Как проснулся воевода после той злополучной ночи, так и задурил. Ни домашние, ни городские дела на ум не идут. Из столичных приказов грамоты одна за другой идут — их не только исполнять, читать воевода не успевает. Одна лишь мысль в голове — как бы девку Аленку увидеть. Холопы каждый вечер ноги ему парят, боли стали проходить, а сна нет. Только закроет воевода глаза, а перед ним Аленка стоит. Полы сарафана под пояс заткнуты, ноги — будто репа, икры — словно балясины точеные. Уж до чего дело дошло — стоит воеводе повернуться на левый бок, как чует он всем телом девичье тепло. Очнется воевода, а рядом пустота, и рука плетью падает на холодную перину…
Помучился Василий Максимович и давай брата звать:
— Пропадаю я, Андреяшка! Околдовала меня ведьма подлая. Жить без нее не могу, ночи не сплю. Что делать?
— Бери, да и вся недолга. Теперь она моя крепостная. Куплена.
— А что люди скажут?
— Тебе ли на людей оглядываться. А ей ныне деваться некуда. Отец умер, мать тоже на ладан дышит. Если хочешь, я Логина пошлю. Пусть сватает.
— Посылай.
Нагретая солнцем земля покрывалась разноцветьем трав, в полях колосилась рожь. Вокруг буйствовало лето. Аленка сидела на краю свежей могилы. Внизу, в землянке, причитала мать. У Аленки слез нет, они ушли, отлетели вместе с юностью в тот миг, когда она коснулась окоченевших рук отца и поняла, что его уже нет и никогда больше не будет. Не плакала Аленка и тогда, когда мать упала на тело отца и забилась в рыданиях. Она дала матери выплакаться, сходила в кузню, принесла молоток и зубило, срубила на кандалах заклепки, сняла их с рук отца. Гроб делать было некому, Ортюху положили на перевернутую скамью, обмотали кусками полотна, опустили в сырую и темную пасть могилы. Мать положила на холмик кандалы, сказала:
— Всю жизнь вольным хотел быть, а умер в цепях.
— Неправду говоришь, мама, — Аленка сдернула железо с могилы. — Он не покорился. Он и мне…
— Знаю. Ты такая же непокорная будешь.
А время шло и надобно было жить дальше. Похлебав кислых шей из щавеля, женщины легли спать. Волнения прошлых дней умаяли их, и они быстро уснули.
Утром Мотя разбудила дочь:
— На берегу кто-то гомонит? Сходи.
Аленка возвратилась быстро:
— Несписочные это, беглые, как и мы. В берегу землянки роют, жить здесь будут. Андреян их тут до зимы спрятать хочет.
— Пойдем, посмотрим.
Они вышли из землянки, тихие, скорбные. К ним сразу же подошли мужики, бабы, ребятишки. О смерти Ортюхи они уже знали.
— Не тужи, Матрена, — сказал один. — Проживем как-нибудь. Соседями будем, помогать друг другу станем. Бог поможет.
— Бог-то бог, да сам не будь плох, — заметил другой, — Всех нас батоги и железы ждут. В слободе народишко остался всякий, они тоже эти места знают — укажут.
— Народишко, может, и утаит, а вот подьячий, собака, за полушку продаст. Да и барин, если выгода выйдет…
— Ему-то кака выгода?
— Ортюху не кто иной, как он под батоги положил. Неужто вы думаете, что Сухота без его ведома донос в Арзамас мог послать.
— Эва! Для чего же?
— Нас устрашить хотели.
— Но почему? Ортюха на него спину гнул. Любого из нас бы…
— Откуда мы беглые — они не знают. А кузнеца уж ловили здесь единожды.
— А мне холопка воеводского двора сказывала, — вступила в беседу молодая бабенка, — что воевода Аленку высмотрел. Подьячий Андрюшка будто зубы скалил. Воевода, мол, сам давно мышей не ловит — ждите, мол, молодых котов. Теперь, мол, девке некуда податься, сама в воеводскую постель полезет.
Аленка слушала эти речи, и комок обиды подступал к горлу, не давал дышать. Значит, в смерти отца она виновата, сговорились, гады!
Молодка, поняв, что сболтнула лишнее, перевела разговор на другое. Но это другое было такое же горестное и безысходное. Чем тут жить, где работать? Стоит ли ждать, когда придут в Заболотье сыщики, не лучше ли подаваться в иные места? А гам разве легче? И туда дьяки и сыщики ходят. Кто-то заговорил про Стеньку Разина. Собирает-де казак бедных черных людишек против бояр и обещает всем волю. Говорит, что давно нора всем холопам собираться вместе, показать свою силушку. Только кто знает, где этот Стенька?
После полудня приехал на Мокшу Логин. Он вошел в землянку, велел Моте подняться.
— Умереть спокойно дайте…
— Ладно, лежи. Я от Андреяна Максимовича. Шлет он тебе пять рублей серебром на первое время. Сказал — в беде вас не оставит. Дочка где?
— К коню ушла.
— Я сватать ее пришел. За воеводу. Скажи — пусть не строптивится.
Мотя долго молчала, что-то обдумывая, потом тихо промолвила:
— Скажу.
Вошла Аленка. Глянула на приказчика смело, спросила:
— Что надо?
Мать приподняла руку над грудью, покачала: «Не дерзи».
— Что же ты, девка, не долечив воеводу, убежала? — строго заговорил Логин. — Теперь он не только ногами, но и сердцем мается.
— Мне там делать нечего. Траву я оставила, воду греть и без меня есть кому. Холопов у воеводы, я чаю, много.
— Воду греть есть кому, это- правда. А вот грудь воеводе кто будет греть?
— Пусть в баню ходит чаще. Веником греется.
— Окромя шуток говорю — воевода жениться надумал. И тебя, девка, в жены хочет взять. Пойдешь?
— Откажу если? Я знаю — он без венца хочет.
— Воевода упрям и силен. А ты слабая, вся в грехах. Тебя в округе колдуньей чтут. Отдаст он тебя монахам, а те сожгут за всяко-просто.
— Дай подумать.
— Думай. Послезавтра снова приеду. Сватать.
— Какой ты сват! Жидковат немного. Воевода в боярском сане ходит, пусть брата своего пришлет. Иного не приму.
— Не много ли чести? Да и где ты, девка беглая, таких слов наслушалась? Андреян Максимыч к тебе на поклон не пойдет.
— Не пойдет, и не надо. Обойдусь без воеводы.
За сутки Заболотье изменилось совсем. Несписочники изрыли весь берег — в мягкой глине долго ли землянку сделать. Вынул землю, покрыл толстым слоем из пихтовых и еловых лапок, придавил это все плахами на скат, повесил на вход рогожу — и живи. Слава богу, лето — тепло и сухо. Иные изладили шалаши. Они, как понимала Аленка, в затею барина не верили и готовились в бега. Из крепких мужиков Логин сколотил артель лесорубов — теперь Челищев будет продавать втридорога даровые бревна, дрова и иную плотницкую нужду. Баб Логин нацелил на грибы, ягоды и орехи — задаром баб тут никто кормить не будет.
А как Аленке быть? В какую сторону ни качнись — везде тупик. Если в бега удариться — на первой же заставе словят. В монастырь уйти — сгниешь заживо. Да и как оставить мать одну-одинешеньку? Думы, думы без конца…
Мать беспокойно ворочалась на нарах. Среди ночи вдруг позвала:
— Сядь рядом. Покаяться тебе хочу… — сняла с шеи ладанку, передала Аленке. — Помнишь, я про нее тебе рассказывала?
— Помню. Она бате здоровье принесла.
— Дал мне ее монах один. Цену, большую запросил А у меня какое богасьво? Только одно — молода была, красива. Глянул он на меня глазищами своими… и пошла я за ним, будто овца. Силу он в глазах бесовскую имел. И свершился меж нами великий грех. Неделю, словно цепями, держал меня, говорил, что полюбил сильно. С собой звал.
— Но ты же не пошла.
— Убежала я от нею. А Ортюху еще больше любить стала. Но камень греха до сих пор грудь мою давит.
— Если он околдовал тебя, какой тут грех?
— Оно так, доченька, но… у тебя его глаза.
— Нет, неправда! Я кровь от крови отца своего!:
— В минулом году в церкви узнала я… монах тот ныне выше царя стоит.
— Опомнись! Выше царя только бог.
— И патреярх Никон. Иди в Москву, найди его, ладанку эту покажи, обо мне напомни. Защиты у него попроси. Он в силе большой — поможет. Может и себя, и людишек наших сохранишь.
Аленка вскочила с нар, подошла к окошку. В землянке будто посветлело. Мыкаясь вместе с отцом по лесам и скитам, Аленка часто слышала имя Никона — патриарха всея Руси. О нем говорили мужики, раскольники, попы, монахи. Спорили, ругали, хвалили, но сходились на одном — Никон сильнее царя, власть его от бога.
— А как же ты? Как одну тебя оставить?
— За мною присмотрят. Теперь тут люди.
— Дальше Темникова не бывала я, дорог не знаю. Денег нет, лошаденка хилая. Да и поймают меня — воевода погоню пошлет.
— Об этом я всю ночь думала. И надумала. Приедут от воеводы за тобой — ты согласие дай. Проси денег на приданое. Больше проси. А с деньгами не только до Москвы, на край света дойти можно.
— Я полушки чужой не брала. А эти деньги все одно, что краденые…
— С волками жить — по-волчьи выть. Ты не для себя одной стараться будешь.
— Ладно, мама.
— Ну, вот и хорошо. Мне сразу легче стало. Камень, с груди я нынче вроде скинула. Ко сну клонит…
Мать уснула. А наутро появились в землянке сваты. Андреян Максимыч, Логин и Сухота. Подьячий положил на стол полотенце, раскинул его, обнажил пирог с мясом. Аккуратно разрезал его на части, сказал шутейно:
— Приехали сваты, не бедны, не богаты. У нас купец, у вас товар.
Логин выставил на стол полуштоф вина, разлил по чаркам:
— Свату первая чарка…
— И первая палка, — закончил Андреян и принял вино.
Мотя взяла кусок пирога в одну руку, чарку в другую:
— Против божьей воли, против добрых людей мы не идем.
— А дочка молчит отчего? — спросил Логин.
— Скажите воеводе — буду его любить.
— Только знай, девка, — заметил Сухота. — Свадьбы и венца не будет. Царь не велит, — и подмигнул Логину.
— Это я знаю, — просто сказала Аленка. — Однако в старом сарафане я к нему не пойду. Пусть шлет деньги на приданое. Но если воевода, как и ты, скуп, — Аленка подбросила на ладони пять серебряных рублевиков, — то лучше и…
— Кто скуп? Андреян Челишев скуп?! Не знаю, что скажет воевода, а от меня вот тебе подарок! — Боярин выхватил из-под полы кафтана сафьяновый кошелек, тряхнул, и высыпались на столешницу золотые рубли, серебряные полтинники и гривенники. Аленка таких денег отродясь не видывала.
Съели пирог, выпили вино, договорились: везти не весту через неделю.
На следующий день в Заболотье снова появился Сухота. Он привез деньги от воеводы с приказом помогать невесте в покупке приданого. И еще было велено не спускать с девки глаз.
…Увидел подьячий — у омута людно. Шарят мужики с берега в воде баграми, молодые парни ныряют в омут, что-то ищут. Соскочил с коня, подбежал к песчаной косе. А на ней лежит Аленкин сарафан, исподница, гребенка и медный крестик на цепочке. Сел Сухота около одежды, стал размышлять. Утопиться Аленка не могла— не такая девка. Конь, подаренный Логиным, тоже исчез. Ясно, что девка убежала. Догнать ее, конечно, можно. Но надо ли? Не лучше ли сказать воеводе, что деньги он Аленке отдал, но не углядел. Пошла невеста вроде в село за покупками, да и бросилась в омут.
Воевода, узнав печальную весть, трое суток не вставал с постели, стон стоял на весь дом. Хотел поколотить Сухоту за недогляд, но как раз приехали приказные дьяки из Москвы по царскому указу. Тут уж стало не до женитьбы.
«174-го июля в 9 день. Царю, государю и великому князю Алексею Михайловичу бьют челом холопы твои, стольники и стряпчие и дворяня московские и жильцы, тульские и дедиловские и сомовские помещики, и туляня дворяня и дети боярские. В нынешнем, государь, году идут с Дону казаки и прибрали на дороге воров, наших крестьян, которые от нас збежали, и всяких чинов люди. И те, государь, люди приезжают в деревнишки наши и разоряют всяким разорением, животину отымают и насильствования чинят.
И остальные наши крестьянишки от нас, холопов твоих, бегут, видев их воровское самозванство. А стоят те казаки с ворами от Тулы в 8-и верстах на берегу Упы-реки и похваляются те воры на нас всяким дурным и на домишки наши разорением…»
«…И из тех пущих заводчиков велеть казнить смертью трех человек, а с достальными учинить наказанье, бить кнутом нещадно, смотря по их винам, и разослать их в городы, в прежнее тягло, а барских холопей и крестьян отдать помещикам».