Братья Нарбековы, Василий и Федор, не виделись лет, этак, восемь. И, вроде бы, недалеко живут: один сидит на воеводстве в граде Юрьевце-Повольском, другой воеводой на Унже. Вроде, и недалеко — верст семьдесят по реке проплыть, да и встретиться. А все как-то не приходилось.

Перед Покровом нежданно-негаданно унжескнй воевода шасть на двор к воеводе юрьевецкому.

— Господи, да каким это ветром? — воскликнул Федор, встречая брата.

— Разбойным, воровским, — ответил Василий. — Отныне я полковой воевода и должен промышлять воришек, которых на Унже и Ветлуге развелось яко блох. И кусают зло, окаянные.

— А полк твой где?

— Бог его знает. В указе сказано: соберут рейтаров и стрельцов во Ржеве, Владимире, Твери да Старице и к тебе в Повольск вышлют. Не появлялись?

— Не видно.

— Пушки велено у тебя взять.

— Какие пушки?! У меня девять железных под стенами валяются без колес, без станков В дулах крысы гнезда свили. Ядер нет, пороху нет, а пищаль всего одна:

— Пришлют, чай. Без пушек да пищалей какой я воин.

— Ну, ладно. Пошли за стол. Сколь лет не виделись.

В воеводской избе после чарки-другой братья разговорились.

— Положа руку на сердце, скажу — боюсь я этого атамана.

— Что за атаман?

— Илейка Долгополов, он же Пономарев, он же Попов. Говорят, Стеньки Разина птенец. И на Нижней Ветлуге он страху уже дал. Чем он силен? Народом. У него седни сто человек, завтра, глядишь, тысяча, а еще через неделю пять тыщ. А то и десять. А я, полковой воевода, какую-то вшивую сотню рейтар месяц ждать буду. И приплывут они ко мне зимой на бревнах. В указе сказано — у те§я девять пушек, а у тебя девять шишей! А северские крепости Унжа, Галич, Чухлома, Кологрив, Судай, Тотьма, это там, где мне воевать придется, хуже твоей раз в десять. У тебя хоть бросовые пушки есть, а там никаких. Был я как-то случаем на Тотьме. Воевода, правда, молодой, шустрый, да ты его знаешь — Максим Ртищев, но крепостишка худая, ружья нет, одни бердыши да копья. А дорог никаких нет совсем.

— Ты говорил — пришлют войско, пушки.

— Откудова оно? Батюшка-государь нос вынет — хвост увяз, хвост вынет… Чай, слышал — бунт полыхает огнем под Саранском, под Белгородом. Волга, Сура горят. Вот река Унжа встанет, Волга застынет, на чем пошлют-то?

— Будем ждать.

Ждать пришлось долго. Через неделю водою приплыли Осип Салов со стрельцами, Федька Отмостов с рейтарами. Полк только называется — 90 человек, две пищали медные, одна малая железная. Велено было добирать воинов в селах из крестьян, в монастырях из служек.

А приказчики крестьян не дают, у них от бар позволения нету, за подводы просят деньги, а у Васьки Нарбекова — вошь в кармане да блоха на аркане. Ладно у брата от питейного двора царских денег 150 рублев было — отдал.

Васька давай хитрить — отписки писать. То в одно место напишет, то в другое. Сидит в Повольске — ответа ждет. Настрочил грамоту воеводе Семену Нестерову в Галич. Дескать, как ты, воеводушка, с ворами думаешь расправляться. А тот, не мудрствуя лукаво, ответ дает:

«…На тех воров и заводчиков мне посылать неково, а государя ратных людей в Галиче и Галичском уезде никово нет. А которые приставы и монастырские служки были, и те посланы на разбойника Ивашка Мякини-на. Ноября в 6 день в Унежской осаде объявился вор и богоотступник Илюшка Долгополов с товарищи, и пристают к нему такие же воры всяких чинов, и домы разоряют. Да тот же вор Илюшка рассылает воровские письма и людей помещиковых и вотчинных крестьян прельщает, и многих прельстил на всякое воровство и бунт. И во многих вотчинах прикащиков начали побивать. В селах боярина Богдана Хитрово, в Никольском и в Ыльинском, тех сел попы посылали за воровскими письмами к Илюшке-вору и, взяв у него, чли вслух, во многие дни поучали на все, кое дурно. А после встречали того вора Илюшку с образами и хлебом да солью. А пушек и никакова ружья у меня нет…»

Получив это письмо, Васька все переписал и снова послал в Москву отписку, а помогать Нестерову не торопился.