Вся саранская черта полыхала огнем крестьянского восстания.

Аленка вела свой отряд по пустым деревням и селам. Бабы, дети и старики ютились по лесным землянкам, а если кого и заставали в избах, те боязливо рассказывали, что мужики все как один ушли к Темникову, Саранску и к Шацку. Барские усадьбы тоже были разграблены и сожжены. С кормами было плохо, однако отряд все разрастался. Из лесов выходили мелкие мужицкие ватажки по дюжине человек, просились в отряд. Иногда приставали и без спросу. Вставал отряд на ночевку в одном числе, ан утром глядишь — на сотню больше. Порядок держать было трудно: Аленка не знала в лицо не только всех ватажников, но и атаманов. Люди прибывали, сбивались в сотню, сами выбирали себе сотенного атамана и шли за отрядом. Ефтюшка метался из конца в конец ватаги, считал людей, матюгался. Сколько на сей день коней, сколько людей, сколько где кормов — не узнать. Савва, любивший поговорить, стал задумчив, молчалив, к Аленкиному коню не пристраивался, тащился в обозе. Кукин то и дело высылал вперед и в стороны разведчиков, выбирал безопасные пути. Только одна Настя была безмятежна. Она всегда ехала впереди с красным, пестрядинным знаменем, на ночевках заботилась о еде для атамана, спала рядом с Аленкой, не допуская в избу никого, кроме Кукина и Саввы.

При выходе на берега реки Алатырь разведчики донесли — тут проходил атаман Федька Горбун, он свернул налево и пошел брать Инсарскую крепость. В Инсаре, по слухам, сидел в тюрьме казак Васька Золотые кудри.

Аленка сразу же повернула на Инсар. Кукину и Савве сказала — помогать Федьке-атаману брать крепость.

На уме было другое — русоголовый, голубоглазый казак не давал ей покоя.

Когда пришла в Инсар, крепость была уже взята. Острожок был невелик, и Федька Сидоров взял его без труда. Тюремный смотритель рассказал, что казак Васька перед приступом переведен в Красную слободу. Видно и впрямь он был ее судьбой. Она вела их обоих в одно место.

Ватага Федьки Горбуна разрослась не меньше, чем отряд Аленки. Посоветовавшись, решили разделиться снова. Федька пошел на Саранск, Аленка на Темников.

При расставании Федька сказал:

— У тебя, Алена, два попа — у меня ни одного. Отпусти отца Ферапонта со мной.

Барышевский поп согласился.

Не доходя верст десять до Заболотья, Кукин, знавший о намереньях атамана, посоветовал всю ватагу туда не вести, а съездить ей самой с небольшим отрядом. Ватагу решили поставить в лесу перед Красной слободой. Пока Аленка ездит в Заболотье, он, Кукин, разведает все что следует про Темников. Савва молча согласился.

К северному берегу Мокши подошли в сумерках. Осень вошла в свои права, и темнело теперь рано. Оставив сотню в лесу, Аленка взяла с собой двух казаков и пошла по берегу, надеясь найти лодку. Лодки не было, но нашли плот — три бревна, сколоченные двумя досками. Указав сотне спешиться, лошадей пустить на траву, костров не жечь, себя не выказывать, Аленка вошла на плот.

Переправившись через реку, все трое осторожно пошли по осоке и прибрежному кустарнику. Вот и Заболотье. Но как оно разрослось! Весь берег изрыт, унизан землянками. На поляне в беспорядке торчало около сотни изб, избушек, клетушек. Горели костры, в оконцах мерцали огоньки. Посреди поляны возвышалась часовенка с новой шатровой крышей и железным кованым крестом. На опушке леса словно муравьиные кучи виднелись шалаши. Одни покрыты старой порыжелой хвойной настилкой, некоторые покрыты недавно — хвоя на них свежая.

На Аленку и ее спутников никто не обратил внимания. По селению ходили люди, горланили петухи, мычали коровы. Долго искали землянку матери, и если бы не кузница и ковальный станок, то бы вряд ли нашел. В кузне кто-то не торопясь звенел молотком о наковальню, над худой крышей вился дымок.

Землянку не узнать: вместо рогожи — новая тесовая дверь, большое слюдяное окно, над крышей высекая труба.

Аленка дернула дверь — заперто. Постучала в оконце и услышала до боли знакомый голос:

— Это ты, Еремка?

— Открывай, Мотя!

Мать приоткрыла дверь, но увидев незнакомых людей, захлопнула, набросила крючок:

— Проходите, проходите. У меня постоялец уже есть.

— Пусти, Мотя. Мы от дочки твоей, Аленки.

Дверь долго не открывалась, потом внутри вспыхнул свет — мать зажгла лучину. Наконец, крючок скинули, в землянку протиснулись казаки, за ними Аленка. Землянка. вроде стала просторнее. На месте нар, на которых когда-то спала Аленка, стояла кровать. Мать тревожно смотрела на вошедших: она постарела, поседела, но выглядела вроде бы крепче, одета была лучше. Светец с лучиной освещал землянку слабо, но Мотя заметила, что пришельцы с саблями. Особенно пристально она рассматривала Аленку, но глядела не на лицо, а на пистоль за поясом, богатый кафтан и боярскую шапку.

— Где дочка твоя, знаешь? — спросила Аленка, чуть изменив голос.

— Пропала она, — тихо ответила мать. — Четыре года тому.

— И вестей не было?

— Не было.

— А разве Илья из Москвы не заходил?

— Много тут нынче людей ходит — всех не упомнишь.

Аленка хотела, чтобы мать сама узнала ее, и подошла к светильнику. Слепка ударила пальцем по угольку на кончике лучины, он упал в корытце с водой, зашипев. Лучина вспыхнула ярче, осветила лицо. Мотя глянула в глаза Аленке, протянула к ней руки, прошептала:

— Доченька, ты?

— Мама! — Аленка не вытерпела, бросилась к ней, прижала ее худенькое тело к груди и начала целовать в щеки, в губы, в глаза.

Скрипнула дверь, вошел молодой, высокий, чуть сутуловатый парень с русой челкой на лбу, перехваченной тонким ремешком. Увидев вооруженных людей, подался было назад, но Мотя опередила:

— Это, Ерема, дочь моя вернулась. Аленка.

Еремка ошалело глядел на троих, ничего не понимая.

— Ну это я, — весело сказала Аленка. — Ты что, девок в портках не видел?

Еремка улыбнулся широко и пробасил:

— Ну, слава богу, дождались. А то мы ужо все жданки съели, — и сунул Аленке в руку огромную мозолистую ладонь.

— Ерема — постоялец мой, — утирая глаза концом платка, сказала мать. — Он, Алена, как и батя наш кузнец. Мир поставил его ко мне вместо сына.

— Живем, слава богу, — Еремка снял фартук. — Гости, поди, голодны?

— Я сейчас, сейчас, — засуетилась Мотя и кинулась из землянки.

— А Заболотье шибко разрослось, — сказала Аленка, снимая кафтан и садясь за стол. — Откуда люди?

— Из разных мест. Идут и идут… Сперва Логин в списки писал, теперь бросил. Показываться сюда боится.

— А барин?

— Андреян-то Максимыч? Я его и не видывал совсем.

— Не боитесь его. Строг ведь больно.

— Ныне не поймешь, кто кого боится. Не то мы его, не то он нас. В слободе стрельцов полсотни держит, а ярыг наемных так не счесть. Тюрьму построил, усадьбу тыном остроколым загородил. Ему не до нашего Заболотья.

— Люди что думают?

— А что думать. Мы Степана Разина ждем. Тут недавно слухи прошли, идет-де на Темников атаман-баба по имени Алена. Мы уж, грешным делом, думали, что ты. Но потом узнали: атаман эта — монашка, старица.

Вошла Мотя, засуетилась около стола. Появились рыбные пироги, соленые грибы, квас и даже молоко.

— Садитесь, гости дорогие, ужинать будем. — Мотя разлила по мискам квас, накрошила туда хлеба, забелила молоком. Когда принялись за ужин, спросила:

— А молодцы-то, Аленушка, откуда?

— От Степана Разина, мама.

— Прямо от самого? — спросил Еремка.

— Ну, не совсем прямо… Поднимать вас на бояр пришли. Пойдете?

— Да я хоть сейчас! Только…

— Что только?

— С мамой как, с тобой?

— Ему меня мир доручил, — разъяснила Мотя.

— Стало быть, меня люди ждали?

— Верили. Придет-де Аленка, принесет из Москвы на бояр и воевод управу. Потом забегал сюда некий Илейка — сказал, что. ты жива, но управа будет не от тебя, а из иного места. И про Разина намекнул. А недавно, я уж говорил, про старицу Алену слух прошел. Говорили — она близко. Ее теперь ждем.

Аленка усмехнулась, спросила:

— Вдруг придет, Еремка, сюда старица. Ты под ее руку встал бы? Куда не верти — баба.

— Если за нею иные-прочие идут… Нам теперь, девка, одна доля: либо в омут головой, либо на бояр.

— Тогда готовься. Завтра пойдем Андреяна зорить!

— Ух ты! Стало быть, старица близко?

— Совсем рядом. Вот она — я!

Еремка приподнялся, заморгал ресницами:

— Ты в монашках что ли была?

— Всего один месяц.

— Дак какая ты старица? Ты же молодая, красивая.

— В монастыре, Еремка, в зубы не глядят. Как косы обрубят — так и старица. А у меня, видишь, кос нету.

— От дела-а, — удивился Еремка. — Дела как сажа бела.

— Прибаутки потом будешь говорить, — строго сказала Аленка. — Иди к людям — пусть готовятся. Скажи, Аленка обещание свое сполнила — поведет вас на бояр управу творить. Пусть, кто хочет со мной итти, к рассвету будут готовы. Рогатины, я чаю, изладили?

— И не только. Я им тут копья ковал, багры, топоры, наконечники для стрел. Только на черенки вздеть— и пошли.

— Коней у Андреяна заберем. Ты, часом, не знаешь, жеребец Белолобый жив у него?

— Жив, вроде. Одинова слышал я про это. Никого окромя барина к себе не пускает.

— Иди. А вы, казаки, в путь. Ты, Санька, к сотне, а ты, Левка, к Кукину. Передайте — завтра слободу брать будем.

Когда казаки вышли, Алена сказала:

— Ну, мама. Теперь мы одни остались. Давай поговорим…