Как только узнал Васька, что Аленку словили, сразу прибежал в Кадом и стал пробиваться к воеводе Долгорукому. Ему бы, дураку, удирать надо было подалее, затаиться до поры до времени. Денег, полученных от Логина, ему хватило бы не менее чем на год. А Ваську сгубила жадность. Ведь за Аленку ему обещано было вдвое больше.

К воеводе его пустили. Не сразу, но пустили. Князь Юрий денег ему решил не давать, но воеводе хотелось как можно больше разузнать про атамана-бабу. Когда Васька распустил свой язык и рассказал, что Аленка путалась сначала с Богданом Хитрово, а потом и с Яковом, вспомнил Долгорукий московские дела. И донесение Максима Йойля о девке-ведунье, пригретой Богданом, и «Слово и дело». Понял, что девка-ведунья и Аленка одно и то же лицо. И что с ее помощью можно худородного выскочку Богдашку Хитрово не только отринуть от царя, но и свалить намертво. Мысли у воеводы завертелись быстро. Перво-наперво надо доказать, что Аленка колдунья. И самому в это дело не вмешиваться. Ибо тогда Хитрово вывернется. Скажет, что князь сам пытал девку, а под пыткой-де можно вырвать любое признание. Надо, думал князь, поручить это дело полковнику драгунского полка Воронину. Все одно ему поручено государем ведать делами краснослободского присуду жилецких людей. Он знал, что Воронин, как и все драгуны, привержен благородным поступкам, и его нужно умеючи настроить.

Ты знаешь, Борис Анофрич, что атаман-баба поймана?

— Слышал.

— Я хочу попросить, чтоб ты допросил ее умело.

— Почему я? Я в пытошном приказе не состоял и не состою.

— А потому, что она жилица Красной слободы.

— Уволь, князь. Я смелых воинов и во врагах чту.

— И я чту. Потому тебя и прошу. Ей, сам знаешь, петля грозит. Сия смерть позорна, Боровска и грешна. Ее надо бы сжечь.

— Ей оттого не легче будет.

— Вестимо. Но не позорнее. Многие святые великомученики на костре свою жизнь завершили, и оттого их святость возвысилась паче. А сколь ученых мужей на костер взошло. Ты с послами за рубеж хаживал, слышал.

— Согласен, князь. Сия смерть почетна.

— Надо бы не боем, не пыткой, а умным, хитрым словом уговорить ее сказаться колдуньей. Бросим ее в огонь, смерть будет мгновенной. А над телами висельников надруганье великое вершиться. Сделаешь?

— Ладно, княж.

— Бери к себе ее мужичонку, он поможет.

Ваське было сказано — драгуну в этом помогать.

На другой день утром Аленку повели в пытошную.

Повели босую, по снегу. Пытошная размещалась в подвале воеводского дома. Тут было сыро и холодно. Кирпичные стены окинуты белым налетом изморози, потолок деревянный в хлопьях желтоватой плесени.

В углу небольшое горно, видно, что излажено недавно. Подручный палача лениво покачивает рычаг мехов, они, вздыхая, гонят воздух под горку раскаленных углей. В горне уткнуты железные прутья, рядом клещи.

Палач в фартуке и рукавицах ворошит угли, над горном взлетают искры. «В кузне родилась, в кузне и умирать придется», — подумала Алена. В углу в полутьме сидит полковник драгунского строя. Алена узнала об этом по синему кафтану и по нашивкам на рукаве. Она не раз встречалась с драгунами в бою и бивала их не однажды. На плечах полковника наброшена богатая шуба, он хмур, кутается в меха. Видно, что дело это ему не по душе. Около него примостился у верстака подьячий с пером, чернилами и бумагой. Вдруг пламя в горне дрогнуло, поднялось ввысь, осветило угол. За боярином Алена увидела Ваську. Он хоронился за спину полковника, повернув лицо в сторону. Алена не удивилась — она еще раньше, в часовне, поняла, что он продавал ее товарищей, предал и ее.

Полковник оглядел пленную, строго спросил тюремщика:

— Почему босая? Почему в рванье?

— Одежонку стрельцы стянули, — ответил тюремщик.

— Отдать немедля.

— Ужо растащили…

— Найти!

Тюремщик выскочил из подвала.

— Как зовут тебя?

— Алена.

— Отколь родом ты?

— Родилась под Арзамасом, жила в Красной слободе.

Подьячий погнал строку по бумаге.

— Родители где?

— Отца засек до смерти боярин Челищев, мать где — не ведаю.

— Замужня?

— Вдова.

— Что ж ты врал? — Полковник повернулся к Ваське — Он сказал, что ты жена ему.

— Врет, слизняк!

— У нее, Борис Анофрич, мужей, как нерезаных собак.

— И еще раз врешь, слизь! Мой муж крепостной, и зовут его Прохор. Венчаны мы с ним в храме Барышевской слободы, он от чахотки умер.

Вбежал тюремщик, бросил под ноги Алене сарафан из бязи с позументами, опашную телогрею, почти новую, из парчи. Вытянул шею к боярину, сказал скороговоркой:

— Сабоги не сысканы.

— Переоденься.

Алена отошла в угол, переоделась.

Ты, как тебя зовут? — драгун ткнул через плечо Ваську.

— Васька, сын Сидоров.

— Сними сапоги, отдай.

— А я как же?

— Ты казак — стерпишь.

— Я воеводе Юрью Ляксеичу пожалуюсь. Ей все одно на веревке висеть — ноги не озябнут.

— Я тебе пожалуюсь! — Воронин погрозил Ваське кулаком. — Снимай!

Пока Васька стягивал сапоги, драгун молвил:

— Это она казак, не ты. Я ее в бою видывал. Драгуны смелых воинов и в врагах почитают. Говорят ты колдунья?

— Напрасно говорят. Людей лечить умею, колдовать — нет.

— Подьячий, покажи.

Подьячий достал из-под верстака котомку, высыпал из нее коренья, пучки трав, скляницы с мазями, бумажные пакетики с тертыми листьями.

— Это твое?

— Мое.

— А говоришь, не колдунья.

— Тут снадобья, травы. Раненых исцелять.

— Поверь, Борис Анофрич, сам я видел — она к боярину Хитрово в шатер вошла, его околдовала, а выскочила из шатра верхом, на помеле. Кого хошь спроси.

— Слышишь? Я ведь пытать буду. Огнем.

— Какая тебе, боярин, разница? Топор для меня, я мыслю, наточен, вас, бояр, я вешала и рубила, именья ваши жгла. Жалко, что мало. И колдуньей я умру или нет, все равно.

— А коли так — сознайся. И оставлю я тебя в покое. Будешь упрямиться — истязать будут. До тех пор, пока не скажешь правду.

— Какую правду? Вон эта мразь говорил, что я на помеле от боярина Хитрово улетела. И в тюрьме помело было и здесь, вон в углу оно стоит — могла бы, здесь не стояла бы.

— Иди и подумай. Я тебе добра хочу. Не то завтра начнут тебя огнем испытывать.

Ночью в подвал пришли Воронин и Яков Хитрово. Воронин снова уговаривал признаться в колдовстве, Яков молчал. Алена понимала, зачем он пришел, и начала разговор сама:

— А ты, Яков Тимофеич, слово боярское не сдержал. Выходит, оно ниже смердова.

— Не правда твоя, — тихо возразил Хитрово. — Я пошел на слободу поздно, когда там тебя и людей твоих не было. И за промедление сие наказан. А ты свое слово сдержишь ли, мне не ведомо?

— Я душой не кривила никогда, боярин. Спокоен будь.

На следующий день в пытошную привели Алену, Савву, Кукина и Федора Горбуна. Теперь на допрос пришли князья Долгорукий, Щербатов, воеводы Хитрово и Волжинский.

— Допреж всего я хочу спросить вас, — начал говорить Долгорукий, — как вы, и все с вами, клятвопреступники: казаки, мужики, воры, братоубивцы, разбойники, христопродавцы слушались бабы, дурной, неписьменной, смердовой дочки. И не стыдно вам, головорезам, таскаться было за мокрым бабьим подолом, не совестно? Ну, ответствуйте!

— Она околдовала нас, князь батюшко! — торопливо выкрикнул Васька. — И меня допреж всего. Я мужик лепный, молодой, я на девок глаз не клал, а она, головешка черная, присушила меня. Одинова я на нее с ножом пошел. Глянула, у меня нож упал. Поп Савва видел, соврать не даст.

— Было, нехристь?

— Было, — сказал Савва. — Только ты, трус, не одинова саблю бросал. Наши хоть отняли, а твоя где? За золото продал?

— Федька Горбун не раз мне рассказывал, как она его ведовству учила.

— Было, вор?

— Травы узнавать учила, снадобья для ран варить учила, — ответил Федька. — А чтобы ведовству…

— Пиши, — подьячий, — учила!

— А ты, Кукин, что молчишь? — Васька подскочил к Стеньке. — Разве ты околдован не был?

— Не был, — твердо ответил Кукин. — Я ее просто любил, как и все любили. Потому мы за нею и шли.

— А Яков Тимофеич пошто молчит. Она у тебя в шатре была? Была. Добром ты мог ее отпустить? Не мог. Она на помеле от тебя улетела. Сам я видел!

— В шатрах воеводских помело не держат, — уклончиво ответил Хитрово.

— Нет, ты нам скажи, воевода, как она из шатра ушла? — Долгорукий повернулся к Якову, устремил на него глаза.

— Сам не знаю. Затмение нашло. Очнулся — ее уж нет.

— Вы ее под пытку! — визгливо крикнул Васька. — Она скажет.

— Подожди. Нам еще воры ничего путного не сказали. Палач! Ну-ко, ты у нехристя-расстриги поспрашивай.

Подручный ловко схватил Савву за плечи, нагнул его, задрал сорочку и рясу. Палач щипцами выхватил из горна раскаленный добела прут, положил поперек поясницы. Савва охнул, выгнулся, но палач ударил носком сапога в живот снизу. В подвале запахло паленым мясом. Савва вырвался из рук подручного, упал на пол. Палач выхватил второй прут, наступил ногой Савве на шею, поднес прут к бороде. Волосы затрещали:

— Счас я те язычок подогрею. Заговоришь.

Алена крикнула, что есть силы: «Не надо, все скажу!»— Князь поднял руку:

— Воров увести и пытать далее, ее оставить.

Тюремщики схватили Федьку, Савву и Кукина, повели к выходу. Долгорукий глянул на Ваську, сказал сердито:

— Что стоишь? Ты ведь тоже с ними воровал. Увести!

Ваську поволокли вслед — атаманам, он отрывисто закричал:

— Князюшко! Батюшко! Ты же обещал!

— Ничо. Умел воровать — умей ответ держать.

— Теперь рассказывай, — Юрий глянул на Алену исподлобья. — Колдовать умеешь?

— Умею.

— Порчу насылать можешь?

— Могу. Все могу.

— Отравы, зелье варить приходилось?

— Приходилось.

— Ладно. Ты, писец, все строчи. До единого слова. Ведомо нам стало, что ты в Москве у Богдана Хитрово на дому жила?

— Служила сторожем, потом ключницей.

— «Слово и дело» за тобой числится?

— Не знаю. Я убегла от боярина.

— Почему?

— Сперва меня боярин на конюшне выпороть велел, другой раз вот этот, — Алена кивнула головой в сторону Якова, — в сенях розгами сек. Небось, убежишь.

— За что пороли?

— За то, что к Никону бегивала. К патриарху.

— Что у Никона надо было?

— Уговаривала его к Стеньке Разину пристать.

— Уговорила?

— Нет.

— Тебя туда Богдан посылал?

— За что бы тогда пороли?

— В сыскном приказе в грамоте было сказано, что ты по уговору Богдана порчу на государя насылала, отраву для сынов его варила?

— Нет. Тогда я ведовства не знала. В ином месте научена была.

— Где?

— У мордовки одной. В каком селе не помню. Я во многих была.

— Стало быть, Богдан Матвеич про царя худого не замышлял?

— Нет. Он, я слышала, у царя первосоветник. Зачем ему.

— Врешь ты все. Князь Константин?

— Я тут, воевода.

— Пытать ее. И чтоб про Хитрово Богдана всю правду.