«Да, я сам все испортил, я сам во всем виноват, — говорил себе Степан, медленно, кружным путем возвращаясь домой по затянутым туманом переулкам. — Нечего себя оправдывать, незачем себя обманывать. Вот до чего я ее довел, что она, бедная, ударила меня. Ударила и сама испугалась и убежала, потому что видеть меня больше не может. И правильно. И заслужил… И хныкать теперь уж поздно. Пойду завтра к Дорогину, скажу, что хочу перевестись обратно куда-нибудь в Россию, и уеду… А через год напишу ей письмо…»

Не доходя нескольких шагов до дома, он услышал странный звук приглушенного всхлипывания. Жукаускас сидел скорчившись на ступеньках у дома и плакал.

— Что случилось? — еле выговорил Степан, чувствуя, как внутри все напряглось и замерло в ожидании чего-то страшного.

Жукаускас поднял непонимающие глаза, лицо его снова сморщилось, и он, пересилив себя, выговорил:

— Ничего… Ей теперь немножко лучше стало… Сердце…

— Сердце? — Степану стало легче дышать. У него в голове только что мелькнуло кое-что похуже: утонула, упала, убили…

— Мы повторяем: сердце, сердце, а у нас-то не болит… Еще немножко, и несчастье бы случилось, это сам врач сказал.

— Ах, так это… ваша жена? — проговорил Степан, понимая, что подло чувствовать такое облегчение, даже радость, и все-таки чувствуя и то и другое. — Может, нужно помочь? — уже почти бодро предложил Степан и, не дождавшись ответа старика, вошел в дом.

Высокая, сухая женщина в накрахмаленной одежде сестры милосердия, стоя посреди кухни, тщательно вытирала руки чистым полотенцем, которое держала перед ней Аляна.

— Спасибо вам, сестра Лиля. Ведь ей теперь лучше, правда? — шепотом говорила Аляна, опасливо оглядываясь на дверь комнаты, где лежала мать. — Спасибо… спасибо… — все повторяла Аляна, обгоняя двинувшуюся к выходу сестру и отворяя перед ней двери. Уже шагнув за порог, сестра на минуту задержалась и совсем тихо сказала:

— Ей нельзя оставаться дома, понимаете? Завтра мы ее возьмем в больницу. И не хнычьте при ней, — она неодобрительно покосилась на Жукаускаса, который, торопливо вскочив со ступенек, посторонился и бестолково заелозил по карманам, не находя платка.

После ухода сестры Аляна молча подала отцу носовой платок и, сделав спокойное, почти веселое лицо, крадущейся походкой вошла в комнату матери. Глядя на дочь, и старый мастер немножко подбодрился, вытер платком лицо и, неуклюже ступая на цыпочках, вошел к больной.

Слышно было, как они там пошептались, после чего Жукаускас вышел и сказал Степану, чтобы он спокойно ложился спать, а если хочет чаю, то можно будет согреть.

— Какой там чай, — обиженно сказал Степан. — Вы обо мне не заботьтесь, пожалуйста. Захочу лечь, так лягу.

— Ну-ну, — уныло согласился мастер. — Он потоптался немного на месте, вздохнул и ушел обратно.

Так же разительно, как все меняется к хорошему в праздник, теперь все в доме изменилось в плохую сторону.

Большая холодная печь, терпкий запах осиновых дров, звонкие удары капель, неутомимо равномерно падающих в таз умывальника, — все стало другим от одной простой мысли, что в доме есть человек, который, может быть, уже завтра не увидит ни этого щелястого пола, ни помятого листа железа перед топкой, ни умывальника, который все собирались, да так и не собрались починить, ни всего этого бедного дома, где прошли долгие годы и дни жизни…

Прошел час, два или три часа — время перестало иметь значение в доме, где никто и не собирался ложиться спать. Степан сидел в кухне у стола, на том самом месте, где увидел Аляну в день своего приезда, и думал, что, может быть, завтра будет сидеть здесь в последний раз.

Было слышно, как тихий голос Магдалэны проговорил:

— Она сказала, меня увезут завтра утром… Значит, сегодня. Ведь уже утро?

— Нет, нет, не волнуйся… — спешил успокоить Жукаускас. — Еще не скоро утро…

— Скоро, — с упрямым раздражением повторила больная. — Незачем меня обманывать, уже светает…

Степан услышал шаги Аляны, звук отдергиваемой занавески. Лампа в комнате Магдалэны погасла.

— Ну вот, смотри сама, — проговорила Аляна.

Некоторое время все молчали, потом Магдалэна смягченным, виноватым голосом попросила:

— Зажги опять лампу… А мне показалось, что уже рассвет и сейчас за мной приедут.

Степан поспешно чиркнул спичку, когда Аляна вышла на кухню с погасшей лампой. Опустив глаза, она подождала, пока Степан поджег фитиль, и, не взглянув на него, опять ушла.

Степан на цыпочках подошел и заглянул в комнату больной. На высоко подоткнутых подушках, ни на кого не глядя, лежала Магдалэна, и ее светлые волосы с пушистой прядью, упавшей на висок, были так похожи на пушистые волосы Аляны, что сердце Степана сдавила нестерпимая жалость. Поскорей отвернувшись, он прокрался через кухню, вошел в темный чуланчик Аляны и не в силах ни о чем думать, сжав голову руками, сел на узенькую постель.

Все двери были раскрыты настежь, и тишина в доме стояла такая, что слышно было каждое слово, когда Магдалэна опять заговорила, часто и слабо дыша:

— …Я мешала, но это потому… всегда боялась… Теперь уже не надо на меня сердиться.

Старый мастер невнятно бормотал что-то утешительное, успокаивая ее.

После долгого молчания Магдалэна как-то по-новому, спокойно, почти равнодушно протянула:

— Меша-ла… А ведь я вас любила… обоих.

— Мама! — вдруг торопливо позвала Аляна. — Мы знаем, мы всегда это знали, мама!

Магдалэна, вероятно не слушая, удивленно сказала:

— Дождь! — И, когда муж несколько раз повторил ей, что дождя нет, мечтательно добавила: — А в детстве была такая хорошая погода…

Много времени спустя Степан услышал шаги Аляны, заплетающиеся и неуверенные, точно она шла с закрытыми глазами. Она остановилась в дверях своего чуланчика. Глаза ее были переполнены слезами, заливавшими лицо.

— Ну что, что? — замирая, спросил Степан.

Прерывающимся шепотом она сказала:

— Ничего… Завтра увезут и… вдруг она не вернется?.. — Она запрокинула голову и, точно терпела сильную боль, тяжело перевела дыхание. — Какие мы все жестокие, какие черствые и жестокие друг к другу… Она стирала чужое белье… А дома не успевала, сил не хватало. Она была такая приветливая и покладистая, когда работала у хозяек, а дома у нее был тяжелый характер. Не хватало сил… Боже мой, и я спокойно говорю: «был», как будто уже…

— Перестаньте вы себя мучить! Перестаньте сейчас же! — сказал Степан, подходя к ней вплотную. — Какая вы жестокая?.. Вы добрая, вы самая милая, и я вас ужасно, я вам прямо говорю, на всю жизнь…

Не дав ему договорить, не переставая плакать, Аляна все с тем же горестным, безутешным выражением лица перебила:

— Да, да, и я вас тоже ужасно, ужасно люблю…

Она положила руки ему на плечи, обняла за шею и прижалась мокрой, залитой слезами щекой к его лицу.

Так они простояли долго, осторожно держась друг за друга, и она наконец затихла и перестала плакать. Немного погодя она слегка отстранилась, внимательно посмотрела ему в лицо, прерывисто вздохнула и, медленно потянувшись, поцеловала его губы своими горячими, распухшими от слез, мокрыми губами.

Потом со вздохом, мечтательно прошептала:

— А если ты мне когда-нибудь изменишь, я тебя убью-у… Ладно?

— Хорошо, — радостно сказал Степан.

— Ну ладно, — сказала Аляна. Чуть улыбаясь и еще прерывисто вздыхая, она поцеловала его еще раз.