Добирались до Юнги трудно. Лошадей кормили по ночам на луговых отавах, на неубранных овсах, и те справно тянули телеги. Мосластая лошаденка, шедшая на привязи, даже поправилась. Зато сами голодали страшно. Лесная пища: ягоды, грибы, орехи, желуди— голода не утоляла, а только вспучивала живот. Меньше ехали, чем бегали в сторону от дороги и там мучились от поноса. Это выматывало, отнимало последние силенки. Наконец Аленка, не спрашивая мужиков, потянула на себя правую вожжу и заехала в глубь леса от дороги, на какую-то малую полянку. Велела Ефтюшке кипятить в котле воду, сама пошла искать тысячелистник— могучую траву, лекарство ото всех утробных болезней. Отвар пили все и помногу, брюшная боль начала униматься. Потом вместе с названной сестрой Настей принесли из лесу же корней черники и земляники, заварили из них чай и вконец закрепили желудки. Оздоровевшее нутро еще сильнее потребовало еды. Решили дальше не ехать, хотя до Юнги осталось, вроде, не так далеко. Мужиков Аленка послала на ближнюю реку ловить рыбу. Настя с матерью ушли за орехами, сама Аленка без устали собирала лечебные травы: аир, полынь, таволгу, зверобой, девясил, подорожник, мяту и крапиву. Если ехать дальше, снова сырая еда, снова болезни. Окрепнуть можно было только на горячей пище.

На третье утро отдыха Аленка осталась у телег одна. Ефткншка с женою и дочерью ушли в лес, Савва пошел ловить рыбу. Аленка ночью не спала, она в свой черед сторожила на пастьбе лошадей. День выдался солнечный, теплый, кони привязаны на вожжах тут же на полянке, тихо, тепло. Аленка улеглась на телегу, укрылась рогожей и незаметно заснула. Сколько она спала — неизвестно, но вдруг словно кто-то толкнул ее под бок. Она подняла голову и сразу уронила ее. Осторожно раздвинула траву, глянула снова. К лошадям медленно, оглядываясь по сторонам, подходил человек. Он был далеко от телеги, ярко освещен солнцем. На человеке рваный казацкий кафтан, красный кушак, за кушаком длинный изогнутый нож — клынч. Без шапки, на голове копна завитых крупными кольцами волос. Кудри удивили Аленку. Они были светло-желтые, окруженные по краям сияющим солнечным ореолом, словно у святого. Еще раз оглядевшись кругом, он повернулся спиной к Аленке, выхватил из-за пояса клынч, поднял с травы вожжи. Сейчас он отсечет их, вскочит на коня…

Аленка спрыгнула с телеги и громко крикнула:

— Эй!

Человек тряхнул кудрями, резко повернулся и пошел на Аленку, растопырив руки. Клынч в правой руке сверкал на солнце, рассыпал на его лицо яркие блики. Аленка хотела броситься к Ефтюшкиной телеге за топором, но вспомнила — топор Мордовии взял с собой. Аленка поняла — бежать нельзя. Она выпрямилась и пошла навстречу вору. Это озадачило парня. Он остановился, зачем-то перебросил клынч в левую руку.

Аленка спокойно шла ему навстречу.

— Но-но! — крикнул он. — Ты в носу не ковыряй. Прирежу.

Аленка будто не слышала угрозы. В трех шагах от парня остановилась, глянула ему прямо в глаза. Парень зажмурился словно от яркого солнца, снова тряхнул кудрями.

— Брось нож, — приказала Аленка.

— Говорю, не ковыряй…

— Брось!

— Ну бросил, ну што тебе? — и заслонился ладонью от Аленкиного взгляда. — Ведьма ты, да?

— А ты вор! — Аленка подошла к парню, подняла клынч. — Ты хотел меня убить, а теперь я тебя…

Она не успела договорить. Сзади мужика поднялся из травы Ефтюшка, взмахнул дубиной и опустил ее на золотистые кудри казака. Тот охнул, повернулся к Ефтюшке и рухнул на землю…

Пока парень лежал в беспамятстве, над его телом возник спор. Ефтихей поднял дубинку, глянул на Аленку, спросил:

— Добить?

— Не надо, — твердо сказала Аленка.

— А куда его теперь?

— Мы не душегубы. Отпустим.

— Ты думаешь, он один? Приведет ватагу — прирежут нас.

— Его лечить надо. Кудри в крови, — сказала Настя.

— Кудри! Вам, девкам, кудрей жалко, а он…

— Мальчонка совсем, — заметила Анна, жена Ефтишки. — Жалко.

— Нам тут оставаться нельзя. С собой што ли везти?

Подошел с рыбой Савва. Глянул на парня, сказал:

— Тоже нуждой гонимый. Как и мы.

— Покаетесь потом, — Ефтишка отошел к своей телеге, крикнул: — Самим жрать нечего, а он — лишний рот.

Савва помог Аленке отнести кудрявого под ель, положить на подстилку из хвойных лап. Аленка принесла воды, омыла рану (она оказалась не глубокой), растерла в порошок сухую траву зверобой, засыпала рану, сверху прикрыла широким листом подорожника. Потом мокрым платком принялась обтирать лицо. Оно оказалось не смуглым, а грязным. Бородка и усы, вначале показавшиеся Аленке черными, тоже были светлозолотистые, как и кудри. Аленке помогала Настя.

— Я думала, он старый, а ему сколько лет, думаешь? — спросила она.

— Наших с тобой годов парень.

— И красивый.

— Кудрявый, — согласилась Аленка.

Парень сначала тихо стонал, потом уснул. Настя ушла помогать Савве варить уху, Аленка осталась. Она долго глядела на спящего, а сердце ее билось тревожно в предчувствии чего-то небывалого и приятного.

После ужина она снова пришла под ель, чтобы положить на рану свежий подорожник. Сняла повязку, парень открыл глаза, долго глядел на Аленку, на разлапистые ветки ели, на блеклое предвечернее небо.

— А-а, ведьма, — прошептал он и отвел взгляд в сторону.

Аленка ничего не сказала ему, перетянула рану платком. Подошел Савва, присел с другой стороны, спросил:

— Зовут-то как?

— Васька.

— Воруешь понемножку?

— Был грех.

— А господь сказал: «Всяк взимая нож и ножом умирает».

— Ты, отче, в носу не ковыряй. Чем это ты меня по маковке хряснул?

— Веселый ты, Васька. Коня хотел украсть, а не подумал — на чем нам, грешным, ехать?

— А у меня коня отняли, котомку сняли — подумали? Последнее взяли. А у вас лошадей — три. Одну можно бы и отдать во имя отца и сына и святого духа.

— Бог воздает каждому по делам его. Конокраду дубинкой по главе.

— Сказано, отче, — не поминай господа всуе. О боге говоришь много, а рядом колдунью держишь.

— Не колдунья она. Душа ее проста есть, не имеет она лукавства и мести в сердце своем.

— Проста? А волю мою подавила чем? Силу из рук отняла как?

— Отвечу. Ты, Вася, трус, а она смелостью великой одарена. И доброй душой. Ты ее зарезать хотел, а она раны целебствует твои.

— И снова в носу ковыряешь, отче. Я со Стенькой в персицком походе был. Две раны ношу. В малодушестве не замечен, с тобой так не говорил бы, — парень поднялся, прислонился спиной к дереву. — А девка твоя все равно ведьма!

— Да никто и не спорит с тобой, — сказала Аленка и рассмеялась. — Ну колдунья, ну и ладно Тебе сейчас покой нужен. Спи ложись.

— Нож отдай. Я по своей путе пойду.

— Бери, — Аленка подала парню клынч. — Иди.

Парень схватил нож, сунул за кушак. Поднялся, шагнул от ели, закачался и снова упал на землю.

Ночью Васька Золотые кудри впал в горячку. Аленка не отходила от него до утра. Поила отваром девясила, клала на лоб холодный, мокрый платок. Васька бредил, выкрикивал разные имена, хватался за кушак, боясь утратить атаманово письмо В кушаке Аленка нашла кожаный кошелек, а в нем три серебряных рубля и точно такую же бумагу, какую она видела у Илейки. И поняла Аленка, этот человек ходит по земле ради великой цели. Позвала Савву, дала ему прочесть грамоту. Савва прочитал, перекрестился:

— Слава богу, что не убили мы его. Человек он простым людям нужный.

К ночи у Васьки жар спал, стоны его утихли, пришел спокойный сон. Уснула и Аленка. На рассвете очнулась, глянула, а на хвое пусто. Тихо и незаметно исчез казак, растворился в лесной глуши.

Ефтишка обрадовался и сразу стал запрягать лошадь.

— Ехать надо скорее, — сказал он Савве. — Пока этот хмырь разбойников своих не привел.

Когда взошло солнце, двутележный обоз выбрался, из леса и покатил по ровной полевой дороге. Аленка, пока ехали по лесу, оглядывалась по сторонам, все ждала с кем-то встречи. Савва тревожно глядел в ее печальные глаза. Таких он, пожалуй, за все время у нее не видел. Девка тем и глянулась ему, что ни разу не заплакала даже в самые горькие и страшные минуты ее жизни. В первое время тосковала по матери, но тайком. Потом попала под розги, но вышла из-под них бе;< слез, со злобой в глазах. Даже страшную весть о «Слове и деле» приняла с открытым взглядом. А гут в глазах не то- тоска, не то душевная боль. И когда на ресницах навернулись слезинки, Савва не вытерпел, спросил.

— Закручинилась пошто, дочка?

Аленка скрывать свои чувства не умела, Савву она давно почитала за отца:

— Про казака думаю. Я жизнь ему спасла, лечила его. А он ушел.

— Ну и бог с ним.

— Пошто тайно, воровски. Ведь мы не держали его.

— Конокрад он, вор. Оттого и по-воровски. Душою мелок. Забудь о нем.

Долго ехали молча.

— Ведьмой меня звал зачем? Я добра хотела ему, — в голосе девки скорбь.

— Молод он, испорчен. Добро понимать разучился Зла много видел.

— А глаза голубые-голубые. Как небо.

И гут Савву осенило. К девке пришла любовь. И не вовремя, и не к стати.

— Уж не полюбила ли? — спросил тревожно.

— Не знаю, — искренне и простодушно ответила Аленка.

— Не о том думаешь, девка, — сурово сказал Савва и сильно дернул вожжи. Мерин рванулся, телега запрыгала по разбитой колее. — Как в святую обитель придем, вот о чем мысли. Монастырь мужской. Снова портки и кафтан одевать придется.

— Мне не привыкать, — равнодушно ответила Аленка.

Впервые Савву захлестнула обида за Аленку и за весь Евин род. Дуры, как есть дуры! Оттого, быть может, и не женился Савва, что всю жизнь презирал бабью глупость. Увидела голубые глаза, тряхнул парень шапкой золотых кудрей, и пропала девка. Что у него под кудрями, что у него в душе, каков он человек — до всего до этого дела нет. Может, он негодяй, может, он дурак нагольный, но кудри! Золотые! А глаза? Голубые! И эта туда же. И с чего бы? Ведь перед боярином устояла — подумать только. И богат, и знатен, и ума палата, да и собой неплох, а вот не поддалась. Перед страхом царским не раскисла, к сатане Никону в пекло пошла, на нож намедни шагнула, а перед кудрями не устояла. А парень он, видно, озорной…

И чудо — Аленка, словно подслушав мысли Саввы, сказала:

— Видно время пришло.

Савва не удивился сему, а обрадовался. Значит, понимает, а поняв, забудет. Слава богу, не встретятся они более на огромной, многолюдной и взъерошенной земле.