Тряслись от страха воеводы в своих худых крепостишках, прятались в лесах приказчики, зарывали свое добро в мерзлую землю, засыпали снегом богатые «лутшие» мужики.

Люди Илейки и Мирона наводили ужас на бояр и вселяли надежду простому люду. Бывало всяко: их встречали в селах с хлебом и солью, иногда собирались богачи с приставами, давали отпор. С такими ватажники не связывались — отходили. Делали запасы на весну, благо снег пока был еще мелок, в тайных местах копали бурты, складывали туда мешки с зерном, мясо, солонину, крупы, горох. Все это оболокали сухой соломой, покрывали землей и снегом. Илейка снова повеселел, дела шли хорошо и как задумано.

Наступила пора разведывать Тотьму.

Итти в разведку Илейка собрался сам. Приготовили пять саней, в них запрягли самолучших лошадей, одну под седлом пустили в поводу. С собой атаман взял шестерых самых верных сотников. Есаул Куварка остался в Троицком селе, Мирон и Левка Мумарины держали основное войско в Судае.

Илья велел всем переодеться под крестьян, с собой взял монашескую дорогую рясу и коблук. В город Тотьму он надумал итти под видом протопопа. Отец Тимофей научил его, как вести речи, чтоб походить на священнослужителя.

Выехали ночью. Ветер, который дул с вечера, утих, небо вызвездило, ударил сильный мороз. Сразу все закоченели, пробовали греться, бежали рядом с санями, но это помогало плохо. Покаялись, что не взяли тулупы. Проехав полпути, замерзли окончательно. И тогда Федька Носок сказал:

— Слышь-ко, атаман. Вот тут в стороне Леденское Усолье есть. Верст пять всего влево. Може, заедем погреться? Ино приедем к Тотьме ледяными сосулями. Не до разведки будет.

Илья согласился.

Усолье Леденское — село богатое, торговое. Крестьян там мало — купцы да работные люди в соляных копях. Спрятав за пазуху пистоли, атаманы вошли в кабак. Была суббота, в кабаке шумно, все столы заняты питухами. У печи молодая жонка выгребала из загнетка угли, вздувала лучину, ставила в светец. Илейка глянул на ее пристально — похожа на Алену. Пахло овчинами, кислой капустой, печеным хлебом. Из харчевой избы вышел ярыга в фартуке, в шелковой рубахе, поставил на стол жбан, высыпал из фартука десяток точеных чаш, оловянную тарель. С краю стола сидел молодой, лет. тридцати, здоровенный широколицый мужик.

— А ну-ко, подвинься, — строго сказал Илья. — Не видишь, люди застыли.

— У печки потопчись, согреешься, — грубо ответил широкорожий, отвернулся. Андрюшка Пермяк сунул ему под рыло пистоль:

— Тебя по хорошему просят— подвинься.

Подскочил голова кружечного двора Ивашка Сергеев, сказал:

— Уступи, Панкрат Данилыч, я те особый стол поставлю. — Выволокли дубовый стол, широколицый с друзьями пересел. Ярыга угодливо пододвинул жбан к Илейке, на освободившуюся скамью уселись атаманы.

— И штей горячих, — приказал Илья. — И чтобы мясо. — Ярыга принес всем щей, на тарель навалил гору мяса, хлеба. Федька Северга склонил жбан, налил шесть чашек. Илья попробовал, сплюнул, в чаше оказалось не пиво, а водка. Спорить не стал, выпил до дна. Выпили и другие, занюхали хлебом, принялись хлебать щи. По телу Ильи разлилась теплота, в голове зашумело, заприятнело. Северга налил еще.

В кабаке становилось все шумнее. Кричали и спорили хмельные мужики, были средь них и бабы.

Илейке захотелось петь. Он кивнул атаманам и запел:

Федька тонким, бабьим голоском подтянул:

— Ты кто такой будешь? — К Илейке подошел широколицый.

— А ты кто?

— Я Панька Замятин! — мужик выпятил грудь.

— Что-то не слышал про такого, — Илья сильно захмелел. — А я Ильюшка Долгополов. Слышал?

— Если не врешь… Про тебя в этих местах все знают.

— Ну и отваливай.

— Зачем же так, Илья Иваныч? Я, может, за твое здоровье выпить хочу.

— На дармовщинку?

— Панька Замятин — на дармовщинку?! Эй, кружечный Жбан водки на стол. За мной счет! У нас ныне гости знатные.

Ярыга ловко метнул на стол жбан. Замятин взял ковш, расплескал питие по чашам.

— Так как, бишь, тебя звать-то? — спросил Илья, принимая чашу.

— Панкратом. Я тут всему Усолью голова. Прикащик на копях соляных. С прибытьем, Илья Иваныч.

Илья выпил водку, подмигнул дружкам, сказал вроде в шутку.

— У нас, казаков, обычай такой — прикащиков под саблю.

— За что же меня под саблю, Илья Иваныч? Я боярам не служу, копи государевы, а люди у меня работные. Больше половины к тебе утекли. Я их не задерживаю. Я бы и сам…

— Медлишь чего?

— Боюсь. Ты же сам сказал — под саблю.

— Приходи. Вот Тотьму возьму, воеводу повешу — милости просим.

— Выпьем за то! — Панька налил чаши, казаки дружно выпили.

Жонка, что следила за лучиной, покачивая бедрами подошла к Илье, подсела на край скамьи:

— Подвинься, молоденькой, посади рядком, хорошенькой, — и прильнула к плечу.

— Ты, Аленка, к мужику не лезь, — строго сказал Замятин. — Свое место знай.

— Отчего это — не лезь. А ну, садись! — Илья обнял жонку, подвинул к ней чашу. — Выпей с нами.

Жонка пригубила питие, хихикнула.

— Хошь, я тебя поцелую? — Илья разгладил усы.

— Цалуй. А умеешь?

Илья положил руки на плечи жонке, рванул ее к себе, поцеловал. Она обвила его шею руками, прижалась к щеке.

— Ты казака не задуши! — крикнул Носок. Все захохотали.

А жонка в шуме в самое ухо:

— Берегись, атаман, за стрельцами послано.

Илья, как будто ничего не случилось, толкнул ее локтем, спросил:

— Замуж, Алена, пойдешь за меня? Али замужняя?

— Вдова я. Мужа в копях засыпало.

— Так, может, поженимся?

— Ребятишек двое. Какая из меня невеста.

— Ребятишек вырастим. Ты, главное, полюби.

— Сватай.

— Вот возьму Тотьму — стану воеводой. А ты воеводская жена будешь. Любо?

— Любо. Я пошла бы. Здесь мне совсем худо.

— Плюнь ты на них. Как услышишь, что Тотьма моя — приходи.

— Хватит, Аленка! — крикнул Панкрат. — Видишь— лучина гаснет.

Лучина, и впрямь, пустив вверх струйку дыма, погасла. Илья в темноте склонился к Якушке, шепнул:

— Скажи всем — следить за дверью. Стрельцов ждут.

Раскрылась дверь широко, впустила клуб пара, через порог перешагнул стрелецкий сотник, за ним четыре стрельца.

Шесть пистолей грохнули почти враз. Сотник и стрельцы упали у порога.

— Выбросить на мороз! — приказал Илья. — Никитка, Якушка, достаньте в санях сабли, пищали, стойте у дверей, придет время — сменим. А ты, калена вошь, целовальник, если еще пошлешь за стрельцами — зарублю!

— Лучше бы ехать, атаман, — посоветовал Пермяк. — Пора уж.

— Добро! Эй, Ивашка! Где у тебя вино? Выкатывай бочку, живо!

Целовальник нырнул в харчевню, выкатил бочонок ведер на пять. Атаманы подхватили ее, вынесли. Илья подошел к жонке. поцеловал ее:

— Смотри, приходи. Ждать буду.

— Приду.

Панька Замятин, покинув кабак, пошел по лачугам— поднимать рабочих соляных копей.

Ночью, в дикий мороз, солекопы сходились неохотно.

— Есть, мужички, дело, — сказал Панька. — Надобно кой-куда сходить, кой-кого словить. Заработок будет немал — по рублю на рыло.

— Мы люди работные, — сказал один. — Мы купцов не грабим.

— Только что из кружала уехал пьяный атаман Илья Долгополов, а с ним шестеро пьяных же. Они, я чаю, теперь по саням спят, связать их — плевое дело. Тотемский воевода отвалит за них сотню рублев за милую душу. Беру пятнадцать смелых. Кто пойдет?

Солекопы угрюмо молчали. Продавать мятежного атамана не хотелось, но и рубль на дороге не валяется. За него две недели в копях мантулить надобно. Однако старший из солекопов решительно отказался:

— Мы нанимались к тебе, Панкрат, соль копать, а не грабить.

— Атаман лиха никакого нам не сделал, — сказал другой.

— Ну и дураки! Только время даром потерял. Пойду к лутшим крестьянам — те помогут.

…Казаки завалились в сани, приготовили пищали, тронулись в путь. Спать никто и не думал, но хмель сделал свое дело. Сразу стало всем удивительно тепло, бороться со сном не было сил. Один за другим казаки уснули. Скрипели полозья саней, кони с рыси перешли на шаг, их никто не понукал.

Если бы даже Панька не выехал им вслед в эту морозную ночь, они все равно не остались бы живы. До Тотьмы было верст двадцать пять, и кони привезли бы в город окоченевшие трупы.

Когда Замятин с мужиками налетел на обоз, полузамерзшие казаки не смогли оказать никакого сопротивления. Их связали веревками и повезли в Тотьму.