Утром Аляна проснулась первой от хлопанья крыльев и постукиванья коготков на подоконнике.

Голуби любопытно заглядывали в комнату. Их маленькие, отливающие на солнце перламутром головки быстро поворачивались, с выжидательным видом поглядывая на Аляну то правым, то левым глазом.

Высвободив ноги из-под жаркого одеяла, Аляна босиком подошла к окну. Голуби суетливо потеснились к краю и, вдруг сорвавшись с подоконника, перелетели на соседний выступ крыши.

Утро было совсем раннее, еще безлюдное; пели петухи, ворковали голуби, и с моря шел ровный, спокойный гул. Освещенные косым солнцем волны с редкими белыми гребешками откуда-то издалека надвигались на пологий песчаный берег.

Ветка перед окном резко качнулась, и мелькнул рыжий комочек меха.

— Степа, белка!..

Он вскочил и, протирая глаза, подбежал к окну.

— Где?

Стараясь не шевелиться, они всматривались в гущу покачивающейся листвы. На минуту показалась мордочка со стоячими ушками и с шишкой во рту. Белка, точно маленькая коричневая волна, пролилась, обтекая все извилины прогибающейся под ее тяжестью веточки, взлетела, оттолкнувшись, в воздух и исчезла, юркнув в гущу соседнего дерева.

Им не терпелось побежать поскорее к морю, но они решили, что необходимо одеться во все самое лучшее. Степа затянул на шее галстук и застегнул на все пуговицы пиджак. И оба, скрипя новыми туфлями, стали спускаться по лестнице, потихоньку, так как в доме стояла еще сонная тишина.

На открытой веранде им встретилась девушка в белом халате, затянутом пояском, со стопкой чистых простынь в руках. Она дружелюбно улыбнулась и спросила, как они устроились.

Они дружно ответили, что очень хорошо, лучшего и желать нечего.

— Смотрите не опоздайте к завтраку, — сказала девушка.

Они прошли через парк, вышли в лес и, увязая в глубоком чистом песке, стали взбираться на дюну. На верхушке им сразу кинулся в лицо веселый морской ветерок, они расслышали сквозь общий гул шипение пены, разливающейся по песку, увидели близкую воду и побежали к берегу.

Дождавшись прихлынувшей волны, они окунули руки в шипящую воду и с криком отскочили назад.

Долго бродили они вдоль бесконечно длинной извилистой полосы прибоя, подобрали и подарили друг другу два кусочка янтаря, осмотрели выброшенного на берег мертвого угря, сосчитали, сколько рыбачьих парусов можно разглядеть в туманной дымке у горизонта, и наконец сели около маленькой дюнки, не отрывая глаз от моря.

Степан давно уже снял галстук и расстегнул воротник рубашки, потом стащил пиджак: у подножия дюн солнце припекало горячей. На безлюдном вначале берегу стали появляться первые купальщики.

— Что же мы так сидим? — воскликнул Степан. — Вот дураки! Бежим, выкупаемся.

Метрах в ста от них две загорелые девушки и парень с торжествующим визгом вбегали в воду.

— Ты иди, — сказала Аляна. — А я не пойду… Я потом… И костюма у меня такого нет, как у них, для купания. Иди скорей, я посмотрю, как ты будешь плавать.

Степан досадливо поморщился, но спорить не стал. Быстро освободившись от своего парадного, теплого костюма, он в одних трусах с разбегу влетел в воду и, высоко поднимая ноги, промчавшись по мелководью, бросился в волну.

Пока он плавал, то поднимаясь на волны, то исчезая в провалах, Аляна сняла туфли, нерешительно отстегнула и стащила чулки и, придерживая выше колен короткую юбку, боязливо ступила в воду. Она сразу ощутила разгоряченными ступнями блаженную прохладу. Ее обдавало брызгами, она все выше подтягивала, крепко прижимая к себе, юбку и с завистью думала, до чего хорошо, наверное, Степе окунаться с головой, ныряя в волнах.

Когда он, мокрый, холодный и свежий, глубоко и радостно дыша, вышел на берег, она стала уверять его, что ей было тоже очень хорошо, что купаться она вообще не очень-то любит, ей нравится больше всего вот так бродить босиком по колени в воде.

Степан удивился, не совсем поверил и, кое-что сообразив, ничего не сказал…

Они прибежали в столовую, едва не опоздав к завтраку, и со стеснительностью новичков, стараясь не смотреть по сторонам, прошли между рядов накрытых белыми скатертями столиков на свои места.

Их смешило, что масло подали маленькими квадратиками, каждому отдельно, с ложечкой икры. Они быстро съели весь хлеб, потом котлеты и допивали молоко, когда вдруг Степан испуганным шепотом спросил:

— Что с тобой?

— Ничего… — виновато моргая мокрыми ресницами и пряча глаза, ответила Аляна. — Извини… просто я дура… Я подумала, как он был бы рад, если бы попал сюда. Как важно бы себя чувствовал, что ему все подают, и как прогуливался бы тут по дорожкам и со всеми знакомился.

Степан сразу понял, что она говорит о своем отце. От сочувствия у него самого покраснели глаза. Он решительно сказал:

— Знаешь? Первое, что мы сделаем, когда вернемся, — это устроим, чтоб он сюда поехал. Сделаем! Слово тебе даю.

— Спасибо, спасибо тебе, — проговорила Аляна с такой горячей благодарностью, как будто он уже все сделал, что сейчас пообещал. Однажды поверив, она верила ему теперь так безоглядно, как это умеют люди с пугливым, легко ранимым сердцем. С закрытыми глазами. Раз и навсегда…

Скоро Аляна с еще не просохшими глазами уже смеялась.

— Боже мой, я прежде не замечала. Посмотри, какие у тебя волосы. Ужас! Тебе надо сейчас же идти к парикмахеру.

Через час Степан, с удовольствием поглаживая коротко подстриженный затылок, вышел из дверей парикмахерской на улицу.

За исключением каменной громады костела, тут были почти сплошь одноэтажные домики с вывесками магазинов, фотографий и парикмахерских, тянувшихся до самого парка, за который шумело море и ветер неутомимо, днем и ночью, пересыпал белый песок дюн.

Бегло оглядывая витрины, Степан пошел вдоль залитого ярким солнцем тротуара. Рыба… Овощи… Посуда… Янтарные мундштуки и безделушки — нет, все это не то. Ага, вот, кажется, подходящий магазин. Он толкнул звякавшую колокольчиком дверь, вошел в сумеречную прохладу небольшого магазина с витриной, затененной полосатым тентом, и небрежно спросил купальный костюм.

Любезная продавщица прищурилась, прикидывая на глаз размер, и потянула с полки коробку.

— Да нет, — поспешно остановил Степан. — Мне не для себя. Это… ну… для подарка, понимаете?

— О, конечно! — проникновенно воскликнула продавщица и понимающе улыбнулась. — Костюм для дамы?

— Да нет, какой там дамы… — нетерпеливо буркнул Степан. Он никак не мог себе представить, чтобы Аляна могла быть «дамой».

— Но, простите?..

Продавщица, онемев от удивления, уставилась на Степана. Начиная багроветь, он наконец выдавил из себя:

— Ну… просто, костюм для девушки. Что вы, не понимаете?

Тогда продавщица совсем расцвела. С видом еще более глубокого понимания и сочувствия она закивала и со стуком выложила на прилавок коробку, полную вязаных трусиков и лифчиков, украшенных парусными лодочками, рыбками, волнами и якорями. Стоя вполоборота к прилавку, Степан с пренебрежительным видом, искоса смотрел на весь этот товар, лихорадочно соображая, как бы не промахнуться хоть в размере.

Наконец продавщица плавным движением выронила на прилавок черный костюм с желтой рыбкой и, точно сама впервые увидела такое сокровище, со вздохом восхищения откинулась назад, торжествующе глядя на Степана.

«Ты-то что восторгаешься, тебе, что ли, дарят?» — с раздражением подумал Степан и хмуро спросил, сколько стоит костюм.

Когда она назвала цену, он понял, что костюм ему не по карману, но что теперь ему почему-то хочется купить Аляне именно этот дорогой костюм, а не какой-нибудь другой.

В уме он мгновенно рассчитал: после покупки костюма оставшихся денег хватит и на обратную дорогу, и на пастилу, и на папиросы, и на лимонад. А непредвиденные расходы? Обойдемся без них…

— Ну ладно, этот так этот! — произнес он вслух, с неожиданной для самого себя решимостью.

— Конечно, и туфли для пляжа? — утвердительно спросила продавщица и выстроила на прилавке целый ряд парусиновых туфель без каблуков, на мягкой подошве.

Туфли и в самом деле были очень нужны Аляне и стоили недорого… Значит, так: обратная дорога — это остается. О пастиле надо забыть, о папиросах тоже… да и с лимонадом придется быть поаккуратнее.

Он взял и туфли.

С костюмом, выбранным продавщицей, и с туфлями под мышкой, вытирая со лба пот, он вышел из магазина, точно из горячей бани, чувствуя себя очень легким и слегка одуревшим…

Поднимаясь по скрипучей винтовой лестнице в пятиугольную башенку, ставшую их домом, Степан встретился еще раз с той же девушкой в белом халате, аккуратно подпоясанном тугим пояском. Она улыбнулась ему смущенно и вместе с тем дружески, точно за несколько часов, которые прошли после их утренней встречи, случилось нечто очень их сблизившее.

Так оно и оказалось. Аляна встретила его немного взволнованная, с каким-то значительным выражением лица. Все время, пока не было Степана, она просидела с Моникой (так звали санитарку), и та рассказала ей свою историю.

Степан уже знал эту черту Аляны: о себе она не любила говорить, но ей почему-то многие, совсем разные люди, охотно и без опаски, вот так, чуть не с первого знакомства, рассказывали свои «истории».

— Бедная девушка, она такая несчастная! — взволнованно говорила Аляна. — Мы обе чуть не разревелись, когда она рассказывала, только я старалась ее подбодрить… Оказывается, у нее есть человек, которого она любит. И они хотят пожениться, хотя он намного старше. Он здесь недалеко — рыбак… Они так любят друг друга. Он плачет каждый вечер, когда они встречаются…

— Чего же это он все плачет? — недоуменно спросил Степан.

— Разве я тебе не сказала? Он рыбак, такой же, как все они тут, но он немец. Понимаешь? Никто раньше не обращал внимания: немец так немец. А теперь его заставляют вернуться в Германию. Он совсем не хочет, но они требуют, чтоб он вернулся.

— Вот это мило! Не хочет? Так кто же его заставляет к Гитлеру ехать? Это он чего-то крутит. Наверное, обыкновенный фашист.

— Нет, он говорит, что плюет на Гитлера, но его зовет отечество. Он не хочет быть изменником. Все такие, как он, немцы, которые жили в Литве, уже уехали, и ему грозили и уговаривали его.

— Честные немцы бегут из гитлеровской Германии, а у этого «отечество». Просто удрать хочет, — Степан презрительно фыркнул.

— Я тебе говорю, он плачет и целует ей руки. Она правду говорит.

— Не жалко мне таких, — жестко сказал Степан.

— Да ведь я его не защищаю, — жалобно проговорила. Аляна. — Мне ее, ее жалко, понимаешь?

— Ее жалко, — нехотя согласился Степан.

Понемногу Аляна успокоилась. Обеими руками она погладила его стриженую голову и сказала:

— Ну, здравствуй же, мы так давно не виделись! Ты соскучился? — Она порывисто его обняла и наткнулась на пакет, который он до сих пор держал под мышкой. — А это что?

— Ты уж не ругайся, — умоляюще сказал Степан. — На обратные билеты у нас хватит.

С опаской развернув пакет, Аляна всплеснула руками и с ужасом и восхищением воскликнула:

— Что ты наделал?.. Ну что ты наделал?!