1 января
Я обыкновенная баба. Как все.
И купить меня проще простого.
Вчера. — Днем.
Выключила душ, встала на коврик, вытираюсь не спеша полотенцем. И тут он входит.
Я не сразу даже поняла, что в руках у него.
Хотела:
— Выйди! — сказать. Ударнику.
А у него — шуба. Олимпийская.
— Вот тебе вместо халата.
Белая, меховая, с пушистым воротником. С ума сойти.
И накидывает мне на мокрые плечи.
— От партии и правительства.
— Ой, — говорю, обомлев.
Вот тебе и ой.
Ну и что взять с такой?
То-то, Лена.
О чем он там нашептывал — о Южном Китае или о Ближнем Востоке[99] — ничего не помню. С ума сойти.
Волны. Волны.
………………………………………………………….
Новый год вдвоем встретили.
Было очень хорошо.
А что до Подгорного, он не сказал ничего. Разве что сказал про разрядку.
И опять. Опять — в шубе.
………………………………………………………….
Сейчас час — первого дня Нового года.
Володька все еще спит. Завтрак готов. Меня зарядили как будто. Что же это такое со мною?
Может, она пропитана чем-нибудь?
Висит на вешалке.
Буду будить.
Не буду будить.
Хватит. Боюсь. Не пиши.
Себе говорю.
Надень.
Разденься только.
3 января
Иногда жалко америкашек даже становится.
Ведь они ничего не знают, что знают о них.
Ничего — о нашей любви.
5 января
Сначала скучная лекция о валютном кризисе в США.
Потом психотерапевтическая беседа по итогам последнего тестирования. — Проблема самооценки личности (моей, разумеется).
Внутренняя свобода. Внутренняя дисциплина. Чистота ощущений.
И вдруг:
— А почему бы вам не завести дневник?
Я насторожилась.
— Какой дневник?
— Интимный дневник.
— Кому понадобился мой интимный дневник?
— Ну зачем же — «понадобился»? Дневник пишется для себя. Чтобы разобраться в себе самой и не стать рабыней собственных комплексов. Неужели у вас нет потребности в дневнике? При ваших-то переживаниях?.. при их-то интенсивности?..
— Нет, — отвечаю. — У меня нет такой потребности.
Сама напряжена. Не проверка ли? Неужели что-то узнали?
Мне объяснили — с их психотерапевтических позиций — чем он для меня хорош. Интимный дневник.
— А как же, — спрашиваю, — режим? Как же «болтун — находка для шпиона»?
— Елена Викторовна, вам ли объяснять, как можно, а как нельзя?
— Ну, нельзя это понятно как. А можно? В специально прошитой тетради и с пронумерованными страницами? И на каждой странице — подпись начальника режимной группы?
— Зато неприкосновенность будет гарантирована. Никто кроме вас не прочтет.
— Так уж и не прочтет?
— У вас будет собственный секретный чемоданчик. Своя печать. Будете получать и сдавать под расписку. Опечатанный.
— А писать буду прямо в Отделе?
— А почему бы и нет? У вас будет своя комнатка, свой стол. Сидите и пишите. А сжечь захотите — пожалуйста. Спишем. По акту. В установленном порядке.
— Извините, я так не хочу.
— А как же вы хотите?
— Никак.
Больше не настаивали.
К чему такой разговор? О дневнике никто не знает. Даже Володька.
9 января
Разговаривала с генералом.
Спрашивал меня о Конфуции.
По-моему, он волнуется.
Вдохновлял:
— Читайте, читайте. «Речные заводи»…[100]
Я с ним подчеркнуто любезна.
«Старые друзья».
Не подумал бы, что кокетничаю.
Нет, не подумает.
Знаем, товарищ генерал, ваши «речные заводи»[101].
10 января
Вот она, свобода: пишу без разрешения.
Этим и ограничусь — сегодня ничего не было.
14 января
С новыми установками[102] будем в феврале серьезно прорабатывать китайскую тему.
26 января
Генерал боится, что я увлекусь телевизором. Т. е. отвлекусь от Китая. От Никсона[103]. (Я ведь «такая эмоциональная»!)
— До вашего Китая с Никсоном еще три недели[104].
— Зато какие, — сказал генерал.
Я его успокоила:
— Мы с Никсоном будем смотреть одни и те же передачи. Уж он-то своих американцев не пропустит. Там их, знаете, сколько?[105]
— И Киссинджер, — сказал генерал. — Он тоже будет смотреть.
Спросил, что я думаю о нашей хоккейной сборной.
Думаю, что будет золото.
И он того же мнения.
Серебряные медали наверняка чехи получат. Будут грубо играть. Генерал болеет против. Он больше за финнов и шведов. Шведы, наверное, бронзу возьмут[106].
Американцы тоже могут войти в четверку.
Просил обратить внимание на Роднину[107]. «Наша надежда».
Вспомнил о сувенире:
— Что же это я вручить вам забываю… Держите. На память о событиях в Бангладеш.
Первая бангладешская марка. Изображен тот самый Муджибур Рахман — в очках. Лоб открыт, большой нос. Темные с проседью волосы, усы.
— Вашими молитвами, может, только и выжил, Елена Викторовна.
Ну почему он всегда пошлости говорит? Я хотела насчет молитв, но промолчала, сдержалась.
И потом, в судьбе Муджибура лично я, насколько помню, участия не принимала. Он сам.
Насколько помню и насколько способна отдавать отчет себе — хоть в чем-то.
29 января
Занятия на дому. Приходил Т. Т., китаевед (с лицом гипертоника), седой — из отставных. Автор каких-то статей о Китае — под псевдонимом. И как мне рекомендовали, большой знаток Востока.
То, что знаток, — никаких сомнений. Умеет писать иероглифами. Показывал. Удивительно разговорчив.
У него задача такая — пропитать меня китайским духом.
Сколько-то лет жил в Пекине. Жил и служил. Говорят, был в охране Мао Цзэдуна. Только я не поняла кем: переводчиком?
Рассказывал, как ловил черепах на удочку. Рыбак. Но я предупреждена: он и приврать может.
А говорит интересно — заслушаешься.
Я ведь о Китае ничего не знаю.
А кто знает?
Володька не знает.
И Никсон не знает, и Киссинджер.
Никсон боится Китая — еще больше, чем мы.
И уважает — с испугу.
Еще бы не бояться! Что же это за страна такая, где яйца обмазывают глиной и месяцами выдерживают в земле? Где продают их, яйца, на вес, а не поштучно?.. Где едят собак, и, хуже того, крыс, и, хуже того, крысиных зародышей, гадость какая, в особом соусе?![108] И называют все эти кушанья красивыми поэтическими именами?!. Что такое жареный бамбук? Он ел. Что такое трепанг? Он ел. Почему они пренебрегают мясом? И что это за рыба, если она сладкая?
А суп из ласточкина гнезда?
А консервированные скорпионы?
Он говорит, что, если съесть скорпиона, не будут досаждать комары[109].
Спасибо. Увольте.
Я, конечно, уважаю чужие вкусы и по любознательности своей сама бы попробовала какой-нибудь кислый бульон, прозрачный, как стекло, и без единого колечка жира, и все-таки от народа, соорудившую такую фантастическую стену на тысячи км и еще недавно считавшего за благо всем женщинам поголовно уродовать ноги, — вот уж не знаю, что от него ожидать.
А Никсон опростоволосится.
Мы его раскусим.
3 февраля
Видела открытие Олимпиады[110].
Ничего. Зрелищно.
Был парад. Греки шли первыми. Можно подумать, они древние греки.
Далее по алфавиту.
Смотрела, кто как одет. Самое интересное.
Австрийцы — в чем-то тирольском таком. А бельгийцы шли в шапках, почти как у нас — в ушанках, и сапогах довольно симпатичных, кажется, на меху. Испанцы — в испанском (в пончо, нет?). Французы были в черном — во всем! — черные брюки и черные, ниже колен, пальто, и ботинки тоже черные — почти как шпионы — все строго, даже слишком строго. Восточные немцы в меховых поддергунчиках были. Наверное, это очень изящно, только с нашими не сравнить. Шубы с воротниками — у нас. Мне захотелось тут же надеть. Мою.
Японский арбитр давал торжественную клятву судить честно.
Сегодня же японцы проиграли чехам — 2:8.
Что и требовалось доказать.
4 февраля
Американцы обыграли канадцев. 5:3.
Никсон будет доволен.
5 февраля
А я и не знала. Рассматривался вопрос о целесообразности нашей разлуки. До месяца.
До месяца — до Никсона[111].
«После разлуки не ведаешь скуки»[112].
Ну, допустим, со мной Володька скуки никогда не ведает. А я если и скучаю — так просто скучаю.
С ним советовались.
Он вежливо доказал «нецелесообразность». Жаль, меня не спросили.
6 февраля
Примерно раз в 200 лет Хуанхэ меняет русло[113]. Потрясающе! Десятки миллионов людей терпят бедствие и что-то там роют, строят, возводят. Каждый раз заново.
При этом в Пекинской опере женщины играют мужчин, а в Шаосинской опере, наоборот: мужчины — женщин[114].
Я Китая боюсь[115].
8 февраля
Пришел Т. Т. Стал за чаем рассказывать про китайскую философию. Чем интересен Конфуций и чем он не угодил нынешнему китайскому руководству[116]. Неожиданно прервал сам себя:
— А почему вы меня не спрашиваете ни о чем? Вам же надо про что? Про любовь. Про это… про секс. В том смысле. Китайский эрос…
— Мне все интересно, — отвечаю уклончиво.
Он перешел к эросу. Как все такое следует у них из их философии Дао. «Тайна облака и дождя». — Я должна знать об этом.
— Да откуда же мне?
Стал охотно рассказывать о девяти настроениях женщины. Смутился на четвертом. Перескочил на шестое. Опять смутился.
— А знаете, у китайской женщины какое самое интимное место?
— Догадываюсь.
— А вот и нет. Щиколотка![117]
— А у мужчин?
Пожимает плечами.
— У мужчин, понимаете, у них везде одинаково…
Повеселела. Слушаю, что еще скажет.
— Вы себе и представить не можете, как у них все там в Китае продумано… в этом деле. Особенно в древности было… Вплоть до подушечек. Такие рогатые подушечки… Запишите, как называются.
— Я запомню.
— Нет, нет, запишите.
И диктует:
— Чу-ех-чен.
Я записала.
— И потом, у них нет ни одной фригидной женщины, такая страна[118]. Они и не знают, что такое фригидность. По крайней мере, мне не попадались фригидные…
— О, — говорю с уважением, — у вас большой жизненный опыт.
— Еще бы. У меня китаянок больше, чем европеек было. В два раза. — Задумался, проверил, пересчитал. — Один к двум, если точно.
— Красивые? — спрашиваю.
— А как же! Китаянки все, как одна… они все красивые…
Вижу: краснеет эксперт мой по китайской любви, так смутился — как мальчик.
— Вы варенье берите, вишневое.
Берет.
— Ну там у нас в Пекине с этим строго было, по правде говоря… По правде говоря, всего две… Две китаянки… Причем здешние, здесь… Одна в Комсомольске-на-Амуре в шестьдесят первом году… А другая под Благовещенском… в шестьдесят третьем…
Прочитав разочарование в моих глазах, добавляет:
— Но и этого много. Больше, чем достаточно. Китаянки везде китаянки.
— А сколько же тогда, — вмешиваюсь беспардонно в личную жизнь, — у вас европеек было?.. если один к двум?.. Одна?
— Ну, я, знаете, вообще-то однолюб. Сорок лет с Еленой Ефимовной живу, ваша тезка, к слову сказать…
— А до Елены Ефимовны никого не было? — Совсем уж я обнаглела, так он заинтересовал меня своей арифметикой.
— Ну, знаете, в семье не без урода… Я ж когда еще с Еленой Ефимовной-то затевал?.. Когда курсантом
был, тогда еще… Она и про китаянок ничего не знает. А! Пусть. Теперь что говорить!..
Забавный дедуся. Выпили мы с ним коньячку.
Он — с большим удовольствием.
11 февраля
Наши наверняка выиграют эстафету[119].
12 февраля
Если восстанавливать с нюансами, то будет примерно так:
— Ленок, ты меня любишь?
— Люблю.
— А партию и правительство?
— И партию люблю. И правительство.
— Но не так, как меня?
— Тебя больше.
— А я ведь тебе намекаю.
— Ну? Я слушаю. Что?
— Видишь ли, радость моя, солнце мое, там им очень кому-то хочется узнать, как завтра сыграют наши с чехами, понимаешь? Счет. Хотя бы раскладку шайб.
— А зачем? Им же будет смотреть неинтересно.
— В общем, да. Но все-таки…
— Подожди… Но ведь у нас в любом случае золото! С нами все ясно.
— А у кого серебро? У кого бронза?.. Чехи могут совсем пролететь. Ты не знаешь, как я сильно тебя люблю. Чехи могут не войти даже в тройку.
— Чехи что-то плохо играют…
— Ты сегодня такая красивая…
— Там не все ясно, у чехов…
— Вот, вот…
Боже, какой у него обворожительный бархатный[120] голос!.. И произносит, начнешь вспоминать, казалось бы, слова какие-то пустые, совсем заезженные, никчемные[121], слушаешь, слушаешь, и уже сама не своя… Да кто ж тебя научил так, Володька?..[122] Сколько вместе живем, а все не могу привыкнуть. И замечательно, что не могу. Не хочу привыкать. Не буду привыкать. Никогда не привыкну.
И не знаю и знать не хочу, потакаю чьему я капризу — с такой легкостью и с такой радостью кидаясь в костер… В схватку кидаясь… В бездну… Дура! Пустые, пустые слова! Заезженные, никчемные, неправильные слова!.. Не пиши, о чем не умеешь!
Говорят, Л. И.[123] страшный болельщик.
Допустим.
Я потом спросила Володьку (прижимаясь к плечу):
— Ну так кто же выиграет, скажешь?
— А ты знаешь сама — наши.
Поцеловал — устало[124].
— А счет?
— А счет не скажу.
И не сказал[125].
Да я и не допытывалась.
13 февраля
Наши выиграли! 5:2!
Я визжала, как ненормальная.
Первым забил Блинов на шестой минуте, потом Михайлов чуть-чуть не забил. Потом атаковали чехи… Штястны — Холик — Недомански… Третьяк стоял на воротах отлично. Володька вскакивал с дивана, кричал, бил себя по коленям, выбегал на балкон поостыть, хотя знал, какой будет счет, а я не знала, но знала, что выиграем! и тоже кричала!
Особенно во втором на нас навалились, но тут Фирсов совершил просто чудо, ударил едва ли не с середины поля и попал в плечо Дзурилле — шайба кверху взлетела, кувыркаясь, — три раза показывали — незабываемо! — и медленно скатилась по спине растерявшегося вратаря прямо ему в ворота!
Дзуриллу они заменили Холечеком, и напрасно, тот Дзурилла лучше играл. Чехи забили только две — Мартинец, Черны. И пять пропустили. Пять! Неужели я все это знала — что пять?.. Драка была. Теперь у них даже бронзы не будет. Четвертое!
А на втором американцы — никто не ожидал такого.
Пусть Никсон порадуется.
Зря, зря нас не взяли. Мы бы там были полезные.
14 февраля
Сегодня за ужином спросил, верю ли я в судьбу.
Отчего же не верить?
Судьба, предопределенность…
В последнее время он часто философствует.
А вот если бы узнать все заранее…
— Все — это что?
— Самое главное…
— Это нам не дано.
— Нам — не дано? Кто сказал?
— Я сказала.
Ну так вот, как же быть с предопределенностью? — его волнует. Или то узнавание, если бы оно состоялось, оно тоже было бы судьбой предусмотрено?
Мне такие разговоры не нравятся.
Помню, он мне сказал однажды, что многое бы отдал, чтобы узнать дату своей смерти.
Я спросила:
— С точностью до дня?
— Нет. Хотя бы до года.
— Фигушки, дорогой. Не дождешься.
15 февраля
Учусь есть палочками. Это не трудно. Уже получается.
16 февраля
Пришел с работы в приподнятом настроении.
Вчера американцы отменили ограничения в торговле с Китаем.
Что-то насвистывает. Предвкушает[126].
17 февраля
Утром Володька принял спецобъект, а вечером повез мне показывать.
Посмотрела на Храм Любви, или Павильон Страсти.
Ничего. Впечатляет. Я там буду хозяйкой до конца февраля. Хозяйкой истории.
Все в шелках. На окнах занавески шелковые, на постели шелковое покрывало, и на стенах — шелк, а на шелке — картинки, а на картинках — на некоторых………[127] — просто даже не знаю, из какого музея их раздобыли.
А постель низкая-низкая и широкая-широкая — восточная постель, китайская, все по канону — что длина, что ширина — а в изголовье ваза стоит, чтобы не перепутали направление, потому что зимой, оказывается, полагается головой на север.
На круглом столике лежит веер.
На невысокой скамеечке стоит бронзовый сосуд, похожий на кувшин, как бы кадильница — для окуривания.
Тут же медные блюда для фруктов, но фруктов пока что нет — не принесли.
Зеркала.
Деревянный дракон повис над дверью.
Мы прошли в другую комнату.
Тут уже было не так интересно.
Дань современности. Уголок. Красный, по-нашему.
Красной скатертью накрытый стол — вот и все, что из мебели, — на трон любви совсем не похожий. Нет, не трон — не трон любви. Далеко не трон. Стол как стол. И на нем графин. На стене портрет председателя Мао.
— Мне не нравится здесь. Я здесь не хочу.
Подошла к окну. Снег во дворе. Возле будки ходит охранник. Нас охраняет.
— Будем там, где ты хочешь.
Вернулась назад. Где дракон, и где шелк, и где пурпура цвет.
— Да. Вот здесь.
Легла на кровать.
Зазвонил телефон — в коридоре. Он вышел.
А перина — пуховая — утонула в ней вся.
Слышу Володьку:
— Это я, да, мы здесь. Нет, вполне, даже очень. Вполне.
Распласталась. Раскинулась. Задышала свободно.
Вот сейчас я тебя совращу. Подожди.
— Понимаю, товарищ генерал. Нет, ну что вы. Мы не торопимся, нет…
Трубку как будто рукой закрывает.
— Ну, конечно, потерпим. Да нет, мы подождем. Нет, я все понимаю. Ну, что вы, мы же не дети…
Вот он, значит, о чем.
А я как дура.
Села. Сижу на кровати.
Увы.
Он трубку повесил. Вошел.
— Тебе привет. Завтра привезут благовония.
— Интересно, а где тут подслушивающие[128] устройства? — под ковер заглянула, смотрю.
— Перестань. Это нас не должно волновать. Не думай ни о чем постороннем. Будешь думать только обо мне, и все будет у нас отлично. Обо мне думай. А я все сам знаю. Все.
И вдруг — с испугом:
— Что это? — показал на рогатую подушку.
— Мой император, вот и не знаешь?
— Что я не знаю?
— То чуехчен.
— Как ты сказала? Точу е хчен?
— Чу-ех-чен, — повторила я по слогам.
— Понятно, — сообразил Володька.
18 февраля
Уже поздно: одиннадцать. Он еще на работе.
Все-таки нас решили разлучить напоследок — счет когда пошел на часы.
Не мытьем, так катаньем.
Дураки.
Час назад позвонил.
Повелел спать лечь и увидеть сон про него.
Мой император! Слушаюсь и повинуюсь!
Я увижу тебя, мой император, в форме офицера ВВС США.
Ты меня любишь, мой император?
И я тебя — очень!
Линь дунь[129].
19 февраля
Опять ощущение, что кто-то стоит за спиной.
За твоей, Володя.
И некуда деться?..
20 февраля
Ни пуха ни пера, любовь моя!
Гуам[130].
К сожалению, большая часть интимного Дневника Е. В. Ковалевой, относящаяся к так называемой китайской неделе, была уничтожена ею самой. Автор настоящих комментариев располагает несколькими отрывочными бессвязными записями, из числа которых достойными публикации находит следующие.
1
Америка, Америка.
— Возможно, неточное название марша «Прекрасная Америка», исполненного 21.02 в Пекинском аэропорту во время встречи американской делегации премьером Госсовета КНР Чжоу Энь-лаем.
2
Тонкие ломтики.
— Запись, по-видимому, относящаяся к одному из двух банкетов: либо к предельно торжественному 21.02 в Доме народных собраний, на котором президент Никсон признался, что «творимое нами здесь может изменить мир», и к тому же процитировал стихи Мао Цзедуна, либо, что вероятнее, к другому, сдержанно-приглушенному банкету 25.02, в отличие от первого проистекавшему в закрытой обстановке и не транслируемому в США по каналам спутниковой связи. Впрочем, возможно, эта запись кулинарно-бытового характера, не исключено — эротического.
3
Цикада на дереве в ночь длинной луны.
— Несомненно, указание на какой-то эротический прием, к сожалению, до конца не проясненный автором настоящего комментария. Примечательно, что в бытность его брака с Е. В. Ковалевой ни тот ни другой в повседневной супружеской практике китайскими эвфемизмами не пользовались.
4
23. Среда.
— Лишь таким образом, без каких-либо поясняющих записей отмечено 23 февраля 1972 года, действительно среда, причем праздник, широко отмечавшийся в СССР как День Красной Армии. Насколько известно автору настоящих комментариев, оба супруга в этот праздничный день выпили с разрешения Руководства Программы некоторое заранее установленное количество рисовой водки. 23 февраля состоялась важнейшая, третья по счету, конфиденциальная встреча Никсона с Чжоу Эньлаем, а также велись в обстановке чрезвычайной секретности переговоры госсекретаря Ч. Роджерса с министром иностранных дел Цзи Пэнфэем. Информация, полученная через Е. В. Ковалеву, и в том и в другом случае оценивалась 42 баллами по шкале, принятой в Отделе, и имела для судеб страны стратегическое значение.
5
Юню.
— Возможно, имя неустановленного лица китайской национальности. Более вероятно, Юн-Ю — древнекитайский термин, обозначающий сексуальный союз. Владение Е. В. Ковалевой терминологией китайской философии было, мягко говоря, неудовлетворительным. Но, может быть, юню — эвфемизм, форма русского самодеятельного глагола юнить? «Я тебя юню». — «Ты меня юнишь?» — «Юню».
6
Л.
— Расшифровке не поддается.
7
Бывает.
— Темная запись, вряд ли характеризующая В. Ю. Волкова с сильной стороны, по крайней мере, в каком-то конкретном эпизоде (что, впрочем, не умаляет его заслуг в дни и ночи китайской недели).
8
Р З В Л Т.
— Не Рузвельт ли, Франклин Делано, американский президент в 1933–45 годы? Возможно, занесено по недоразумению.
9
Цвет нефрита, источник.
— Запись, на первый взгляд, эротического характера, особенно если учесть распространенные в Китае выражения типа «нефритовый стержень», «нефритовые врата» и т. п. Вместе с тем, как любезно сообщил автору комментариев китаевед Н. В. Петров (за что в соответствии с представившейся возможностью ему выражается глубокая благодарность), Нефритовый источник — это одна из достопримечательностей Ханчжоу, города с населением в 1972 году порядка полутора миллионов жителей (и более трех миллионов — к моменту данного комментария). Как раз 25 февраля, в субботу, Никсон и Чжоу Эньлай посетили Ханчжоу для отдыха.
10
кинг конг
пинг понг
конг кинг
понг пинг
— Загадочная запись, несомненно, исполненная глубокого эротизма и, кроме того, побуждающая в контексте развития американо-китайских отношений к дополнительным ассоциациям. Кинг-Конг — гигантская человекообразная обезьяна, будто бы обитающая в джунглях Индо-Китая, похотливый самец, похищающий девушек, продукт необузданной фантазии голливудских ремесленников. Что же до происхождения названия популярной спортивной игры пинг-понг, то вопреки широко распространенному заблуждению оно, бесспорно, не китайское, а, наоборот, английское, хотя именно китайским внешнеполитическим инициативам обязано опять-таки, видимо, английское по происхождению словосочетание «пинг-понговая дипломатия». Имеется в виду серия свое образных жестов доброй воли, начало которой было положено пекинской стороной неожиданным приглашением в апреле 1971 года американских спортсменов для участия «в дружеских мачтах» в настольный теннис. Скажем более, название «пинг-понг» есть не что иное, как звукоподражание, точнее, подражание характерному звуку прыгающего по деревянному столу легкого полого шарика — факт, между прочим, отмеченный в соответствующей статье Большой Советской Энциклопедии. С другой стороны, сознательное подражание крику птицы, например, перепелки («Хун, хун, хун!») или пятнистошеего голубя («Шан, шан!»), по свидетельству
некоторых исследователей тайных учений Востока, дает возможность непредубежденной жрице экстаза «направлять любовные виды энергии по значимому пути». (См. Ник Дуглас, Пенни Слингер, «Алхимия экстаза», СПб., 1995. — С. 247).
11
Скучновато.
— Констатация.
12
Л. Л. Л. Л. Л. Л. Л.
— Расшифровке не поддается.
13
Всегда соглядатай.
— Темное место. Не находит ли здесь уникальная деятельность Е. В. Ковалевой причудливое соотнесение с традицией изображения постороннего наблюдателя на классической китайской эротической миниатюре, характерные образцы которой, как видно из Дневника, украшали стены спецобъекта, изысканно оборудованного для рассматриваемых исследований?
14
Е + В = Л.
— Свидетельство о досадном инфантилизме Е. В. Ковалевой.
15
И я хочу в Ханчжоу.
— Естественное стремление. Ханчжоу — курортный город.
16
Устала.
— Констатация.
17
Спать!
— Потребность утомленного человека, пожалуй, не нуждающаяся в особом комментировании.
28 февраля
Благодарили.
Спросили, чего я хочу. Хотела сказать, ребенка. Но не сказала. Сказала:
— Выспаться.
1 марта
Встала после одиннадцати. Потом — в Отдел. Обсуждалось коммюнике. Ничего даже слышать не желаю ни о какой гегемонии[131].
Опять благодарности. Корзину роз подарили. Как балерине.
Кстати, о балете.
Иду завтра в Большой. С Володей. Он терпеть не может балет.
На «Дон Кихота»[132] идем. Пусть просвещается.
«Отдыхать». Но и не только.
Задание!
Вот какие мы нарасхват…
Там будет некто с высокой энергетикой. Гость. С необыкновенно высокой. К тому же высокопоставленный. А кто такой — пока секрет.
Заинтриговали, одним словом.
В антракте меня к нему подведут, рядом поставят и представят как видного борца за мир и равноправие женщин. Далее, по идее, он должен будет пожать мне руку, а я при этом что-то почувствовать. Тут меня и отведут в особую комнатку, где я быстренько расскажу нашим специалистам о своих необыкновенных ощущениях. Услышу ли гром, увижу ли молнию, вспомню ли детство, похолодеют ли ноги…[133] А муж мой будет в зале сидеть и ждать с нетерпением. Надеюсь, градусник мне ставить не будут.
Надоели опыты.
Бред.
Парапсихология.
Балета хочется.
Без пяти двенадцать. Спать. Спать.
2 марта
Не держу руку на пульсе времени, а то бы уже вчера поняла.
Муджибур Рахман, шейх — вот мой харизматик. А я еще утром гадала, чьи это флаги вывешены?[134]
Нет, мне от него никуда не деться — достал, прилетел. Скоро ночью приснится мне этот шейх, и буду я излагать свой провидческий сон в форме объяснительной записки.
Днем с ним встретился Брежнев. Балет — вечером.
Володька не хотел идти, ворчал. А я была наэлектризована, как ненормальная. Надела олимпийскую шубу.
К служебному входу подвезли, там уже было все оцеплено, нас пропустили по «вездеходу»[135]. Встретили генерала на лестнице, он загадочно улыбался.
Генерал сидел в партере, нам же досталась ложа во втором ярусе. Ну а шейх вместе с Косыгиным и Громыко, естественно, в центральной, в правительственной. Там еще был Полянский[136].
Исполнили гимны — бангладешский и наш. С этого и началось. Подняли занавес.
Мне спектакль понравился.
Правда, Володька крутился все первое действие — не то от скуки, не то от ревности. Я иногда поглядывала на шейха, он смотрел очень внимательно. Еще бы, поди, в Бангладеш у них нет балета. Или есть?[137]
Что сказать о Муджибуре Рахмане? Роста он невысокого, черноволосый, в очках, театрального бинокля что-то я у него не припомню, может, не дали, чтобы не напоминать о слабом зрении? А может, не полагается по протоколу. Приятное открытое лицо, на той марке он выглядел посуровее. Не знаю, как насчет энергетики, на расстоянии не очень чувствовалось, но все же в этом есть что-то такое, когда недалеко от тебя сидит человек, еще недавно приговоренный к расстрелу и уже многими считавшийся расстрелянным. Его спас тюремщик.
Наступил антракт. За мной пришли. Володька пожелал ни пуха ни пера. Я к черту послала. Повели меня в гостиную за центральной ложей. Вижу Косыгина, вижу Рахмана. Беседуют. Громыко ко мне подошел:
— А… это вы?
И подводит меня к шейху как ни в чем не бывало.
Я даже не поняла, что он сказал. Догадываюсь, что как будто знакомит.
Сама не знаю, кто он, гость: «товарищ» или «ваше превосходительство»? Мы еще по дороге с Володькой спорили, есть ли у него гарем[138]. Он же шейх, мусульманин. А если шейх, почему тогда премьер-министр? Да еще и лидер крупнейшей партии?[139]
А он берет и целует мне руку. И лицом светится. Поцеловать руку — это посильнее, чем просто пожать. Я тронута. Но сказать, что меня током ударило, будет преувеличением.
— Господин премьер-министр находит спектакль великолепным, — сообщает переводчик специально для меня предназначенное.
Не за балерину ли они меня принимают?
— Я счастлива, что нашему высокому гостю понравился русский балет.
В ответ — любезная улыбка.
Вот и вся встреча. Меня уже вывели.
— Ну как?
— Никак.
— Совсем никак?
— Абсолютно.
— Нет, подождите. Что-нибудь да было…
Я решительно направляюсь в сторону нашей ложи.
Догоняет генерал:
— Ну как?
— Абсолютно никак.
Меня злость берет. Почему это их Муджибур Рахман с высокой энергией, а наш Косыгин — с простой, с невысокой? Или тот же Громыко, он в молодости ого-го красавцем был, я видела фотографию, это он сейчас так скукожился!.. Почему же Рахман Муджибур?.. А не Громыко? А не Косыгин?
Не Фидель Кастро, в конце концов, с которым меня так и не познакомили?!
Села на место. Тут уже мой:
— Ну как?
— Ты лучше, — ответила я.
Стал свет меркнуть. Музыка объяла нас.
Больше он не вертелся.
Я смотрела балет до злости веселая[140].
8 марта
Напугал.
Слово за слово, о смерти заговорили. (Ночью — в постели.) И вдруг спрашивает:
— А ты бы могла представить меня в гробу?
Я встала и включила свет.
— Слушай! И не пытайся! Будешь приставать — напишу рапорт[141].
Смеялся[142].
1 июня
— Володя, ты слишком любопытный.
Действительно, зачем ему это надо? Чтобы смотреть смерти в лицо? Но ведь это глупо, по-моему.
— Да нет, я не хочу когда. Зачем же тебя расстраивать?.. Но хотя бы от чего? От пули? От болезни? Или попаду под трамвай? Тебе-то самой не интересно разве?
— Нет. Нисколько.
— А мне так да. (Обнимая.)
— В другой раз, — говорю.
— Завтра? — на ухо (нежно).
Вкрадчивый ты мой… Я сказала:
— Отстань.
2 июня
Костя[143] рассказывал, как он сдавал науч. коммунизм.
Ему достался билет «Основные функции семьи при социализме». — «Вы женаты?» — спросил экзаменатор. «Да, женат». — «Очень хорошо. Отвечайте». — «Основная функция семьи при социализме, — ответил Костя, — как и при капитализме, это деторождение». Экзаменатор был стар, сед, он много пережил на своем веку, многого наслушался, он устал и не хотел думать ни о капитализме, ни о социализме, ни о коммунизме (почему-то я таким вижу этого экзаменатора), он только спросил: «У вас есть дети?» — «Нет». — ответил Костя. «Тогда — четыре».
Я счастлива. Я счастлива на «четверочку».
Но я счастлива.
На «четверочку».
Но я счастлива!
До полного счастья — тебе — не хватает…
Да, не хватает.
Если есть в природе «полное счастье», то не «полное» — счастье ли это?
Но я счастлива, счастлива, счастлива!
На «четверочку»[144].
Через час-другой, максимум третий,
его будущая супруга
сделается наконец вдовой,
ибо Волков Владимир Юрьевич,
в эту ночь снедаемый необузданным любопытством
относительно собственной
и, как теперь мы заметим, незавидной судьбы,
непременно скончается,
то есть умрет,
в нарушение всех графиков и инструкций
в несанкционированных объятиях
Е. В. Ковалевой.
Последнюю страницу очередной, далеко еще не последней главы нашей необыкновенной истории можем справедливо считать перевернутой.