"А я и не мог бы свернуть работу, — сказал Иван Тарасович. — За селекцию леса взялся народ. А когда народ берется, он доводит дело до конца и не слушает ни Роговых, ни Кондратенковых".
Пожалуй, Иван Тарасович был прав. Народ всерьез взялся за лесные породы. Это почувствовалось как-то сразу. Так бывает у строителей плотин. Долгие годы возводят они земляные насыпи, бетонные камеры и водоотводные каналы, месяцами копят воду в водохранилищах, но вот настает день пуска, открываются ворота шлюза — и слово берет вода, гудящая, клокочущая, пенящаяся. И она уже сама, без участия строителей, крутит турбины, зажигает огни, плавит металлы… Так и труд Кондратенкова: его слова, письма, брошюры накопили народную энергию, а теперь она пошла в Ход, и строителю оставалось только направлять поток.
Первыми были безымянные сталинградские комсомольцы. Эти ребята действительно сделали важнейшее открытие. Как известно, сталинградцы взяли обязательство посадить лесную полосу за три с половиною года вместо пятнадцати лет. Сталинград нуждался в большом количестве материала для посадки. В свою очередь, и Кондратенков послал туда из своего зауральского питомника партию черенков. И вот, желая как можно скорее вырастить деревья, сталинградцы привили присланные черенки на местные растения. Из полусотни опробованных подвоев лучшим оказался живучий и засухоустойчивый черный тополь. На следующее лето новый гибрид показал яревосходный темп роста, и сталинградцы сообщили o своей годичной исследовательской работе коллективным письмом, скромно подписавшись: "группа комсомольцев". Позже Кондратенков начал разводить этот гибрид в питомниках и назвал его в честь своих корреспондентов "тополь комсомольский".
Так комсомольцы из Сталинграда показали Кондратенкову, что даже он, ярый проповедник народной науки, недооценил силы народа. Первоначально он предполагал организовать работу так: люди на полях отбирают для него, ученого, лучшие растения, затем он, ученый, на своей опытной станции выводит новый сорт и посылает его на поля для проверки. Однако на деле оказалось иначе и лучше. Простые люди колхозных полей вовсе не собирались ограничивать свою задачу пассивным отбором. Они сами интересовались мичуринской наукой и требовали от Ивана Тарасовича конкретных заданий.
Сталинградцы были первыми на этом новом пути. За ними пошли трактористки Голубцовой.
"Посылаю тебе сводку о быстрорастущих, — писала Кондратенкову Дуся. Многие заинтересовались и хотят заниматься селекцией. Напиши, где можно почитать, а еще лучше-приезжай сам".
И Кондратенков снова и снова брался за перо, чтобы писать на Дусину МТС, на Дон и на Волгу, в Молдавию и в Башкирию самыми простыми, самыми понятными словами, разъясняя учение Мичурина.
Девушки-трактористки и сталинградские комсомольцы сдвинули дело с мертвой точки. Теперь не проходило и недели, чтобы к Ивану Тарасовичу не пришло письмо с сообщением о том, что цифры Дуси Голубцовой удалось повторить или превзойти. Быстрорастущие деревья оказались чрезвычайно отзывчивы к уходу. Полутораметровые тополя вырастили агрономы Зайцев и Колесов на Камышинской полезащитной станции, лесотехник Иванов в Хоперском питомнике и колхозник Иванов в Ставропольском крае, бригадир Мария Панченко в Шполянском районе, Алексей Горобец под Одессой и десятки других агрономов, бригадиров, звеньевых и колхозников во всех концах степной полосы. А самого лучшего роста тополей за это лето добился колхоз "Новый путь" в Орловской области. Там были выращены экземпляры, которые за один год поднялись на сто восемьдесят семь и сто девяносто один сантиметр.
Кондратенков получил из этого колхоза два письма. Одно было подписано "звеньевая Люба Крюкова", а другое — "звеньевая Любовь Ивановна Крюкова". Почерк был сходным, даты близкие, и Кондратенков решил, что старательная звеньевая поторопилась послать второе письмо, когда ее зеленый питомец прибавил еще четыре сантиметра. Но, так или иначе, необходимо было посмотреть выдающееся растение, и Кондратенков, не откладывая дела в долгий ящик, на следующий день рано утром сел за руль, а к вечеру его бывалая машина уже добралась до светложелтых полей и широких дорог Орловщины, усаженных редкими, но пышными дубами.
Иван Тарасович увидел своими глазами рекордсменов — их оказалось двое, и познакомился со звеньевыми их тоже было двое: Люба Крюкова — светловолосая, легко краснеющая девушка с решительным голосом, и Любовь Ивановна Крюкова, ее мать, — высокая полная старуха, говорившая слегка нараспев, как народная сказительница.
Колхоз "Новый путь", расположенный в голой, лишенной леса и изъеденной оврагами местности, в этом году энергично взялся за лесонасаждения. Общее собрание постановило за три года закончить посадки полезащитных полос и закрепить посадками овраги. Колхоз специально посылал обоз в Брянские леса за саженцами и семенами.
Звено Крюковой-матери было прикреплено к защитным полосам, Крюковой-дочери — к оврагам. Они упорно соревновались все лето. Самое лучшее дерево было выращено Любовью Ивановной, и, довольная победой, мать все время поддразнивала Любу:
— Мои старухи работали хлеще!
— Подумаешь, четыре сантиметра! — отбивалась дочка. — Просто у вас, мама, земля жирнее.
— Ах, — отвечала старуха, — не земля урожай дает, а люди! Знаешь, как говорят на Украине: "Жито не родится, а робится". Это правда — у меня чернозем, зато у тебя в овраге тень. А в тени дерево само к небу ползет, только успевай ему подсоблять.
"В самом деле, — размышлял Кондратенков, — в тени рост идет быстрее. Всем известно, что картофель, прорастая в погребе, дает многометровые стебли. Нужно будет этой зимой поставить опыты с искусственным затемнением. Здесь можно кое-что найти".
— Ты по-честному сознайся, — продолжала между тем Любовь Ивановна: — девки вы молодые, а против моих старух — ничто. И посадки ваши хуже. И перед Иваном Тарасовичем, ученым человеком из Москвы, вы в грязь лицом ударили.
Бедная Люба краснела, и слезы стояли у нее на глазах, когда она говорила:
— Ну, хорошо, хорошо, посмотрим в будущем году…
В колхозе "Новый путь" Иван Тарасович пробыл три дня. Он обошел посадки, взял пробу почвы и подробно записал, как ухаживали Крюковы за своими питомцами. Любиного рекордсмена он вырыл из земли, закутал в одеяло и повез в Москву.
А в Москве его дожидалось письмо от неведомого садовода Петра Ивановича Щекина.
Щекин еще в школе пристрастился к садоводству.
В колхозе был огромный старинный сад, тысяч на пять корней, и в летнее время Петя не выходил из него по неделям. Окончив десятилетку, он мечтал поехать на садоводческие курсы. Но курсы не состоялись — их отменила война. Щекина призвали в армию. Он попал на Кавказ и оттуда от Моздока гнал фашистов до реки Молочной.
Здесь Щекину не повезло. Однажды в разведке он наступил на мину и, тяжело раненный, попал в плен. Затем потянулись долгие месяцы в лагерях, угроза голодной смерти, каторжные работы, этапы, побеги и встреча с партизанами в чужих горах. Щекин не любил рассказывать о своих скитаниях в чужих странах и, если уж очень у него допытывались, говорил:
"Ну что заграница! Вот в Македонии, например, крестьяне, которые победнее, сохой пашут. Первый раз в жизни видал. Честное слово, деревянная соха, такая же, как в музее".
Он возвращался из плена хмурый, высохший и постаревший. Дорогой все стоял у открытой двери теплушки и жадно вдыхал запах чернозема. А на станциях, если поезд задерживался, он отправлялся куда-нибудь на склад или на боковые пути, где меняли рельсы.
Девушки-ремонтницы пересмеивались: "Товарищ боец помогать пришел. Давно ждем вас, не дождемся. Чай, поработать захотелось, устали гулять по заграницам?" А бригадир — худенький старичок в полинявшей темносиней фуражке с молоточками — сурово цыкал на них:
— Цыц вы, сороки, накинулись на человека!.. А вы, товарищ боец, отдохните после боевых трудов. В этаком простецком деле мы сами справимся.
Щекин закусывал губы. Душа его была полна горечи; он считал, что почет не заслужен: другие добывали победу, а он дожидался ее. Целые месяцы пропали впустую за колючей проволокой. Хотелось отработать потерянное время, и руки сами собой тянулись к лопате, кувалде, мотыге.
— Раз, два-взяли! — заводил бригадир нараспев. — Раз, два-дружно! Раз, два-раз… Е-ще раз!
Тридцатипудовый рельс трогался и с металлическим звоном, грохотом и лязгом мчался по путям. Вместе со смеющимися девушками Щекин бежал перед ним, торопясь, чтобы не потерять инерцию. Ему становилось легче. Наконец-то он дышал родным воздухом, делал нужное дело таскал русские рельсы на русской дороге, по которой русские солдаты-победители возвращались домой!
Щекин приехал в родные места на рассвете, когда воздух был особенно свеж и прозрачен; на бледножелтом фоне зари четко вырисовывался каждый листик, а птицы, сидя на телеграфных проводах, весело чирикали вразнобой.
Дорога от станции в колхоз шла мимо сада, и Щекин, не заходя в село, завернул проведать старых знакомых. Сад уцелел, но был запущен. В колхозе, видно, нехватало рук. Многие деревья подсохли, ветер трепал паутинное кружево мертвых листочков, продырявленных гусеницами, запачканных их белой слюной. Буйная поросль сорняков окружала стволы ценных и нежных пород. Поперек дорожки лежала тачка без колеса, и под ней — ржавая лопата.
— Э-эх! — с сердцем сказал Щекин, сбросил в тачку вещевой мешок и поплевал на руки…
На следующей неделе колхоз утвердил его садовником.
С утра до вечера трудился Ще^ин, сажая, перекапывая, выпалывая, подстригая, опрыскивая, подкармливая. Вскоре старинный сад восстановил свою былую славу. Как и прежде, сюда со всей области съезжались, чтобы получить для прививок черенки местных сахарных сортов. Щеки и украсил сад, устроил цветочные клумбы, расчистил дорожки, посыпал их темножелтым песком, организовал библиотечку и сам, следя за журналами, старался выписывать новые сорта. В этой области, благодаря поддержке обкома, работы Кондратенкова были особенно широко известны. И когда Щекин впервые услышал в сельсовете про Кондратенкова, он написал ему в Москву с просьбой прислать для защитной опушки сада семена быстрорастущих.
Однако Иван Тарасович не смог выполнить эту просьбу.
В ту пору у него не было еще черенков тополя комсомольского, и он ответил подробным письмом, предлагая Щекину самому вывести местную быстрорастущую породу.
"Порода, выведенная в своей области, будет более живучей и крепкой, чем любая, привезенная издалека, — написал Кондратенков. — Чем моложе организм растения, тем легче из него вылепить все, что вам нужно. Так учил нас Иван Владимирович Мичурин. Разыщите семена местных тополей, собирайте их с самых лучших, самых высоких и здоровых деревьев, и обязательно с таких, которые имеют прочную древесину".
В этом письме было двенадцать страниц. Щекин хранил его у себя в особой папке, и, надо полагать, нигде советы Ивана Тарасовича не выполнялись так точно и дословно, как в щекинском саду.
Если в письме было написано: "закрывать щитами в 10.30 утра", можете быть уверены, тополя прикрывались от солнца щитами точно в 10.30, а не в 10.29 и не в 10.31. Если Кондратенков назначал норму полива четыре литра, растение получало свои четыре литра сполна, как из запечатанных бутылок. А если указывалось "в зависимости от погоды", погода учитывалась по барометру, воздушному и почвенному термометру и даже самодельному дождемеру.
Растения пошли ходко. Щекин следил за ними даже с некоторым чувством неодобрения, потому что его основные питомцы — садовые деревья — росли далеко не так хорошо, как эти тополя, посаженные только для ограждения.
И Щекин решил перевести молодые яблони на кондратенковский режим: укороченные дни и ночи, боковое загемнение, обогревание дымом, усиленное удобрение, поливка и все остальное — в точности по нормам письма.
Сначала ничего не вышло, или, вернее, вышло, но далеко не так хорошо, как с тополями. Естественно, яблони требовали совсем других условий, чем лесные породы. Тогда Щекин с упорством настоящего исследователя принялся за поиски того режима, который необходим был для наилучшего роста яблони. В результате, совсем неожиданно для себя, Кондратенков получил известие, где сообщалось о быстрорастущей яблоне. Иван Тарасович был очень удивлен таким непредвиденным оборотом дела. Он не поленился специально съездить к Щекину и целый месяц провел в оранжерее, проверяя шаг за шагом методику садовода.
Сам Щекин позже стал довольно известным селекционером. Но Кондратенкову мало приходилось с ним сталкиваться. Дело народной селекции ширилось, по примеру Ивана Тарасовича, и другие лесоводы начали собирать вокруг себя актив из колхозников. Разобраться в потоке писем с мест было уже не под силу одному человеку, и поэтому Иван Тарасович оставил себе только работу с тополями. Быстрорастущими лиственницами занимался профессор Трофимов из Тимирязевской академии, быстрорастущие сосны взял себе профессор Гаврилов, а дубы и орехи Субботин на Украине. Селекцией же садовых растений руководил академик Щуренков; с ним и работал в дальнейшем Щекин.