— Ну, отче, смотрел я на тебя ныне во храме — чистый патриарх! Куда Никону до тебя. — Илейка стукнул ложкой по миске, поддел жирный рыбий кусок, отправил в рот. — Как это ты изрек — первые будут последними, а последние первыми.

— Это не я изрек, а господь.

— Все одно больно кстати. А про Никона-то соврал, признайся?

— Ты, Илья, не в свое дело не суйся! — вскипел Савва, налил в ковш медовухи, малость отхлебнул, фыркнул. — Сказано в писании. «Кесарю кесарево — богу богово». Я в атаманы не лезу, ты в проповеди не суй нос Что касаемо Никона, то не ты ли Степану Тимофеичу благословение патриархово из Кузьмодемьянска пересылал.

— Так ты ж, калена вошь, первый ненавистник Никону был.

— Ну и был. А ныне он образумился. Ныне он…

— Ладно, ладно. Все правильно.

— Да не спорьте вы, — Аленка была рада неожиданным гостям, она переоделась в сарафан, перевязала волосы алой лентой, хлопотала около стола как радушная хозяйка.

— Где мне с ним спорить? — Илейка склонил голову к Савве. — Я хочу покорно просить тебя встать над нашим воинством со крестом и молитвой и, ей богу, буду во всем тебя слушаться. Встанешь?

— Нет, Илья, не встану. Ибо пути наши в разные стороны пойдут. Вот ты сказал ранее, что поведешь рать на Ветлугу…

— И поведу. Я за тем и приехал, чтобы и вас туда позвать. У вас сколько душ ныне скопилось? А ну-ка, атаман, ответствуй?

— Вчера было около тыщи. Еще день тут промедлишь, и все запасы монастырские сожрут.

— Верно, атаман. Посему завтра в путь тронемся. Сперва на Кузьмодемьянск, а оттуда на север тремя потоками. Я на Ветлуге погуляю, ты, Алена, на реку Унжу сходишь, а Мирон по Кокшаге пройдет.

— А далее как? — спросил Савва.

— Поднимем тыщ триста, четыреста, а может, и более, а потом на Москву.

— И долго поднимать будем? — Савва прищурил правый глаз. — На дворе осень.

— За месяц, я думаю, обернемся. Нам, главное, клич бросить.

— Плохо удумал, атаман! — Савва выскочил из-за стола, пробежался по келье, встал перед Илейкой, — Тебе, я чаю, ведомо — Разин на низы ушел, второе войско на себя оттянул. Мы мотнем на север, а царь уже рати выслал и всех, кто за волю поднялся, от Танбова до Кузьмодемьянска передушит. А на нас он пули тратить не будет — мы зимой сами с голоду передохнем. Ведь холода, вьюги снежные на носу.

— Ты, отче, погоди! — Илейка тоже выскочил из-за стола. — Сам же сказал: «Кесарево-кесарю». Пусть атаман скажет. Говори, Алена. И помни. Ты одна со своей ватагой много не навоюешь. На коме ты, я знаю, скачешь лихо, саблей махать тоже можешь, но этого мало. Савва при тебе, но он крестом владеет и более ни чем. Нам вместе надо держаться, помни это. Располземся по сторонам если — гибель всем.

— Ты тоже, Илья, не велик воевода. Есаулов себе завел?

— Завел.

— Круг собираешь, советуешься?

— Советуюсь.

— Вот и мы завтра круг соберем.

— Ты, калена вошь, за атамана не ответствуй. Сам же святой водицей только что ее окропил. Говори, Алена.

Аленка встала, молча развязала котомку, достала кандалы, положила на стол:

— Если бы не железы эти, я, может быть, в атаманы и не встала бы. Меня в Заболотье люди ждут.

— Стало быть, на Темников пойдешь?

— Да. А река Унжа мне чужая. Что я там оставила? Да ничего.

— Ну а люди?

— Они тоже к домам своим стремятся, — ответил за Аленку Савва. — Средь них все более мордва. Их на север и калачом не заманишь. К тому же нам ведомо: и в Ядрине, в Арзамасе, в Алатыре и Саранске многая чернь восстала, к ней встречь надо итти. И ежели даст бог, атаман Степан Тимофеич туда же устремлен будет. А твой север спокойный, нетронутый лежит. Погибнете вы там. Иди, атаман, с нами, вот наш сказ.

— Может быть, поп правду говорит, Илья? — сказал Мирон. — Может, до зимы всем нам саранскую черту повоевать, закрепиться на ней и встать на зимовку. В снег да холода и царские рати не воюют. А к весне, глядишь, север поднимем, а?

— Вижу, у нас у каждого свой резон. Спорить можно до утра. Давайте завтра круг соберем — людей спросим. Наливай, Савва, гостевать будем…

Утром на круге споров не было. Почти все завопили: «Итти на саранскую черту». Илейка и Миронко уехали удрученные. Просили только об одном — гонцов не жалеть. Если будет тяжко, не раздумывая просить друг у друга помощи.

Хитрый мужик Савва, перед тем, как сесть с атаманами за стол, напомнил Аленке не только про кандалы и Заболотье, но и про Ваську Золотые кудри, который томится в Темникове, в тюрьме.

СПИСОК СЛОВО В СЛОВО

«Да их же, государь, воровская прелесть во все люди кричали, что будто с ними, ворами, Нечай — царевич Алексей Алексеевич да Никон-патриарх. И малоумные люди то ставят в правду их воровскую затейку, и от того, государь, пущая беда и поколебание в людях».

«А кадомский воевода Аристов с женою и с подьячим ис Кадома бежал и жил в Подболотье-селе дни с 3, а ис села куда съехал, мне не ведомо».

«А в Саранску остался тот воровской донской казак, а от себя посылал Федьку Сидорова и велел ему быть атаманом. И он-де, едучи ис Саранска, по дороге збирал вольницу в казаки…

…Ему же, Андрюшке, воровские казаки сказывали, что в Шацком уезде ходит баба-ведунья, вдова, крестьянка Темниковского уезду, Красной слободы, и собрались-де с нею воровских людей 600 человек. И ныне та жонка из Шацкого уезда хотела итти в Касимов».