Побледневший и осунувшийся Станкус сидел в компании выздоравливающих на террасе больницы и, придерживая рукой на груди вылинявший больничный халат, с азартом щелкал по столу костяшками домино.

В просвете между лапчатыми листьями дикого виноградника, заслонявшего стекла, виден был залитый ярким солнцем дворик больницы. Вот прошла в перевязочную старшая сестра Лиля, всегда прямая, в белом подкрахмаленном халате. Длинноухий щенок, спавший в тени, встал и лениво потащился, волоча уши по земле, за ней следом по горячим камням.

Все было будничное, привычное.

Но теперь все это подходило к концу: чистая постель, пунктуально подаваемые завтраки и обеды, врач, вслушивающийся через трубку с таким вниманием, как будто у Станкуса в груди спрятан какой-то дорогой прибор, партии в домино и долгие часы отдыха в кресле на террасе. Все должно было скоро кончиться, и при мысли об этом противный холодок пробегал по сердцу. После такой барской жизни опять товарный вагон или ночевка в сквере? Тьфу!..

Сестра Лиля опять прошла через двор и вдруг повернула к террасе. Станкус со стуком поставил костяшку и насторожился. Он прямо-таки чувствовал, как она нацеливается именно к нему подойти.

— Ну, Станкус, — сказала она, — вы не забыли, что сегодня мы вас выписываем?

Она улыбалась, говоря это, и трое игравших с ним в домино тоже заулыбались и уставились на него, будто на именинника, болваны этакие!

— Еще бы! — бодро отозвался Станкус. — Просто не терпится поскорей выбраться на свободу!

Раз уж все воображают, что он должен радоваться, — черт с ними, приходится показывать, что он действительно рад.

— Можете хоть сейчас пойти со мной. Или вы подождете до обеда?

— Вот это мне совершенно безразлично, — пожал он плечами, — сейчас или через час. Конечно, если вам удобно сейчас… очень хорошо, пожалуйста. А то мы немножечко доиграем.

— Хорошо, — сказала сестра, — в таком случае после обеда. Так, пожалуй, будет удобнее.

Слава тебе господи, отстала. Придумают же такое — без обеда выписывать человека! Стерва! Нет, не стерва. Просто она не знает. Она очень хорошая, просто отличная сестра… Вот уж настоящая сестра. Даже нельзя себе представить, чтобы она могла быть кем-нибудь другим, кроме как сестрой.

Он продолжал стучать костяшками, но все время думал: скорей бы обед, потому что глупо не уходить, глупо не радоваться, когда даже другие за тебя радуются.

Он пообедал в последний раз, и все опять смотрели на него, как на именинника, даже в канцелярии, где выдавали какие-то справки, которые он, не читая, сунул в карман. Он получил свое выстиранное белье, куртку и брюки и, надев корявые твердые башмаки вместо мягких туфель, вдруг почувствовал себя совсем несчастным, слабым и одиноким.

— Наделал я вам хлопот! — прощаясь у выхода, сказал он подкрахмаленной сестре Лиле.

— Это наша работа, — сказала сестра. — Никаких хлопот не было. Будьте здоровы, Станкус!

— Ну все-таки, знаете! Работа одна, а делать можно по-разному. Спасибо. Будьте и вы здоровы.

— Я всегда здорова, — сказала, усмехнувшись, сестра.

Он был благодарен больше всего за то, что она не сразу захлопнула дверь. Сейчас это было бы ему ужасно обидно. Через несколько секунд, когда он обернулся, чтоб помахать ей рукой, она еще стояла в дверях. У нее было много неглубоких чистеньких морщинок на бледной, суховатой коже лица. Крупный нос и длинный овал лица. И манера всегда держаться прямо, особенно в минуты усталости на ночных дежурствах, Оглядываясь на нее в последний раз, он подумал, что в платье и шляпке она выглядела бы, может быть, очень некрасивой, но в этой белой накрахмаленной форме солдата милосердия красивей женщины он не мог себе представить…

Не спеша он добрался до своей квартиры. Старая ведьма-хозяйка выпучила на него глаза, но все-таки в дом впустила. Койка Ляонаса застелена была новым одеялом. «Ишь ты, обзаводиться хозяйством стал!» — подумал Станкус и с размаху повалился навзничь на свою постель. Немного погодя сковырнул с ног, каблук о каблук, незашнурованные ботинки, и они со стуком грохнулись на пол.

Полежав еще немного, он с досадой обнаружил, что чувствует себя после прогулки нисколько не хуже, а, может быть, даже и лучше. От этого еще досаднее стало на душе. Потому что все обидное и тяжелое делалось сразу гораздо менее обидным, раз он, оказывается, здоров. А в эту минуту ему как раз хотелось, чтоб все было как можно обиднее. Такое уж было настроение.

В этом приятном состоянии духа его застал вернувшийся с работы Ляонас.

Он вошел, от самых дверей улыбаясь, обрадованно потряс Станкусу руку и уселся у него в ногах, на краешке кровати.

— Одеяло купил? А? — Станкус, скосив глаза, подмигнул на соседнюю кровать.

Ляонас, радуясь и как будто стесняясь, еще Шире улыбнулся и, плотно зажмурив глаза, точно по секрету, кивнул.

— Ну, как теперь твое здоровье? Хорошо?

— Ничего. Как раз достаточно хорошо для предстоящего путешествия.

— Неужели ты обязательно решил ехать? Жалко! — сказал Ляонас.

— Что поделаешь! Такая у меня прихоть — и все! Чертовская привычка. Смена впечатлений, понимаешь ли! Красивые виды, яркие встречи и тому подобное.

— Понимаю, — недоуменно и уныло поддакнул Ляонас, — да я-то привык, знаешь, вместе…

— Привык?.. Ты хороший парень, и проститься нам надо как полагается. Сбегай на угол в лавчонку. Я ставлю. Вот, возьми.

Ляонас нерешительно покосился на деньги, нехотя взял и вышел, зажав их в кулаке.

Деньги, которые Станкус дал на водку, были у него из последних, да и сразу после болезни пить, наверное, нехорошо. Но это-то и подхлестывало Станкуса. Пускай! Пускай и денег не будет, и пить вредно, пускай!

Ляонас пил по-деревенски, полным стаканом, как воду, без отвращения и без малейшей питейной лихости: кряканья, пристукивания и приговаривания.

Станкус, наоборот, как-то особенно опрокинул в горло стакан, точно в ведро выплеснул, и весь передернулся от смешанного чувства отвращения и удовольствия.

Водка горячей струйкой побежала-побежала по телу, дошла до сердца, и Ляонас вздохнул. Потом она и до языка добралась, и он заговорил:

— Не будет уж у меня такого хорошего товарища и… который все понимает… и который все видел. — Он опять глубоко вздохнул. — И посочувствует который…

— Ты молодой, и ты прилично устроен теперь, обойдешься и без моих советов.

— Обойтись можно, а хорошего друга не скоро найдешь, — тщательнее обычного выговаривая слова, объявил Ляонас. Он опять вздохнул и начал потихоньку уныло покачивать головой, определенно собираясь опять долбить все про то же самое, но Станкусу не терпелось поговорить самому.

— Плохо мое дело, парень, — сказал Станкус. — Старость подходит. Что? Ты думаешь, старость — это когда спина горбится? Чушь! Старость — это когда человек начинает думать и раздумывать и вдруг он чувствует, что в нем уже нет настоящей злости, чтоб драться со всеми и каждым за свой кусок. Вот тогда ему и приходит капут, хотя бы и сила у него осталась, как у меня. Понимаешь?

Ляонас кивнул с таким сочувствием, что кудрявые волосы его метнулись на лоб.

— Понимаю же!

— Ничего не понимаешь… но слушай и отвечай. Кто работает на моем месте… у старого хрена Жукаускаса, в мастерских?

— Кто работает? — постарался вспомнить Ляонас. — A-а… с усиками такой, он из Паневежиса приехал… как зовут, не знаю, а вот с усиками такими…

— Черт с ним, пускай с усиками. Что сделал бы настоящий парень на моем месте? Он подождал бы вечерком этого, с усиками, когда тот пойдет с работы, и тихонько с ним поговорил бы. Сердечно и откровенно. Объяснил, что это место чужое, оно уже занято, и он может убираться ко всем чертям. А если бы он заупрямился, набил бы морду. А потом пошел бы к мастеру и сказал: «Мистер мастер, старый хорек! Ваш ремонтный слесарь бросил у вас работу, возьмите теперь меня обратно».

Ляонас рот разинул:

— Неужели?

— Безусловно. Помню какое-то славное местечко, Оклахома или Вальпаранизо, что ли… Парня звали Стив. Такой вроде боксера парень. Когда его уволили и взяли на его место другого, он каждый вечер поджидал своего счастливого заместителя и избивал. А тот был довольно щупленький. Но он не уступал шесть дней, хотя на нем живого места не оставалось, пока наконец Стив не вывихнул ему руку. Тогда мастер вытурил того в двадцать четыре секунды, а Стив тут как тут. Но на месте того, вывихнутого, уже работает племянник жены мастера. И Стив идет домой, стиснув кулачищи, и непрерывно говорит всякие слова, от которых вздрагивают прохожие. И вдруг он натыкается на того, кому вывихнул руку. Тот плетется со своей женой и двумя ребятишками и тащит кое-какие пожитки, перебираясь из квартиры на пустырь. И Стив в одну секунду понимает, ради чего тот шесть дней выносил его побои, ни за что не бросая работы. И у Стива слегка начинает что-то переворачиваться внутри. А тот его видит и говорит: «Слушайте, вы, не видите вы, что ли, что я иду с женой и у меня вывихнута рука?» — «Немножко поздно, но вижу, — отвечает Стив, и как раз тут все нутро у него переворачивается окончательно вверх дном, и он добавляет: — Даю вам слово, я с удовольствием разбил бы морду тому, кто вам вывихнул руку, если бы мог, но вы знаете, почему я этого не могу». — «Я-то, знаю, только убирайтесь вы от меня!» — говорит тот, что с женой. «Все, что я могу вам сказать, — говорит Стив, — это то, что если бы я сейчас получил работу, я бы весь заработок отдал вашей семье». — «Я, может быть, вам и верю, — говорит щупленький, — но теперь идите вы от меня к черту».

А Стив говорит: «Да, хорошо, иду», — и низко кланяется его жене, и идет домой прямо по самой середине улицы, и глаза у него совсем белые, а в душе одна мечта — встретить на улице того, кто во всем этом виноват, и хоть немножко его покалечить!..

Вот где человеку крышка бывает. Если ты начал раздумывать, а нет ли у этого, который вытеснил тебя с твоего места, детей, или малокровной жены на сносях, или славной сморщенной бабушки, — тогда к черту все, ты пропал! Нет в тебе нужной злости. Было время, у меня болтались уши, и я скакал, задрав хвост, и готов был облизать всякого, у кого не было видно в руке палки. И я воображал, что я буду примерно трудиться изо всех сил и мне попадется хозяин, который умилится душой моему прилежанию. — Станкус откинулся на спинку стула и так затрясся от хриплого смеха вперемежку с кашлем, что, пытаясь закурить, долго не мог чиркнуть спичкой по коробке.

Ляонас вздыхал-вздыхал, сосредоточенно размазывая по столу пальцем пролитую водку, и наконец заулыбался. Его простодушное лицо прямо-таки просияло какой-то хитроватой радостью.

— О! — провозгласил он и поднял палец. — Вот, значит, и ладно. Значит, действительно!.. Действительно ладно, что у нас хозяев нет. Нет никаких хозяев, ни добрых, ни злых… Ага?..

— Правильно, но начальники все равно есть!

— Начальники? Ну а как же без начальника? Обязательно начальника надо. Гм, начальник! Да он инженер, как же ему не быть начальником надо мной, раз он понимает, а я нет!

— Правильно. Он инженер. А вот ты не инженер. И не будешь никогда. В этом все и дело, дуралей!

— Дуралей, ладно. А буду учиться, может, стану и не дуралей.

— Вот именно, учиться. Где же ты его возьмешь, учение?

— Да я учусь немножко! — застенчиво признался Ляонас.

Станкус замахал рукой перед глазами, отгоняя дым, чтобы лучше вглядеться в лицо товарища.

— Ты? Да кому это нужно тебя учить? Чему же там вас поучают, таких сусликов? Учат хором петь псалмы? Или читают вам душеспасительные брошюрки?

— Да нет, мне бы машинистом на каком-нибудь механизме сделаться… Я, правду сказать, и думать не смел, да меня да того разожгло, взял да и спросил. Оказывается, можно. Оказывается, просто-таки очень нужно, чтобы побольше было машинистов. А машинист и жалованье совсем другое получает и может потом чему-нибудь учиться дальше.

— Правильно, машинисту лучше, а директору и совсем хорошо… Удивительно, как хорошо все получается, когда выпьешь!..

— Ну, пускай я немножко выпил, но тетрадки-то вон они, лежат. Тетрадки мне не снятся.

— Ну-ка… — Станкус недоверчиво взял тетрадку в руку и открыл страничку. Отодвинул подальше от глаз и, придирчиво прищурясь, стал читать:

— «Рабочий цикл двигателя. Двигатель внутреннего сгорания!» — произнес он вслух и продолжал читать про себя, по-прежнему недоверчиво и хитро ухмыляясь, точно говоря: сейчас мы разберем, в чем тут подвох! Подождите!

Он долго шуршал страничками. Потом бережно закрыл тетрадку и положил ее на место.

— Так. Это хорошо. Уж если хорошо, Станкус не скажет, что нехорошо. Тебе чертовски повезло, и я радуюсь за тебя.

— А может быть, ты раздумаешь ехать? Ну что все ездить?

— Что ж я, по-твоему, тут буду делать, умник ты этакий, если останусь?

— Ну на что тебе новые виды? Черт с ними, с видами, неужели из-за каких-то видов уходить с хорошей работы? Как друг, честное слово…

— Что ты там бормочешь? Ты же сам говорил, что на моем месте работает давным-давно с усиками?..

— Ну тебе-то что? Тебя же не уволили? Работа за тобой!.. Да нет, ничего подобного, я не пьян, сколько ты меня ни тряси, не пьян и чувствую, что не пьян. Это закон такой: раз человек болеет, его никак не могут уволить, ему даже сколько-то платят за время болезни. Иезус Мария! Да знаю же я, что говорю. Перестань ты меня трясти! Я сам сперва не мог поверить!

— Ты что же, хочешь меня уверить, что я могу завтра как ни в чем не бывало явиться после месячного перерыва и сказать: «Хэлло, мастер, вот я себя чувствую получше. Ну-ка! Давайте мне мою работу!» И он не сочтет, что меня не долечили в сумасшедшем доме?

— Да, Так и надо сказать. Или немного повежливее…

Станкус, не слушая, поднялся и дернул его за руку:

— Пошли во двор!

Ляонас, как всегда, покорно поплелся за товарищем.

Они присели на бревно, под ветерком, опираясь о край колодца, и несколько минут молча курили.

— Ну, — начал Станкус, — давай-ка разберемся, что к чему. Голова у тебя проветрилась?.. Тетрадки у тебя есть. Значит, это факт? Факт! А дальше ты все помнишь, что говорил?

— Помню, конечно. Все факты разные тебе говорил.

— И что меня не уволили и что у меня есть работа? Я вот тут сижу, а она меня ждет.

— Факт!

Станкус внимательно посмотрел ему в лицо и вдумчиво произнес:

— А ведь ты не врешь, парень. И не пьян. Да и не могло тебе так все аккуратно присниться.

— Эй, ей-богу, плюнул бы ты на эти виды, пожили бы тут, а? — попросил еще раз Ляонас.

— Идем-ка лучше спать. А если завтра окажется, что это нам обоим не приснилось, то всем этим живописным видам придется меня здорово подождать!..