Тревожный май 72-го. — Предчувствие глобальной проверки. — Москва ждет Никсона. — Кто спустит курок? — Выстрел по ту сторону океана. — Мои меры предосторожности

В середине мая 1972 года после недельной вынужденной абстиненции, вызванной командировкой в Евпаторию для проверки готовности южной лаборатории к летнему сезону, я, слегка отдохнувший, возвратился в Москву.

Думал снова уйти с головою в работу.

Похоже, однако, моему энтузиазму был положен предел.

Что-то на службе случилось. Что-то произошло нехорошее. Я это сразу почувствовал, стоило мне только миновать последний пост. Навстречу по коридору шел капитан А. Ф. Дегтярев из второго подразделения. Увидев меня, он вдруг ускорил шаг, как-то неуклюже, прямо-таки отвернувшись почему-то в сторону, невнятно поздоровался со мной и прошел торопливо мимо, даже не задав ни одного вопроса, хотя бы и для приличия. А ведь я все-таки возвратился с юга. Посвежевший и загорелый!..

Был понедельник, но все исследования отменялись ввиду профилактической проверки оборудования. Такого по понедельникам никогда не было.

Сослуживцы встретили меня на редкость сдержанно — разговор не клеился, рассказ мой слушался без внимания или не слушался вовсе, и по некоторым проявлениям групповой тревоги я понял, что проверка, пожалуй, угрожает не приборам, а нам.

Коллективное беспокойство, как и все на Земле, имеет причину. А есть еще первопричина. В нашем случае это: ошибка, срыв или даже провал.

Что же именно?

Срыв?.. Ошибка?.. Провал?..

О предательстве я боялся подумать.

Терялся в догадках. На мои осторожные, продуманные и взвешенные вопросы никто не ответил прямо.

Рабочий день худо-бедно прошел. Майор Веденеев предложил подкинуть до дома. Он владел «жигулями» первой модели, прозванной позже в народе «копейкой», что, по-моему, несправедливо — ручная сборка и фиатовский карбюратор, импортируемый из Италии, уверенно давали фору всем последующим моделям этого автомобильного семейства. «Копейка», отнюдь тогда не дешевая, трогалась резво с места, как бы шутя, легко набирала скорость, она была фавориткой наших дорог, еще не испытавших на себе нашествия иномарок, на ней лежал, сказал бы я, если можно так выразиться, «веселый отсвет зари социализма развитого», как написал один полудиссидентский поэт совсем по другому случаю.

Вопреки моему ожиданию, майор Веденеев всю дорогу молчал, даже когда я с ним разговаривал, и, лишь когда пересекли Садовое кольцо, произнес негромко и неожиданно:

— По-моему, у него будут проблемы.

«У него» — это у Никсона. Я понял сразу.

22 мая президент США Ричард Никсон должен был прилететь в Москву. Ожидалось, что будут подписаны Договор об ограничении противоракетной обороны, Основы взаимоотношений и другие важнейшие документы. Москва готовилась к встрече. Ремонтировались дороги, подкрашивались фасады домов, мылись окна. Дефицитные в то время продукты (зато относительно недорогие) должны были появиться в роскошном изобилии на витринах продовольственных магазинов по ходу движения бронированного автомобиля, сопровождаемого почетным эскортом. Даже продавщицы мороженого — одним словом, мороженщицы, не знаю, как это переведут на английский: мо-ро-жен-щи-цы — получили новые элегантные фартуки и нарочно сшитые к «американским дням» шапочки невиданного фасона.

Никакими «представителями общественности» — с флажками или без — наш Отдел, понятно, не занимался. У нас были свои задачи.

— А ведь будут проблемы, — повторил Веденеев.

Мы ехали по Новослободской. Он вез меня дальним, слишком дальним путем, значит, хотел сказать очень и очень важное.

Вот уже больше недели по Москве распространялся нехороший слух о готовящемся покушении на Ричарда Никсона. Пожалуй, я написал не вполне удачную фразу. Слово «покушение» для данного случая излишне содержательно. Но и глагол «распространялся», признаю, не очень уместен. Как и само слово «слух»… Качественно это было нечто иное. Возникая в каждой отдельно взятой голове, оно складывалось в общее мнение представителей всех социальных слоев. «А что, если вдруг?» — думалось многим само собой и не в последнюю очередь представителям наших структур, включая майора Веденеева и не исключая меня, хотя, с другой стороны, кому, как не нам с майором, отлично известно, что само собой никогда и ничего не думается?

Насколько я осведомлен сейчас, никаких неблагоприятных оперативных данных по вопросу безопасности Ричарда Никсона в адрес за нее ответственных не поступало; но настолько же я этого не знал тогда, будучи привлеченным к отдельному направлению научно-поисковых работ и будучи всецело ему отдающимся. Не сообщила ли Е. В. Ковалева чего-нибудь экстраординарного? — думали мы и почти скороговорочно задавались трудновразумительным для посторонних вопросом: не напророчествовала ли? — и вопрос не был праздным. То, что с января В. Ю. Волков прорабатывал через жену американскую тему, мы знали наверняка. Иного и быть не могло: в США лихорадочно готовились к новым выборам.

Мы допускали, что информационная сложность гипотетического сообщения могла затруднить необходимую доработку, — времени на детализацию не оставалось, Елена Викторовна все-таки человек, — но нам, что нам ожидать хорошего, рядовым солдатам смежных направлений, от расширительного толкования ее информации перестраховщиками из кадровых интерпретаторов? Может быть, источник опасности действительно обнаружен, локализован и взят под строгий контроль?.. Кто знает, не тянутся ли тогда нити заговора в недра нашей системы?.. Не проходит и года, чтобы у нас не разоблачили шпиона… Уж больно подозрительно заважничал В. Ю. Волков, держится со всеми гоголем, будто что-то он выведал, что-то узнал… — интересно что? И кто разрешил?.. А может быть, он уже сам ничего не знает в силу прогрессирующей атрофии чувства реальности, нет? И не возникло ли у него, если да, проблем с Е. В. Ковалевой? И не докатилось ли тревожное эхо невразумительных сексуальных реакций до политического руководства страны?.. Накануне визита?.. А у нас не готовы дублерши!.. Так что же нас ждет?..

И не ждет ли нас то, чего мы сами не ждем?

Пертурбаций не надо! Никто не хотел.

— Будь бдительным, следует переждать время, — сказал, сбавляя скорость, майор Веденеев. Я знал, чем он озабочен. Вчера вечером, сдавая в «секретку» свой номерной чемодан с дежурными записями по ходу экспериментов, он опечатал его, как и полагается, лично. Утром же получил с печатью режимной группы. Ночью заглядывали. Первый признак приближения глобальной проверки.

Мы подъехали к дому.

— Время покажет, — сказал я в тон Веденееву, желая подбодрить его.

Пожал ему руку. Он улыбнулся:

— Продержимся, друг.

Я вышел вон из машины.

Был чудесный майский вечер. Пахло тополиными почками. Дул ветерок. Влюбленные парочки сидели на скамейках. Над всей Москвой безоблачное небо! Скоро зацветет сирень.

Я смело вошел в подъезд. Посмотрел на часы и нажал, как обычно, решительно обычную кнопку пассажирского лифта. Не сомневаюсь, в этот момент и раздался первый выстрел, а за ним четыре еще. Он упал на асфальт.

Свершилось оно, покушение! Но не у нас, а в Америке! И не на Никсона. А на его конкурента.

Дж. Уоллес, губернатор штата Алабама, тяжело раненный психопатом, выбыл из предвыборной борьбы, словно ее и не было, а ведь тот несчастный безумец, напомню тем, кто забывает Историю, мечтал ни много ни мало застрелить Никсона!

Так вот на что указывала Е. В. Ковалева!

Ответственные за безопасность московской встречи смогут вздохнуть полной грудью спокойно!

А мы? — ответственные за другое?

О случившемся я узнал перед сном, когда поймал «Голос Америки».

Меры предосторожности уже были приняты мною. Я счел благоразумным, придя домой, сжечь все письма ко мне моей бывшей жены, их было одиннадцать. И хотя они не имели никакого отношения к предстоящему приезду Ричарда Никсона, это не было целиком лишено смысла.

Ибо утром действительно началась проверка. Меня вызвали к начальству.

В нашем Отделе, как оказалось, произошло ЧП.