сейчас мне совершенно не до того.

Ляонас покосился на приятеля и восхищаясь его самообладанием и злясь на него.

Внезапно оба замолчали, насторожившись, напряженно, с приоткрытыми ртами, прислушиваясь к мягкому поскрипыванию чьих-то шагов на просеке.

— Фф-у… — с облегчением перевел немного погодя дух Станкус, у которого сердце замирало не меньше, чем у Ляонаса. — Это сам мастер. Да еще с дочкой. А ты уж и сдрейфил, пастушонок?

Почти одновременно с другой стороны, из чащи леса, выбежала собака, а следом за ней появился Казенас с мешком на спине. Сзади легко шагал его сын Пятрас. Он что-то насвистывал сквозь зубы и небрежно придерживал на плече четыре саперные лопаты.

— Вот это да, — удивленно подтолкнул товарища Ляонас. — Оказывается, и лесничий с нами, смотри-ка…

— Ну, — сердито буркнул лесничий. — Долго вы будете так стоять, разинув рты? Все равно ни черта не услышите, даже если кто и придет. А вот этот услышит. Он за версту никого не подпустит… Иди сторожи!.. Сторожи, лохматый!.. Вон туда!.. — Казенас сделал знак рукой. Собака внимательно посмотрела ему в лицо, проверяя, правильно ли поняла, и, подозрительно принюхиваясь, крадучись, двинулась по просеке в сторону города.

Жукаускас очистил от снега часть гусеницы экскаватора, постелил мешковину и стал аккуратно раскладывать детали. В руки Станкусу он сунул паяльную лампу.

— На, зажигай поживее, будем прогревать мотор.

— Есть, капитан, — вяло сказал Станкус.

Старый лесничий воткнул в землю лопату и с удовлетворением объявил:

— Ничего. Берет! Поверху корку прихватило, но копать можно. Вот отсюда начинайте!..

В тот момент, когда с гулом запылала паяльная лампа и первые комья земли, отброшенной лопатами, упали на снег, все испытали одинаково тягостное чувство страха: казалось, что они подняли шум на весь лес…

И вот наступила глубокая ночь. Люди работали много часов подряд, и давно уже исчезло это сковывающее, гнетущее чувство.

Луна светила мутно, точно сквозь промасленную бумагу. В ночной тишине с глухим шумом падала выбрасываемая лопатами земля. Слышалось короткое, будто злое дыхание работающих с отчаянной быстротой людей. Гусеницы экскаватора глубоко ушли в болотистую землю. Приходилось рыть траншею с пологим скатом, чтобы машина могла выйти своим ходом.

Ляонас как начал копать в сумерках, так и шел по своему краю. Если бы играла музыка, он, наверное, ни разу не сбился бы с такта.

Пятрас Казенас, — видно было, что он устал, — из самолюбия шел почти вровень с Ляонасом. Старый лесничий тоже, точно двужильный, кидал и кидал, за все время только два раза остановившись, чтоб закурить трубку.

Аляна давно дошла до полного изнеможения, переборола его и теперь копала, чувствуя, что смертельная усталость уже почти ей не мешает.

Жукаускас со своим помощником Станкусом собрали и отогрели двигатель и, светя себе карманным фонариком, ушли ко второму экскаватору, вытащенному немцами.

Траншея была готова. Аляна попробовала распрямиться, но почувствовала, что не может. Опираясь на рукоятку лопаты, она напрягла все силы и медленно разогнулась, борясь с желанием повалиться в снег. Голова плавно кружилась, к горлу подступала тошнота…

Тяжело дыша, прибежал Станкус, весь мокрый, возбужденный. Второй двигатель уже почти готов — всем пора уходить. Когда запустят оба двигателя, треск поднимется такой, что за десять километров слышно будет.

— А отец? — нерешительно спросила Аляна.

— Мы с ним немножко задержимся, — Станкус ободряюще похлопал Аляну по спине. — Вы свое сделали. Теперь мы с мастером поведем наши корабли, откроем кингстоны и уйдем под воду с поднятым флагом, А потом старый леший проведет нас к городу через лес с другой стороны, и все будет в порядке.

Преодолевая тошноту, Аляна отдала кому-то лопату и вместе с Пятрасом и Ляонасом пошла по просеке к городу.

— Может быть, прибавим шагу? Скоро светает, — сказал Пятрас.

— Хорошо, сейчас, — с трудом выговорила Аляна. — Я вас догоню… — Она сделала несколько шагов в сторону, и ее стошнило.

— Не беда, это бывает, — дружелюбно сказал Ляонас. — Ты опирайся на меня.

— После такой работы это и с мужиком может случиться, — поддержал его Пятрас. — Ты просто молодчина, честное слово! Мы даже забыли, что среди нас женщина, — все вровень шли…

После приступа тошноты у Аляны просветлело в голове, и она пошла быстрее. Снег стал падать реже. В открытом поле заметно стал подувать злой, ледяной ветерок, и кругом начинало сереть перед рассветом.

Когда впереди показались первые дома Ланкая, они пошли в обход по берегу озера, свернули в глухой переулок и тут остановились, прислушиваясь.

Издали, заглушенный лесом, слышался трескучий звук запускаемого мотора, переходящий в равномерный гул… Но то, что отдаленным гулом доносилось до города, людям, оставшимся на болоте, у машин, казалось оглушительным, нестерпимым грохотом.

На железном сиденье экскаватора сидел, торжественно и точно испуганно выпрямившись, маленький Жукаускас, с лицом совсем серым от усталости и волнения.

Двигатель ревел и стрелял в предутренней тишине. Жукаускас толкнул рычаг. Трясясь от напряжения, осыпая комья мерзлой земли, экскаватор дернулся, пошел по траншее, но, точно не осилив чего-то, споткнулся и стал на полдороге.

Лесничий замычал от отчаяния и замахал в воздухе руками, стиснутыми в кулаки.

Внимательно прислушиваясь к работе двигателя, Жукаускас снова взялся за рычаги, немного наклонил стрелку, подождал, и вдруг гусеницы пошли, побежали, экскаватор взревел еще сильнее и, тяжело лязгнув, перевалился через край траншеи.

Старый лесничий, вне себя от возбуждения, бежал впереди, показывая дорогу, делая на ходу разные ненужные ободряющие знаки.

Машина Станкуса, стоявшая на твердой земле, уже работала на холостом ходу. Казенас пробежал мимо нее, размахивая шапкой. Следом за ним веселыми прыжками неслась собака.

Теперь две машины, одна за другой, двинулись вдоль трассы заброшенного канала. Через полкилометра Казенас остановился и показал, где надо сворачивать.

Машина Станкуса с ходу круто повернула и пошла через кустарник под уклон. Подминая под себя кусты, она оглушительно ревела, оставляя за собой все более глубокие борозды. Когда показалась черная торфяная земля, блеснувшая незамерзшей водой, двигатель взревел долгим, надрывным звуком, точно чудовищная муха, запутавшаяся в паутине, и умолк. А через минуту-другую в мягкие болотные кочки врезалась машина старого мастера. Рванувшись последним усилием вперед, навстречу гибели, она тоже заглохла.

Казенас уже лез за ними следом в трясину, отчаянно крича:

— Эй вы, машинисты чертовы! Выскакивайте скорей! Затянет!.. Да левей держите, левей, сюда, где я стою!

Наконец все трое, держась друг за друга, выбрались на твердую землю. В трясине что-то жадно хлюпало и чмокало. Стрела одного из экскаваторов чуть заметно наклонилась набок.

— Боже мой, — устало сказал старый мастер. — До чего же славные были машины! Какие работники!..

— Никогда бы не поверил, что бывает на свете такой грохот, — говорил Казенас. — Днем на работе они шумели как-то потихоньку. А тут!.. Ну, теперь отдыхать не приходится. Мы сейчас дойдем до ручья. Он еще не скоро замерзнет. Наделаем им следов. Под деревьями их не скоро занесет снегом. Фашисты прибегут сюда со своими безмозглыми дворняжками и начнут шарить вдоль ручья, а мы по своим же следам пойдем обратно через поле. Там следы живо засыпет… Дураков за нос по лесу водить — это уж мое дело…

Аляна неслышно открыла дверь своим ключом, оставила ее незапертой и, добравшись до кухни, тяжело опустилась на табуретку.

Мать окликнула ее из своей комнаты:

— Это ты, Аляна? Вы вернулись?

— Да, — сказала Аляна. — Отец тоже скоро придет.

— Целую ночь вы разгребали снег на шоссе?

— Да. Я же тебе говорила. Но в следующий раз возьмут уже других.

— Хорошо, что хоть какой-то порядок есть, — вздохнула Магдалэна. — Ложись поскорее, отдохни.

Аляна размотала шарфик у себя на шее и в изнеможении посидела еще немного. Потом вытащила руку из одного рукава и опять, отдыхая, привалилась плечом к стенке.

Наконец она стащила с себя верхнюю одежду и, добравшись до постели, легла наискосок, свесив ноги. Лечь как следует у нее не было сил.

Долгое время спустя, когда дурнота прошла и на душе просветлело, Аляна стала думать о том, что сказал бы Степа, если бы видел ее сейчас, знал бы, что она делает. Как беспокоился бы он за нее, как пожалел бы, когда ей стало плохо, как гордился бы, что она такой молодец, не побоялась, не отстала от других.

Кто-то осторожно запирал на ключ дверь. Аляна прислушалась, узнала шаги отца. Он долго возился, разуваясь, потом неслышно подошел, заглянул к ней в комнату.

Аляна медленно приподнялась на постели, вопросительно поглядела на отца.

— Ну?

— Все, — устало сказал Жукаускас.

Тяжело опершись руками о край кровати, Аляна встала.

— Надо вымыть сапоги, сейчас я все сделаю… — И вдруг, прикрывая ладонью рот, снова опустилась на постель, борясь с тошнотой.

Магдалэна настойчиво окликала мужа, а он стоял, не отвечая, растерянный, испуганный, и гладил холодные пальцы дочери, комкавшие рукав его куртки.

Немного погодя ей стало легче, она слабо улыбнулась, увидев насмерть перепуганное лицо отца.

— Ну, чего же ты так испугался?.. Будет мальчик. Мы его Степой назовем, правда?..