Рядовой Терентьев сидел на скамейке возле казармы и лупой выжигал затейливый узор на палочке.

— Здравствуйте, Терентьев, — сказал Ника.

— А! — сказал Терентьев. — Сын командира? Привет, привет!

— А я знаю, как станция работает, — сказал Ника.

— Я тоже знаю, — сказал Терентьев.

— А я самолёт видел, — сказал Ника, — на экране.

— А я их, может, тысячу видел, — сказал Терентьев. — Вот, помню, был у меня случай…

Он отложил лупу и палочку и приготовился рассказывать. А Ника приготовился слушать. Но как раз в эту минуту неожиданно раздался сердитый голос сержанта Крошкина:

— Терентьев, почему вы не на занятиях? Опять отлыниваете?

— Товарищ сержант, вы же знаете, — жалобно сказал Терентьев, — у меня нога болит, не могу я ходить…

— Знаю я ваши болезни! А ну-ка, шагом марш отсюда!

— Товарищ сержант, я же…

— Прекратить разговоры! — резко оборвал его Крошкин, и Ника даже вздрогнул: он никогда не видел сержанта таким сердитым. — И чтобы через три минуты были на занятиях! Ясно?

Он повернулся и пошёл прочь.

— Ясно, ясно… — недовольно проворчал Терентьев. — Чего тут неясного… Только и слышишь: «Терентьев, опять бездельничаешь? Терентьев, опять отлыниваешь?» Сами бы так побездельничали!

Охая и прихрамывая, он побрёл прочь. Даже лупу и палочку забыл от расстройства.

А Ника остался. Ему было так неловко, словно не сержант Крошкин, а он сам обидел Терентьева. У человека нога болит, а его заставляют маршировать… Разве это справедливо? Нет, будь он командиром, он бы никогда не стал так поступать… Никогда.

«Вот пожалуюсь папе, — думал Ника, — небось Крошкину не поздоровится…»